Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Глава 10

Следующие дни прошли в лихорадочной суете. В лагере иллирийцев раздавался стук топоров, что могло означать только одно: они спешно сколачивают новые щиты. Менелай стоял на стене, лениво вглядываясь вдаль. Ему было грустно. Статуя, которую ему обещал ванакс – уж слишком большая награда за то необременительное и сытое времяпрепровождение, которое он тут вел. Жаль только, что огромная баллиста так и не ожила. Она сделала свое дело и, судя по кудрявым матерным переливам, с помощью которых общались между собой жрецы Гефеста, восстановлению не подлежала. Там лопнула станина, разбитая серией чудовищных по силе ударов. Зато жрецы, привычно поминая мать, затаскивали на башню какие-то котлы и трубы, о предназначении которых Менелай мог только догадываться. Он слышал, что царь Эней горазд на придумки, да и что наследник Ил благословлен богом Гефестом. И он вот-вот увидит их замысел воочию.

– Скорей бы уже, что ли, – сплюнул со стены Менелай. – Скука вконец одолела. Хорошо, хоть в шахматы поиграть можно. И как мы раньше жили без этого, ума не приложу. Всех развлечений было – у костра языком почесать, самому соврать, и чужое вранье послушать. А теперь гляди, как весело жить стало. И карты, и шахматы, и скачки. Надо будет в следующем году еще раз в Энгоми съездить. Как вспомню… Да и чего бы не съездить? Мраморная статуя посмертно мне, судя по всему, не светит.

Его ожидания оправдались небыстро, целых пять дней пришлось ждать. На равнины Малиды пришли последние роды с севера, и теперь к стене пойдет свежее войско, еще не познавшее страха. Менелай смотрел на них с усмешкой. Ворота в стене, которые северяне будут выламывать, давно уже завалены сзади горой камня. Ни к чему сейчас эти ворота. Никто не пойдет на север, и никого не пустят на юг. А когда нужно посмотреть на лагерь пришельцев, то Менелаю несложно десять-пятнадцать стадиев по горной тропе пройти. Со стены ведь и не видно почти ничего. Она стоит в глубине Фермопильского прохода.

– Идут, царь, – Алкафой, правая рука Менелая, вернулся из разведки. – Большие щиты сколотили. Такие, чтобы многомёт не пробил. Они не знают еще, что эта страсть поломалась…

– На стены! – заорал Менелай воинам и добавил немного тише. – Да надень же ты шлем, олух! Не испытывай любовь богов. Они и так сберегли тебя до седин и позволили увидеть внуков. Когда тебе камень в башку прилетит, что я твоей старухе скажу?

Щиты и впрямь оказались сделаны на славу. Толстые жерди перевязали ивняком и веревками из крапивы, которую нарвали тут же. Веревки эти – дрянь, да только нужны они лишь для того, чтобы дойти до стены. И, судя по тому, сколько воинов идет на приступ, с потерями иллирийцы решили не считаться. Нет у северян времени больше ждать. Нет в их лагере еды. Алкафой своими глазами видел, как свежий покойник пошел в котел оголодавшего рода. Великое это преступление перед лицом богов, а значит, люди уже дошли до самого предела. Такие не боятся смерти, ведь она стоит у них за спиной и дышит в затылок ледяным холодом.

– Пращникам со стены уйти! – скомандовал Менелай. – Вас из-за этих щитов перебьют. Лучники, к бойницам! Эй, слуги Гефеста! – повернул он голову к жрецам. – Вы когда в дело вступите?

– Когда на тридцать-тридцать пять шагов подойдут, царь, – развел руками командир расчета. – Может, и на сорок добьет. Это новая модель, улучшенная. Царевич Ил ее испытать в настоящем бою велел. Полибол мы уже испытали, значит… Теперь вот огнемет испытать нужно.

– Новая модель, ишь ты, – недовольно пробурчал Менелай. – Опять слово непонятное сказали. Я уже стар для всего этого. Хочу помереть спокойно, как мой отец помер… Ах да, его же родной племянник зарезал… Нет, так я помереть точно не хочу. Хм…

Фермопилы в этом месте похожи на кувшин. Когда пройдешь Западные ворота, проход становится широким, а чем ближе к воротам Средним, где стоит стена, тем он уже. Менелай смотрел, как копится народ в паре сотен шагов от него, как выставляют перед собой тяжеленные щиты. И как за ними прячутся лучники и пращники, которые попытаются смести со стены все живое, пока отряд сильных воинов с топорами будет разносить ворота. Не самая худшая задумка. На той стороне явно воюют не дураки.

– О! – удивился Менелай. – У них не только топоры! Они еще и бревно принесли. И даже заострили его. И бронзой обили! У этих голодранцев что, бронза есть? Никогда бы не подумал.

– Ну ты смотри! – удивленно протянул ставший рядом Алкафой, который все-таки надел шлем. – Они за щитами будут прятаться, по стенам бить и этой штуковиной ворота ломать. Ты не знаешь, царь, зачем мы под Троей столько времени впустую сидели? Мы ведь только через полгода до этого додумались, когда жратва закончилась. Или мы дурнее этих ребят?

Менелай поморщился и ничего не ответил. И впрямь, после того как от него сбежала жена, столько всего изменилось… Жизнь как будто понеслась вскачь, топча тех, кто не успевает дать ей дорогу. Нерасторопные гибнут первыми, а потом гибнут те, кто пытается остановить колесницу судьбы, взявшую разгон. Совсем непонятная жизнь началась, быстрая до того, что не поспеть за ней. А ведь до этого все хорошо шло. Так, как испокон веков дедами было заведено.

– Интересно, – пробурчал Менелай. – А если бы я тогда на Крит не поплыл? Тогда, глядишь, и женушка моя не загуляла бы. Получается, и великая война не случилась? Да глупость! Агамемнон, братец мой жадный, все равно нашел бы причину ту войну начать. Хеленэ моя только повод дала. Олово! Проклятое олово всему виной. И богатства Париамы. И пошлины, которые он с наших кораблей брал. Ни при чем тут бабьи капризы. Всем плевать на них.

Его размышления прервал первый шквал камней и стрел, который пробарабанил по каменной кладке. Несколько из них все же перелетело через стену, ранив ни в чем не повинного осла, который привез воду для его войска. Осел заревел обиженно, а воины захохотали в голос. Возница попытался вытащить стрелу, которая впилась в ослиный зад, но упрямое животное никак не давалось. Несчастный осел только истошно ревел и брыкался, не подпуская к себе никого. Он крутился, пытаясь вырвать из зада отвесно застрявшую стрелу, но только клацал впустую зубами.

Узкий проход покрылся воинами, укрывшимися за непроницаемым деревом щитов. Из-за них летели тучи стрел и камней, а защитники со стены им отвечали. Раненых и убитых на стене почти нет, да и внизу их пока немного. Только какой-нибудь пращник, вышедший на простор, чтобы бросить камень, мог поймать стрелу, пущенную из узкой бойницы. Иллирийцы ждали выстрелов жуткого лука, с немыслимой быстротой бросающего копья, но зловещая башня молчала. Некоторая суета там началась, когда к стене подошел немалый отряд, ударивший в ворота тяжеленным бревном. Тут уже шквал камней и стрел стал совершенно невыносимым. Только высунься из-за зубца, как немедленно полетишь вниз с разбитой башкой. Даже шлем поможет не всегда, только если камень по касательной пошел.

– Качай, братья! – услышал Менелай. – Господин сказал, новая крышка котла должна больше давление выдержать. – Еще качай! Еще! Хорош!

Между зубцами башни высунулась длинная бронзовая труба, рядом с которой тлел промасленный фитиль. Менелай, поднявшийся наверх, с удивлением разглядывал выстроенные в ряд бронзовые кувшины и суетящихся жрецов, одетых в шлемы и доспех. Суета закончилась, и после обнадеживающей порции ругани, один из них крутанул какую-то рукоять, а второй повел трубой справа налево, не обращая внимания на летящие стрелы. Эти стрелы могли его поразить только в глаз. Лицо жреца закрывала бронзовая маска, пугающая жутковатым оскалом. Бог-Кузнец не поскупился на защиту для своих слуг.

Из сопла трубы с шумным ревом вырвалась струя жидкого огня, который ударил в строй иллирийцев. Вспыхнула одежда, вспыхнули густые бороды и тщательно расчесанные волосы. Занялись деревянные щиты, в которые жадно вцепилась вонючая огненная смесь. Страшный, утробный вопль раздался под стеной, а Менелай застыл, не веря своим глазам. Десятки горящих людей метались прямо перед ним. Они падали на землю и катались, чтобы сбить пламя. Они бежали в сторону моря и бросались в воду. Только вот добегали до него далеко не все. Со стены полетели стрелы, которые косили орущих от дикой боли людей.

– Второй горшок! – скомандовал жрец. – Качай!

Менелай смотрел, как слуги Гефеста закрутили какие-то рукояти и вылили бронзовый горшок в котел, а потом, приседая, начали качать вверх-вниз какую-то рукоять. На поле боя творилось страшное. Кто-то бежал прочь, кто-то, кого не задело пламя, стрелял из-за своего щита, а отряд у ворот продолжал колотить бревном.

– Смола! – крикнул Менелай, и через считаные секунды снизу раздался еще один вопль. Несколько черпаков кипящей смолы вылили на головы воинов, но стрелы достали смельчаков. Оба они погибли тут же.

– Готово! – отчитались жрецы. – Не идет дальше.

– Ну, Гефест, благослови нас, – командир расчета повернул рукоять, и бронзовая труба изрыгнула еще одну порцию жидкого огня.

Яркая дуга заполнила поле густой вонью, болью и смертью. Она прошла ленивой сверкающей радугой, оставлявшей на своем пути огненный след. Этот след прошел по траве, дереву щитов и телам воинов. Он не разбирал, что находится перед ним. Он одинаково равнодушно разил и мертвое дерево, и живую плоть. Капли огня падали на обнаженную кожу и прожигали ее до кости. Они вцеплялись в ткань и дерево, и уже не отпускали их нипочем, пока они тоже не вспыхивали новым пламенем.

Никто больше не помышлял о битве. Иллирийцы, толкая друг друга, побежали прочь. Они подставили спины, и в эти спины полетели сотни стрел. Лучники больше не скрывались. Они стояли между зубцов, выпуская колчан за немыслимо короткое время. Они били в беззащитные спины, расстреливая убегающих, объятых ужасом людей. Эти люди падали, открывая спины товарищей, и туда тоже немедленно летели стрелы. Это больше не было похоже на сражение, скорее на бойню. Так убивают оленей, которых собаки загнали в узкое ущелье, прямо на копья охотников.

– Великие боги! Вот за это мне памятник обещан? – белыми губами прошептал Менелай, разглядывая заваленное телами поле, где стонали обожженные люди. – Сначала большой лук, разящий знатного воина в доспехе, теперь жидкий огонь, от которого нет спасения. Не хочу так! Это плохая война, подлая. Разве я скрестил копье с другим бойцом? Разве я хоть раз поднял меч? Получается, я теперь мясник, а не благородный царь-воин. А мои враги – скот, а не храбрецы, не уступающие мне в смелости. Неужели меня потомки таким запомнят? Да не приведи боги! Нет чести в такой победе. Как я встречу в Аиде других героев? Как я смогу посмотреть им в глаза? Люди будут смеяться надо мной и плевать на мою могилу.

Его грусть жрецы Гефеста вовсе не разделяли. Напротив, они были очень довольны. Слуги Бога-Кузнеца размахивали руками, живо обсуждая какой-то новый шаровый кран, который туго идет, какой-то лепестковый клапан и исключительные свойства смолы из Сабы, которую не отодрать от тела, пока она не прожжет его до кости. Менелай не слушал их. Да они и не понимал смысла их слов. Ему было так плохо, как не было еще никогда. Он понял, что время отважных воинов, несущихся на колесницах, выставив вперед копье, прошло безвозвратно. Теперь любая чернь, спрятавшись за каменной стеной, сразит потомственного воина, которого с малых лет учили править лошадьми и биться в тяжелом доспехе. Благородный эвпатрид, имеющий тридцать поколений знатных предков, погибнет, а бывший пастух после этого почешет волосатое пузо и пойдет пить вино в таверну. Где справедливость?

– Не думал я, что доживу до такого, – шептал Менелай, глядя на поле, где шевелились смертельно раненые люди. Где стон каждого из них слился в единый, невероятно жуткий вой, от которого тряслись поджилки.

– Прошло время героев, – с горечью произнес он. – Лучше бы я под Троей в землю лег, как Гектор и Ахиллес. Вот их точно будут помнить. А кто теперь добрым словом вспомнит меня? До чего война изменилась! Ни колесниц у ванакса больше нет, ни честной драки один на один. Великие боги! Не дайте опозорить мой род. Позвольте умереть смертью, достойной отважного…

– Царь! А царь! – потряс его за плечо Алкафой. – Там северяне ветками машут, просят покойников похоронить. Я сказал, чтобы забирали.

– Ага, – отмахнулся Менелай, которому было плевать на иллирийских покойников. У него припрятан кувшин вина. Он выпьет его один. Ему нужно смыть горечь, терзающую его сердце.

Северяне убирали тела чуть ли не весь следующий день. Раненых стрелами и обожженных несли на волокушах, которые скребли своими жердями по каменистой земле. Потом понесли убитых и умерших от ран. Менелай, который решил выйти за стену, смотрел со скалы, как воют бабы, как они рвут на себе волосы и царапают лицо. Как разноплеменный народ, занявший долину чуть не до горизонта, копает могилы, куда укладывает тела, подгибая их колени к животу.Как хоронят знать, насыпая курганы. И как совсем уже незнакомые племена, пришедшие с далекого запада, разжигают погребальные костры. Менелай смотрел на эту огромную людскую массу и даже представить себе не мог, как они поступят дальше.

Разгадку он получил всего через пару дней, когда донельзя удивленный Алкафой вошел к нему в шатер и потащил на стену.

– А что это они делают? – изумился Менелай, разглядывая непонятную суету, что развернулась впереди. Сотни людей махали кирками и лопатами, унося корзинами каменистую землю.

– Они копают ров и насыпают вал, – охотно пояснил старый друг.

– Это я и без тебя вижу! – раздраженно ответил Менелай. – А зачем они его насыпают?

– Да если бы я знал, – удивленно посмотрел на него Алкафой, – разве я тебя сюда притащил бы? Запирают они Западные ворота. Только я понятия не имею, зачем им это понадобилось.

– Ничего не понимаю, – бормотал ошеломленный Менелай. – А правда, зачем бы им нас тут запирать? Боятся, что мы выйдем? А почему они этого боятся? По-о-н-я-ял! Да потому что в лагере останется только небольшой отряд. Их этот вал защитит, если мы вдруг им в спину ударим… О-ох! А ну, брат, пойдем-ка еще посмотрим, чего они там делают.

Менелай оказался прав. Лагерь иллирийцев опустел. Большая часть людей или уже ушла, или собиралась уходить. Та козья тропа, что перекрыта башней, для них неприступна. Иллирийцы не нашли ее, а даже если бы и нашли, там, в ущелье реки Асоп пять человек, вставших поперек, остановят целое войско. А его теперь закрывает башня с лучниками и полутысяча пехоты. Да нечего и думать провести там армию. Тут же двинулись десятки тысяч людей, у которых почти не осталось еды. Куда они пойдут? На Элатею они пойдут, вдоль берега реки Кефис, а оттуда на Орхомен и Фивы. Только они еще не знают, что там построена плотина, и долина Кефиса у входа в нее представляет собой озеро. И что тогда? А тогда иллирийцы пойдут на Дельфы, а потом ударят в тыл войску Менелая, обогнув хребет Парнас с запада и юга. И не просто ударят, а попутно разграбят нетронутые области, отрезав ему подвоз еды. Все это спартанский царь понял сразу же. А еще он понял, кто именно поведет этих людей. Племянник Орест, будь он неладен. Отважный воин и искусный охотник, он знает там каждую тропку. И он ненавидит свою родню в Фокиде, которая пыталась выдать его, польстившись на награду от царя царей. Он ничего живого не оставит в той земле.

– Алкафой! – решительно сказал Менелай, когда тщательно обдумал сложившуюся ситуацию. – Ты за старшего остаешься.

– А ты? – удивленно посмотрел на него старый друг.

– Я ухожу, – ответил Менелай. – Пошлем гонца в Фивы. Пусть стратег ведет войско к Дельфам. А я возьму триста своих парней и две тысячи воинов из Фокиды, и попробую их задержать. Я знаю точно, где они пойдут.

Глава 11

Год 17 от основания храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Энгоми. Где-то у западного побережья Тартесса.

Одиссей стоял на берегу и слушал море. Он уже научился чуять его своим просоленным нутром. А еще он научился читать язык облаков. Перед штормом они меняют свой вид. Могут стать похожими на птичьи перья или на длинные нити, а могут и вовсе собраться в низкие тяжелые кучи, до предела напитанные водой. Он научился чуять волну, которая здесь была совсем не такой, как у берегов Итаки. Тут может появиться длинная свинцовая зыбь, и тогда есть несколько часов, а то и дней, пока ураган доберется до этих мест. Могут появиться другие волны, короткие и злые, с множеством пенистых барашков. Тогда времени куда меньше. Одиссей научился бояться прозрачной дали, которая открывалась в море перед штормом, запаха прелой зелени и стай крикливых птиц, спешно несущихся к берегу. И это новое знание не раз спасало ему жизнь, потому что шторма здесь куда сильней, чем в море, которые люди на востоке по незнанию называют Великим. Лужа это по сравнению с Океаном, ленивая, спокойная лужа.

Тот совет, что дал когда-то царь Эней, оказался поистине бесценным. Они с Тимофеем замирились. Он обручил своего сына Телемаха с одной из царевен Иберии. С той, у которой заплетено две косы. И с тех пор, слава богам, между ними не было войн. Зато битв с людьми севера было предостаточно. Племена гор шли к побережью, где люди жили куда более сыто. Не сравнить с нищими плато, где даже бараны шатались от голода.

Рыба! В ней, как и сказал Эней, оказалось спасение. Дважды в год они били в Проливе тунца, а в другое время уходили в море целым флотом. Непривычно большие невода, напоминающий кошель столичной модницы, оказались страшно уловисты. Целые косяки попадали туда порой, да так, что его люди иногда вытащить не могли свою добычу. Сети не выдерживали подобной тяжести.

А еще здесь водилась совершенно невиданная рыба, чудовищно огромная, больше любого корабля. Эней говорил и о ней. Он называл ее кит, но почему-то сказал, что не рыба это, а животное, потому как китеныш питается молоком матери. Только Одиссея не провести. Что это за животное такое, что живет в воде и имеет плавники и хвост? Рыба это и точка. Вот и сейчас он не может оторвать глаз от одной такой. Не самая большая, шагов в сорок длиной, она выпускает фонтаны брызг из своей башки, а потом снова ныряет в воду. Только вот плывет рыбина не в сторону моря, а к берегу. Странно, а зачем?

– Царь! Царь! – испуганно сказал один из воинов, стоявший за его спиной. – Кит прямо на нас идет. Чего ему надо, а? А вдруг проглотит? У него пасть ведь больше, чем у… Да чем у всех!

– И впрямь!

Голос Одиссея дрогнул. Огромная рыбина полным ходом шла к берегу и даже не думала сворачивать. Жуткое это зрелище, пробирающее до печенок, и царь, не боясь показаться смешным, отошел от линии волны на пару сотен шагов. И вовремя. Кит выбросился на берег, пропахав песок огромным телом.

– Глазам своим не верю, – выдохнул царь. – Старики говорили, что эта рыба на берег может выйти, а я смеялся еще. Думал, они из ума выжили.

– О-ох! – выдохнул старый друг Эврилох, стоявший рядом. – Пойдем, царь! Я его потрогать хочу.

Эта рыбина, наверное, просто расхотела жить. Так подумал Одиссей, глядя в огромный, с немалое блюдо, глаз, который немигающе уставился на него. Гигантская рыба скорбно смотрела на Одиссея. Она знала, что скоро умрет, и уже смирилась с этим. Она ведь просто лежала на берегу, не шевеля ни хвостом, ни плавниками.

– Морской бог послал ее нам, – решительно произнес Одиссей, обойдя по кругу огромную тушу и потрогав заросшую ракушками шкуру. – Он знал, что наш народ голодает!

– Съедим? – с надеждой спросил Перимед.

– Само собой, – важно кивнул Одиссей. – Нельзя отринуть дар богов. Это же святотатство. Они разгневаются на нас за такое.

Разделка кита заняла несколько дней, и великой радости царю Тартесса она не принесла. Половина огромной туши оказалась необыкновенно вонючим жиром, а когда добрались до мяса, то и оно оказалось, мягко говоря, средним на вкус. Тем не менее, сетовать на судьбу не приходилось. Мясо раздали беднякам, и они его сожрали за милую душу. А жир оказался хорош для сковороды и ламп, позволив сэкономить оливковое масло, с которым становилось все хуже и хуже. И это заставило Одиссея задуматься. Такую тушу они сетями не возьмут, но можно попробовать добыть дельфинов, которых без счета плещется вокруг кораблей и у берега. Здешние люди говорят, что эти рыбины, достигавшие порой десяти шагов в длину, очень пугливы. Жаль, что он не придал этому значения раньше. Зато теперь он знает, как подкормить свой голодающий народ.

* * *

Рассвет только намечался над морем, но люди уже стояли у воды. Они слушали. Со стороны залива доносилось тяжёлое, мокрое дыхание и непривычно громкий плеск волн. Это пришла стая больших рыб с круглой, как дно котла башкой, и белым брюхом(1). О ней узнали ещё два дня назад, когда она появилась здесь, но держалась в отдалении. Пастухи с холмов видели внизу тёмные пятна, а теперь эти пятна вошли в узкий залив.

Лодки бесшумно столкнули в воду. Гребли тихо, чтобы не спугнуть. Лодки растянулись по дуге, отсекая вход в бухту. Когда дуга выстроилась, старший из рыбаков крикнул – коротко и резко. И тогда тишина как будто лопнула. Гребцы встали и начали бить вёслами по воде. Глухой стук покатился по заливу. К нему добавились крики, свист, улюлюканье и удары камней о борт.

В середине залива тёмные спины дрогнули. Стая метнулась в сторону открытого моря, но там её ждала стена громких звуков и пугающие силуэты лодок. Эти рыбы не любят шум, они бегут от него прочь. Шум – это всегда опасность, а единственный путь вперёд вёл на мелководье – к пологой косе из гальки.

Лодки сжимали круг, а вода вскипела от бестолковой паники огромных тел. С берега было видно, как хвосты бьют по воде, уже не для того, чтобы плыть, а от бессилия. Первые животные коснулись дна брюхом. На мелководье их мощь обратилась против них самих. Они попытались развернуться, но сзади уже напирали другие. Лодки почти вплотную подошли к мели, и гребцы замерли. Их работа закончена, они загнали стаю на мелководье.

Теперь в воду зашли люди с берега. В руках у них копья и крюки. Они действуют без спешки, методично. Удар в глаз, а потом трепыхающуюся тушу волокут на песок пляжа. Вода у берега окрасилась кровью и тут же очистилась волной. Огромные тела, собравшись в немыслимую для себя тесноту, почти перестали биться и легли набок, светлым брюхом к небу. А к ним уже подходили все новые люди с копьями и веревками. И теперь уже волна не могла снова стать синевато-серой, как раньше. Она розовая, а местами багровая. И она окрашивает гальку берега в цвет смерти.

Работа шла до самого вечера. Берег покрылся тёмными горами. Воздух гудел от мух, пахло тёплым мясом, жиром и внутренностями. Рыбаки длинными разрезами снимали кожу, отделяли мясо от сала, складывали его в корзины. Часть мяса закоптят тут же, часть унесут в посёлок для засолки. А потом жир вытопят и зальют в горшки.

Одиссей стоял на берегу и смотрел на багровые волны. Его губы шевелились в благодарственной молитве. Морской бог дал им еще от своих щедрот. Он снова позволил им жить. Что в сравнении с этим пурпур, серебро и золото? Просто глупая суета…

* * *

В то же самое время. Коринфия.

Передо мной ослепительно-белой, немыслимо ровной полосой растянулся Диолк, коринфский волок. Один из самых прибыльных моих бизнес-проектов сверкает свежим мрамором. Три года и огромное количество денег стоила мне его постройка. А еще она мне стоила тысяч косых взглядов и множества смешков за спиной. Исходящие ядом басилеи ахейского мира даже представить себе не могли, что тут можно перетащить что-то крупнее вшивой пентеконтеры, не имеющей палубы и трюма. Пришлось их разочаровать.

Шесть километров мраморного желоба, по которому упряжки волов тащат корабли из Саронического залива в Коринфский, сделали путь намного короче и безопасней. Теперь не нужно для этого огибать Пелопоннес, оставляя у Малейского мыса каждый десятый корабль в счет жертвы Повелителю бурь. Теперь купец из Аргоса или Афин может попасть в Дельфы дня за три. А ведь раньше он мог не попасть туда вовсе.

Узкий перешеек оборудован по последнему слову античной науки, и теперь пошлины за переправу бурным потоком текут в казну Талассии. Хотя нет, уже не текут, капают. Какая теперь торговля. А ведь было время пару лет назад, когда недорезанная коринфская знать всерьез хотела получить независимость, что самим царствовать и всем володети. Я тогда решил, что пара человек повинна смерти, и устранил сепаратизм единственно возможным способом. Вон они, на горе, их истлевшие тела до сих пор любуются с крестов на волок, который они так хотели у меня отжать. Я тогда обиделся прямо, экие наглецы. Я построил, а они купоны стричь собрались. Не перестаю удивляться людям. Логика как наука здесь неизвестна, а потому и решения порой принимаются странные, без учета дальнейших последствий. Вот для напоминания о последствиях я и запрещаю снимать тела с крестов, пока они не упадут сами. Наглядная агитация действует…

– Давай! – орут рядом. – Тащи!

Пузатый гиппогог только что разгрузили, выгнав из трюма коней в порту Истмии, а корабль направили в каменный желоб, рядом с которым терпеливо дожидалась шестерка волов. Этот корабль велик, а потому сюда ведут дополнительную тягловую силу. Я уже послал лучшего всадника на трех конях в Афины, Фивы и к Фермопилам. Я приказал архонтам вести ополчение в сторону Дельф. Здесь меня уже ждет войско Аргоса и Микен. К ним заранее послали голубя. Ополчение Пилоса пойдет своим ходом, подберем их на севере Пелопоннеса, в Эгии. Как хорошо, что тут расстояния микроскопические. По привычным мне меркам, конечно.

Корабль встал в смазанный салом желоб и медленно-медленно поехал в сторону противоположного берега Истма. Он будет там через несколько часов, когда его спустят на воду и загрузят опять. Переправа займет неделю, не меньше, и свои корабли воины потащат сами.

Купеческий корабль покорно ждет своей очереди. Судя по резной конской морде на носу, это сидонец или библосец. Надо же, будущие ливанцы еще трепыхаются. Пурпур кое-как держит их на плаву, но транзитной торговли они лишились полностью. Пока все идет к тому, что Финикия не поднимется никогда. Их города беднеют, а дешевый лес Фракии сильно подкосил торговлю кедром. Зато расцвел Угарит, без следа сгинувший в мое время. Интересно, к чему все это приведет в будущем? Ведь теперь даже я, профессиональный историк, не могу представить себе тот расклад, который возникнет на карте мира после моей смерти.

Табуны коней, безмерно уставших за время пути, всадники ведут за повод. Им нужно размять боевых друзей. Кони сначала идут медленно, лениво, но понемногу жизнь возвращается в их глаза, отвыкшие даже от этого тусклого солнечного света. Они веселеют понемногу, объедая не по-летнему чахлую траву. Я подошел к стоявшему неподалеку от берега платану и сорвал лист. Проклятье! Лист в желтовато-бурых пятнах, и деревья стоят почти голые. Это у нас так, а что творится на севере Европы, даже представить страшно. Там ведь кислотные дожди прошли не в пример сильнее, чем здесь. В Аттике болен весь виноград, кое-где на Пелопоннесе зачахли оливы. Кипр дальше, но и там есть места, где сосны в горах Троодоса теперь пугающе лысые, сбросившие пожелтевшую хвою. Жуткое бедствие обрушилось на наш несчастный мир.

* * *

Кирра, главный порт Дельф – это и не порт вовсе, а просто кусок берега, куда вытаскивают лодки. Наверное, он станет когда-нибудь портом, но пока что это убогая рыбацкая пристань, куда купеческие корабли причаливают с той же частотой, с какой сейчас проглядывает солнце. Здесь и раньше не было ничего интересного, кроме шерсти и масла, а теперь нет и этого. Убогое захолустье, которое еще не стало общегреческим святилищем Аполлона, где прорицает пифия. Аполлон тут еще неизвестен, в Дельфах поклоняются Гее.

Десятки кораблей стоят на рейде, к ужасу здешних жителей, которые на всякий случай разбежались кто куда. Примета верная: если у твоего берега стоит больше одного корабля, то непременно будут грабить, а возможно, даже убивать. Мои корабли вытащили на песок, здесь они располагаются надолго. Команда пока что почистит дно и заново осмолит его. С мостков опять ведут испуганных лошадей, тащат припасы и воинскую снасть. За городом уже копают валы, обустраивая лагерь. Никто не знает, сколько времени мы тут проведем. Скоро там встанут сотни палаток, сшитых из телячьей кожи, сложат очаги и поставят мельницы и кузни. Легион, даже неполный – это огромное хозяйство.

Басилеи Арголиды и отряды афинян и беотийцев, которые понемногу подтягиваются сюда, смотрят на это все открыв рот. Их собственный лагерь скорее напоминает цыганский табор. Там нет строгих линий палаток и улиц между ними. Ну да ничего, мы вам еще покажем настоящую цивилизацию. И даже копать отхожие ямы научим, иначе совсем скоро в лагере вспыхнет эпидемия.

К моему гневу, царь Строфий меня встречать не приехал. Вместо него с колесницы сошла Анаксибия из рода Атрея, сестра Агамемнона и Менелая. Она знает, что укрывала моего врага, но смотрит смело, прямо в глаза. Она седа, и в углах рта залегли глубокие складки. Ей тяжело, но она пытается показать уверенность, которой вовсе не ощущает. Она одета без изысков Энгоми. Простой пеплум до пят и тяжелый пропыленный плащ. Здесь даже цари живут не слишком богато. Ни ремесла, ни урожаев больших. Фокида довольно бедна. Ее цари еще не догадались зарабатывать на том бреде, что несут обдолбанные жрицы, надышавшиеся парами этилена. Но все к тому идет, ведь трещины в земной тверди исправно выпускают ядовитые газы.

– Здравствуй, царица, – сказал я ей. – А почему меня встречаешь ты? Где царь Строфий?

– Мой господин погиб, – щека ее дернулась, искаженная судорогой. – Он исполнял свой долг, как пристало царю-воину. Иллирийцы пытаются прорваться в Фокиду.

– Много их там? – спросил я.

– Да, – коротко обронила она. – Я и не думала, что столько людей может выйти в поход одновременно. Мне сказали, все перевалы через Парнас забиты воинами. Их многие тысячи.

– Где они сейчас? – спросил я.

– Пробиваются через ущелье к городу Криса, – ответила царица. – Амфиссу они уже взяли. Если пройдут Крису, то им нужно будет пройти через ущелье к Дельфам.

– Почему ты думаешь, что они не пройдут здесь? – прищурился я.

– Их ведет Орест, – невесело усмехнулась царица. – Мой племянник знает здесь каждый куст. Дорога на восток отсюда еще тяжелей. Она тянется вдоль берега, и порой нужно идти, прижавшись спиной к скале. Мальчишка с пращой остановит целое войско, а камнепад его там похоронит. Иллирийцы уже знают, что ты высадился здесь. Их разведка наблюдает за морем со скал. Они ни за что не пойдут сюда.