Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Глава 13

Корабли ткнулись в песчаный берег носами, и пехота с веселыми воплями начала прыгать в мелководье, ловя концы, что бросали им сверху. Спрыгнул и я, честно схватив веревку вместе со всеми. В походе все воюют, и все работают. И абордажной командой в бою я тоже командую сам. Такие тут порядки. Царь – первый из воинов. А если он не воин, то он и не царь.

Скрип киля по мокрому песку прозвучал словно музыка. Длинный поход – штука утомительная, а возможность поесть по-человечески и выпить на сон грядущий вселяет в людей немалый оптимизм. Еда два раза в день и ночевка на берегу надоедает быстро, а романтика моря не замечается вовсе. Тут народ вообще не романтичный, а море, когда оно окружает тебя со всех сторон, никакого восторга уже не вызывает.

– Господин! Господин! Это вы? – ко мне подбежал тощий мужичок-лувиец, с жадным испугом разглядывающий царское ожерелье на моей шее. Он одет в одну лишь набедренную повязку и суетливо приплясывает на месте, перебирая голенастыми ногами. Он как будто готов сорваться с места и убежать, обгоняя собственный страх. Отчаянной смелостью нужно обладать, чтобы сунуться к таким, как мы.

– Царь Эней? Да? – спросил он, щеря в умильной улыбке рот. Слева нет двух зубов. А он изрядный забияка, и не подумаешь даже, глядя в овечью тупизну его глаз.

– Ну, я царь Эней, – удивленно посмотрел я на него. – Кто ты такой и чего тебе надо?

– Меня старейшины Талавы послали, – угодливо поклонился мужичок. – Сказали, если с бычьими головами будут корабли, то это значит, сам государь прибыл, Морского бога сын. А головы, вот они. Стало быть, пожалуйте в город, господин. Просим нижайше. Сейчас старейшины выйдут. Одеваются они, государь. Не извольте гневаться, сильно позже ждали вас. Не думали, что до восхода Семи Сестер выйдете из порта. Уважение от нас, значит, господин. Истинный вы сын Бога Морского.

– Лови, языкастый! – я бросил гонцу дежурный серебряный браслет. Он ловко поймал его одной рукой, и я вновь увидел щербатый оскал, который в этот раз должен был означать неописуемое счастье.

– Передай старейшинам, что мы их ждем, – сказал я. – Пусть открывают ворота и встречают как должно.

Тот вновь поклонился и сорвался с места, взбив пыль босыми пятками. Он понес весть в Талаву, жители которой решили добровольно пойти под мою руку.

Со мной три с половиной сотни, по пятьдесят гребцов и по двадцать воинов на борт. Всех их в город тащить нет смысла, да и корабли придется кому-то охранять. Ладно, дождемся, когда хлеб-соль вынесут. Негоже самому ванаксу в ворота стучать. Уважать перестанут.

Надо сказать, горожане не подвели. Пока мы вытаскивали на берег корабли, пока ставили подпорки и приготовили кувшины для свежей воды, из города показалась представительная делегация, разодетая со всевозможной для этой дыры роскошью. Роскошь для Талавы – это наличие сандалий на ногах, туники, перетянутые поясом с кистями и синие плащи, закрывающие одно плечо. Правда, таковых было всего два. Десяток человек лучших людей города остановились в дюжине шагов от меня и поклонились, коснувшись земли пальцами. Что-то они бледноваты. Наверное, это от волнения. Вперед вышел один из двух обладателей синего плаща и заговорил, покрывая берег густым басом.

– Приветствуем тебя, государь. Прими наше гостеприимство. Пройди в город, раздели с нами хлеб и вино.

Я помню его, он приезжал с посольством в Энгоми. Волнуется, бедолага, вон как голос дрожит.

– Я принимаю ваше приглашение, – я важно выставил ногу вперед. – Ведите.

Горожане, кланяясь, как заведенные, пропустили нас вперед, и я в сопровождении небольшого отряда из двух десятков кентархов, кормчих и офицеров пехоты пошел в сторону гостеприимно открытых ворот. Только вот я до них не дошел. Истошный вопль гребцов на берегу заставил меня обернуться.

– Твою ж мать! – только и сумел выдохнуть я, глядя, как море покрывается белыми барашками парусов, вынырнувших неизвестно откуда.

Их было много, очень много, куда больше, чем нас. И они шли дугой, охватывая вход в бухту, ставшей для нас ловушкой. Видимо, они прятались за соседним мысом, а потом вышли на охоту. Так это, получается, нас вели? От самого Угарита вели? Или кто-то нас сдал? Но кто? Ведь кроме Кассандры, ни одна живая душа не ведала, куда именно мы пойдем. Она бы этого точно делать не стала. Ей просто незачем.

Воины забегали по берегу, расхватывая оружие и разбиваясь по командам. А я смотрел на море и думал, пока у меня еще есть время. Минут пятнадцать, не больше.

– Мы еще успеем выйти в море, государь, – хмуро сказал Кноссо, который истощил запас ругательств и на родном языке, и на общем койне. Надо сказать, он тут весьма невелик и примитивен. Это я недорабатываю.

– Не вырваться нам из бухты, – показал я ему на узкий проход. – Ну, утопим по кораблю, а потом завязнем. Ты посмотри, какая дрянь идет. Лохани одна другой хуже, зато много. Они тебе даже развернуться не дадут.

– Пару бирем вижу, – не согласился со мной Кноссо. – Дерьмо, конечно. Валкие очень, и носы у них скорее всего деревянные, медным листом обитые. Откуда у такой босоты деньги на бронзовые тараны возьмутся. Твоя правда, государь, не уйти нам отсюда. Увязнем в бою, а в нас вцепятся со всех сторон и сожгут. Из больше раз в восемь.

– Господин, – дрожащим голосом произнес горожанин в синем плаще. – Может, за стеной укроетесь?

– Да, другого выхода нет, – вздохнул я. – Кноссо, мы город уходим.

– Нет! – побледнел наварх. – Только не это, государь! Не делайте этого!

– Оружие забрать! Корабли сжечь! – заорал я, отвернувшись от него, а у самого сердце кровью облилось.

Это же последняя партия бирем, лучшая их всех. В них учтены все замечания команд, и это их первый большой поход. Я смотрел на разгорающиеся огромные факелы и чувствовал, как тугой комок подступает к горлу, перехватывая дыхание. Сердце давит тупой болью, как будто близкий человек умер, а это его погребальный костер. Я здесь такой не один. Взрослые мужики, не стесняясь, шепчут проклятия и вытирают злые слезы. Тут это не считается чем-то постыдным. Кноссо стоит на коленях и молится, набрав в ладони воды. В его голосе слышна горечь. Он спорит со своим богом, жалуясь на несправедливость судьбы. Он укоряет его, припоминая те жертвы, что принес перед походом. Он даже погрозил морю кулаком, а потом плюнул в волны и помочился, задрав хитон. Невероятный поступок для такого, как он.

– В колонну по четыре стройся! – заорал я. – Бегом!

Матросы выстроились по командам и потрусили в сторону города. Воевать нам не с руки. У меня сотня тяжелой пехоты, а остальные – гребцы, вооруженные кинжалами, луками и копьями. В общем, как боевая сила, мы сейчас представляем из себя не слишком серьезную силу. Те парни, что, мерно плеща веслами, движутся к берегу, от нас мокрого места не оставят. Уж больно их много. У нас только одна надежда: добраться до крепости и отсидеться за стеной. Я уже вижу, как отчаянно машут люди на башнях, приглашая внутрь. Я понял, почему они бегают и орут. Мы прошли только половину дистанции, а в берег уже начали врезаться вражеские корабли, с которых горохом посыпалась пехота. Нас разделяет примерно пять минут неспешного бега. И примерно пять минут от нас до гостеприимно открытых ворот Талавы. Горожане, что нас встречали, уже давно скрылись внутри. Удивительная резвость для таких солидных мужей.

– Успели! – выдохнул я, когда тяжелые створки за нашими спинами захлопнулись с глухим стуком, а запорный брус упал в петли, отсекая нас от сотен жаждущих крови людей. Интересно, а кто это был? Кто смог собрать такую силу?

Я обязательно разберусь с этим, а пока нужно осмотреться по сторонам. Талава – городок крошечный, не больше двухсот шагов наискосок. Каменные дома без окон, сложенные на сухую. Они тесно прижимаются друг к другу, словно овцы в отаре. Жизнь здесь на редкость беспокойная, раз земледельцы сгрудились на холме, опоясанном высокой стеной. Меня зацепило какое-то странное чувство. И вроде бы город пустой, а площадь у ворот окружена завалами из бревен. Зачем? Тут что, ждали штурма? Ждали, что кто-то выломает ворота? А почему они этого ждали? Ответа на свой вопрос я так и не получил, потому что на крышах домов вдруг появились лучники, и я услышал самый страшный звук в жизни воина: звон тетивы и шелест стрелы, разрезающей тугой воздух бронзовым острием. И вот ведь подлость какая. Я смотрю в глаза лучнику, который пустил в меня стрелу, и понимаю, что эту щербатую улыбку я только что видел.

– Да что же тут происходит? – только и успел подумать я.

Стрела чиркнула по бронзе шлема и разочарованно улетела в сторону. Раздался рев кентархов, перемешанный со стонами раненых, и три с лишним сотни матросов укрылись щитами и выставили перед собой копья и кинжалы. Луков у нас немного, но и наши стрелы засвистели в ответ, то и дело находя свою жертву. Ситуация тяжелейшая. Можно, конечно, дать команду и пойти на прорыв. Мы ринемся в последней безумной атаке, пытаясь достать разбойный люд, густо обсевший крыши и баррикады, окружающие площадь. Только шансы победить у нас крайне невелики. Полуголых гребцов, которых здесь большинство, расстреляют в упор и сбросят вниз копьями. Длинные флотские кинжалы, сделанные по образцу германских саксов, тут не помогут. До врага еще нужно добраться. И даже если мы победим, то, обескровленные, останемся один на один с толпой, которая уже подошла к стенам. В лучшем случае нас уморят голодом в осаде, а в худшем – вынесут ворота топорами и ворвутся внутрь. Мы тут в ловушке. Площадь у ворот небольшая совсем, и мы стоим плечом к плечу, занимая большую ее половину. Вокруг меня падают убитые и раненые, и долго нам так не продержаться. А, была не была… Я вышел вперед и, закрываясь щитом, прокричал.

– Выкуп даю! Десять талантов золота! Десять талантов золота, босяки! Ну же!

– Чего-о-о! – мускулистый лохматый мужик, который только что с веселым оскалом пускал в нас стрелу за стрелой, опустил натянутый уже лук, а на лице его воцарилось тупое недоумение.

– Десять талантов золота даю выкуп! – надрывался я, наблюдая, как с каждой секундой поток стрел слабеет все больше и больше.

– Десять талантов золота даю! – в последний раз прокричал я, и на площади воцарилась оглушительная тишина. Даже раненые перестали стонать, пытаясь переварить сказанное мной. Десять талантов золота – это стоимость двадцати пяти бирем, если по египетскому курсу считать. А если по вавилонскому, то ее даже считать не нужно. Сумма настолько чудовищная, что ее осмыслить тяжело для человека, который серебряный обол видит два раза в год. Берега Лукки нельзя называть бедными, они скорее нищие.

– Да что вы его слушаете! – растерянно прокричал щербатый. – Он нам зубы заговаривает! Стреляйте, бездельники проклятые!

– Ты, Хепа, охолонись, – степенно ответили ему лучники. – А то мы и для тебя стрелу найдем. Пусть царь свое слово скажет. Он, конечно, нас законного куска хлеба лишил, и братьев наших рабами сделал, но слово его твердо. Это все Великое море знает.

– Говори, царь! – зло посмотрел на меня щербатый.

И ведь ни следа не осталось от голодранца с дебильноватой улыбкой. Тощий, но сильный мужик с неожиданно умным взглядом смотрел на меня с расстояния в двадцать шагов. Он одет нарядно, и даже с некоторым щегольством. Богатый пояс с серебряными бляхами перетянул синий с вышивкой хитон. А подаренный мной браслет вызывающе блестит на его левом запястье. Это совершенно точно не тот полуголый придурок, который выплясывал передо мной, искательно заглядывая в глаза. Это человек сильный, жесткий и смертоносный, как гиена, которых много в этих местах.

– Я все сказал, – спокойно ответил я. – Десять талантов золота выкуп, и мы расходимся.

– Убейте его, – устало произнес Хепа. – Нам и месяца после этого не прожить.

– Клятвы дам! – торопливо ответил я, увидев, как воины снова поднимают луки. – Именем Морского бога клянусь, что расплачусь честь по чести и не стану мстить за свое пленение.

– Вот ведь… – Хепа озадаченно почесал лохматый затылок, а наконечники стрел снова опустились к земле. – Надо с царицей поговорить и с другими вожаками. Я такое не могу один решить. У нас уговор был.

– Там, за стеной, царица Поликсо стоит? – догадался я, проклиная себя за самонадеянность. – И флот Родоса?

– Она самая, – ощерил Хепа щербатый рот. – Уж очень здешнему люду не нравится, как ты дела на море ведешь, царь. Ты старые обычаи порушил, которые богами нам заповеданы. Мы тебя хотели убить, а если повезет, то быками разорвать, а ты тут такие вещи говоришь. Я должен царице сказать, что ты за себя такой выкуп даешь.

– Не за себя, – поправил я его. – За нас! За всех, кто тут стоит.

– Вон тот, в золоте, – Хепа ткнул в моего наварха Кноссо. – Его отдай, иначе сделки не будет. Мы его на кол посадим. Он, тварь, многих из моего народа извел.

– Не отдам, – отрезал я. – Или делаем по-моему, или никак. Я только мигну, и мы ваши загородки прорвем. Мы поляжем все, но из вас многих перережем. А до тебя, щербатый, я сам доберусь. Детьми клянусь, что не погибну, пока своей рукой тебе глотку не перережу. Так что выбирай, десять талантов золота или бой насмерть. И тогда мой сын мстить будет, пока всех вас до седьмого колена не истребит. На побережье Лукки вместо людей одни черепахи жить будут. В этом я тебе именем Морского бога клянусь.

– У тебя сын мальчишка еще, – озадаченно прищурился Хепа.

– Тебе хватит, – отрезал я и сложил руки на груди.

– Так ты что, за этого критянина умереть готов? – непонимающе смотрел на меня пират, а его люди оживленно переговаривались, обсуждая неслыханные вести.

– За любого, кто со мной, – ответил я.

– И вон, за него? – азартно ткнул Хепа в раненого гребца, который едва стоял рядом со мной. Он был бледен как полотно, в его плече торчал обломок стрелы, а на ногах он держался исключительно потому, что его с боков подпирали товарищи.

– За кого? – повернулся я. – За Диокла? Конечно, готов. Он ведь за меня умрет точно. Диокл со мной три года плавает. И отец его, и братья. Он ранен, но если грести больше не сможет, то как увечный воин получит службу в городской страже и оплату серебром до конца жизни. Или надел доброй земли в Милаванде. Как сам выберет.

Я повернулся к гребцу и спросил.

– Диокл! Если биться больше не сможешь, в стражу пойдешь или на землю сядешь?

– Мы еще повоюем, государь, – улыбнулся парень бледными губами.

– Вот! – поднял я его здоровую руку вверх. – Вот настоящий воин. Прими от меня дар и носи с честью. Царь по достоинству вознаграждает своих слуг.

И я снял с запястья последний золотой браслет и надел его на руку гребцу, который после этого все-таки потерял сознание и осел на землю. Подозреваю, что рана тут была ни при чем. Я оглянулся по сторонам и увидел то, что и рассчитывал увидеть. Раззявленные в изумлении рты, перекошенные от зависти рожи врагов и нарастающую свирепую дрожь людей, стоявших вокруг меня. Они перестали бояться и понемногу наливались веселой злобой. Мне знакомо это чувство. Человек, поймав кураж берсерка, идет на копья и стрелы, не чувствуя боли. Он не просто знает, что умрет. Он уже умер, а потому не боится ничего. Пираты же растерялись и лишились своего задора. Они люто завидуют моим воинам, которые стоят, выпятив грудь и презрительно поплевывая. Видели, мол, неудачники, каков наш царь? Именно это выражение было написано на лице каждого матроса. Как будто не их только что расстреливали, словно в тире. Кажется, в этой игре нервов я пока побеждаю.

– Заберите выкуп себе, – предложил я, развивая успех. – Не открывайте ворота и станете богаче царей. Пошлем гонца в Энгоми, и от Родоса мокрого места не останется. А вы до конца жизни будете в золоте купаться.

– Не-е-ет, царь! – протянул Хепа, медленно качая головой. – Я памятью предков поклялся и богами своего народа. Такую клятву нарушить нельзя. У нас с теми людьми союз.

Ну что же, – подумал я, вспоминая старый советский анекдот. Как там…

– Официант! А почему у вас в счете сто и сто равно тысяча сто? Как так получилось?

– Ну, не получилось!

Вот и у меня не получилось. Но ведь попробовать-то стоило.

Глава 14

Торг шел уже не первый час. Мои люди так и стояли на площади, выставив перед собой копья и кинжалы, а разговор шел прямо в воротах, открытых специально для этой цели. Позади меня четыре сотни лучников, а впереди – вчетверо больше. Поликсо, вдова погибшего под Троей Тлеполема, не поленилась и собрала всю разбойную рвань Родоса и Лукки. Я и не знал, что эти скудные земли кормят такое количество сильных, здоровых и злых мужиков. У многих железные ножи, копья и луки. Мечей почти нет, как нет и доспехов. Ни к чему они «живущим на кораблях».

Поликсо оказалась нестарой еще женщиной. Невысокая, широкая в кости и коротконогая, с округлым простецким лицом, на котором выделяются густые брови. Не красавица и даже не мила. Смоляные волосы ахеянки кое-где стыдливо выпускают на свет седые пряди. Ей на вид около сорока пяти, у нее нет сыновей, но она свирепа как волчица и держит в кулаке свой остров, где без ее разрешения никто даже воздух испортить не может. Удивительная женщина, по приказу которой, как мне помнится из мифов, толпа родосских баб линчевала Елену Троянскую. Они на Родосе пришлые. Муж ее Тлеполем сбежал из Аргоса, где, как и водится у эпических героев, кого-то случайно убил. Ну, как случайно… Посохом из оливы забил насмерть. Добрейшей души человек был, и женушку себе под стать нашел.

– Итак, подведем итог, царь Эней! – проговорила Поликсо, обладательница низкого, почти мужского голоса. – Ты даешь нам десять талантов золота в твоей монете, тканях, зерне или меди. И клятву в том, что ни ты, ни потомство твое, ни жена твоя с матерью, снохами, братьями, сестрами и их детьми, ни гекветы твои, ни писцы, ни слуги, никто из торгового люда и ни один из твоих воинов не станет мстить мне и этим людям. Нам не мстит твой отец и твой брат. И не мстит их родня по женам, их друзья, воины и слуги. Нам не мстят басилеи и воины Ахайи, Афин, Угарита, Милаванды и прочих земель, что кланяются тебе. Ты не нанимаешь наемников в других странах. Ты не подсылаешь к нам убийц и не насылаешь порчу. Не колдуешь и не молишь богов, чтобы принести нам зло. Не подговариваешь никого из царей или вольных охотников, чтобы они свершили эту месть за тебя. Ты вообще не ищешь путей, чтобы обойти эту клятву. И те, кто служат тебе, не делают этого тоже. Ты не даешь людей, кораблей, золота, меди, серебра и зерна тем, кто захочет воевать с нами. Мы торгуем где хотим, и не платим пошлин в твоих портах. И мы свободны в том, кого грабить на море и на его берегах.

– Мои корабли грабить нельзя, – уперся я, пытаясь найти брешь в ее построениях, и не находил ее. – И те, что везут мои товары, тоже нельзя. И те, что плывут за моими товарами, нельзя.

– Тогда отступное нам плати, – ответила после раздумья Поликсо. – Тяжело на Великом море корабль встретить, который твои товары не везет.

– Говори, – кивнул я скрепя сердце.

– Талант золота в год, – ухмыльнулась Поликсо.

– Талант серебра, – сбил я цену в восемь раз. – Грабьте сидонцев и ханаанеев, мне до них дела нет. Купцов из Миры, Сехи, Фессалии и Эвбеи тоже грабьте. И если какой-нибудь разбойник из Лукки или Родоса хотя бы ногой ступит на мой берег, договору конец. Платить не буду.

– Мы тебе его голову привезем, и ты тогда снова будешь платить, – сделала Поликсо встречный ход. – Пять талантов серебра.

– Два! И я вычитаю убытки за разбой. Одной головой не отделаетесь.

– Согласны на убытки! Три!

– Два с половиной!

– Два и три четверти!

– По рукам! – ответил я.

Десяток вождей из Лукки, с завороженным видом слушавших этот разговор, оживленно загомонили. Это они не дали меня убить, встав насмерть между мной и царицей Родоса. Им уже плевать на месть. Блеск золота затмил их разум, в отличие от Поликсо, которая хотела меня убить, несмотря ни на что. Но даже этой железной бабе пришлось подчиниться мнению большинства. И скрепя сердце она пошла на переговоры.

Лукка и раньше была серой зоной, которая только для вида подчинялась хеттам. Не было здесь порядка, а мятежи вспыхивали так часто, что последние десятилетия существования страны Хатти эта земля стала по факту независимой. У великого царя Супилулиумы уже не хватало сил, чтобы смирить мятежную периферию. Эти люди занимались разбоем не первое столетие. Они налетали на Кипр и на города Ханаана и считали это своим неотъемлемым правом. У них просто была такая бизнес-модель, и покушение на нее они посчитали тяжким оскорблением. Собственно, передо мной сидели прямые предки тех самых киликийских пиратов, которые терроризировали Средиземноморье больше тысячи лет. Казалось бы, что может быть легче! Пустил армию по суше и по морю, и истребил там все живое. Да только что-то не вышло ни у кого, кроме Помпея. И всего-то понадобилось для этого сто пятьдесят тонн золота, пятьсот кораблей и двадцать легионов. Сущий пустячок. Впрочем, и его достижений хватило только на пятнадцать лет, после чего пиратство началось снова. Даже великому Траяну приходилось держать полицейские силы в этих водах, и разбой не прекращался ни на минуту, включая то время, когда Римская империя правила миром.

И кстати, у этих людей очень своеобразный кодекс чести. Они свято блюли однажды данное обещание, но оно должно было быть очень конкретным. Случалось, что родители договаривались о том, чтобы им вернули украденную дочь, а когда платили выкуп, получали только тело своего ребенка. Дочь убивали, потому что это не было оговорено в контракте.

– У меня будут условия, – сказал я, и все обратились в слух. – Я не пытаюсь бежать, и меня не бьют, не калечат и не травят. Никого из моих людей вы не убиваете, не калечите, и вообще, даже пальцем ни к кому не прикасаетесь. Даже к Кноссо. Вы даете полотно, чтобы перевязать раны. Вы кормите моих людей и поите чистой водой. Даете на день каждому одну пятую хеката зерна и одну большую рыбу. У них есть крыша над головой и очаг. Пусть живут прямо тут, в Талаве.

– Они не станут бунтовать, – ткнул в меня корявый палец Хепа, – и мы отпустим их сразу же после того, как будет внесена половина выкупа. Тебя отпустим тогда, когда внесут вторую половину.

– Годится, – кивнула Поликсо. – Нам ни к чему кормить такую прорву народа. Вноси три таланта и пусть убираются отсюда. Даже Кноссо, проклятая собака. Мы потом его достанем. А тебя отпустим, когда внесешь остальные семь талантов. Так, почтенные?

Вожди переглянулись и молча кивнули. Это и впрямь было разумно.

– Добавим, что меня вы тоже отпустите в целости и сохранности, и тогда принесем клятвы, – встал я. – Вы можете сделать это у жертвенника, а мне достаточно морского берега. И да! Золото к серебру – один к двум с половиной, как в Египте, а цена зерна и ткани – по рынку Энгоми. А то знаю я вас!

– Мы останемся с тобой, – хмуро посмотрели не Поликсо лукканцы. – Присмотрим за ним. И за нашим золотом заодно.

– Не верите мне? – скривилась Поликсо, и лукканцы свирепо засопели. – Ну, будь по-вашему. Вместе его охранять будем.

Когда все обещания были даны, и принесены положенные жертвы, я сидел у костра вместе с Поликсо и Хепой, заводилами всего это мероприятия. Царица ела и пила умеренно, а лукканец бросал в себя кубок за кубком, словно не веря, что поймал за хвост бандитскую птицу удачи. Он же теперь легенда…

– Ответь мне на вопрос, царица, – спросил я, пригубив вино. – Те послы из Талавы, что приходили ко мне. Да, это была ловушка, но мои писцы хорошо знают этих людей. Они ведь на верную смерть пошли. Как вы заставили их врать мне в лицо?

– Как же им не соврать, если их дети и жены в заложниках сидят, – гулко хохотнула Поликсо. – Мы тут не первый год за твоими повадками следим, царь Эней. Мы знали, что ты до земель жаден, и ни за что не откажешься от такого подарка. Вот и решили, что ты точно сюда приплывешь, чтобы самолично клятвы у людей принять и суд свершить. Ты ведь всегда так на островах делал.

– А как поняли, что я именно сюда вышел? – жадно спросил я. – Этого ведь не знала ни одна живая душа.

– Так ты же из Угарита в Энгоми отплыл, – понимающе усмехнулась Поликсо. – А сам в Энгоми не пошел, на север повернул. Лодочка с человечком моим за тобой следила.

– Ну а ты-то как об этом узнала? – в сердцах крикнул я.

– Голубь прилетел, – непонимающе посмотрела она на меня. – Или ты считаешь, что голуби у тебя одного есть? А для того, чтобы людишек собрать, мне и вовсе считаные дни понадобились. Как только ты из порта вышел, все уже готовы были.

– А как вы узнали, что я в Талаву пойду? – задал я последний мучавший меня вопрос. – Я же мог на корабли сесть и в бою погибнуть.

– Так мы и хотели, чтобы ты погиб, – снова хохотнула Поликсо, – да только Хепа предложил здесь ловушку устроить. Вдруг, сказал, ты уйти сможешь. Море, оно ведь капризное, царь. Можно поспеть ко времени, а можно и не поспеть. Да и корабли у тебя куда лучше, чем у нас убогих. В городе оно вернее будет. Ты приплыл, а Хепа тут как тут. Заманил тебя в город. Нам ведь с тобой в поле биться не с руки. У нас и воины куда хуже, многих бы на этом берегу оставили. Расстрелять вас с крыш куда сподручнее было. Мы же грабить умеем, а не воевать, как ты. Я, честно говоря, и сейчас тебя убить хочу. Сердце подсказывает мне, что так правильно будет. Да только лукканцы, как про десять талантов услышали, словно обезумели. Так золота хотят, что готовы злейшего врага на волю отпустить. Дурни!

– Тьфу ты!

Я даже расстроился. Вот так считать других людей глупее себя. Рано или поздно за гордыню придет наказание. А ведь самое поганое не то, что я попал в хитроумную ловушку. И не то, что мне придется отдать целую прорву золота. Самое поганое в том, что этого самого золота у меня просто нет. Казна пуста. Вся добыча ушла в Египет и Вавилон и оттуда пока не вернулась. А все, что поступает в текущем режиме, мгновенно съедается армией, стройками и растущей армией писцов. Креусе, чтобы наскрести столько, придется брать в долг у всего света. Даже мои купцы не вытянут такую сумму, потому что вся крупная торговля подо мной. Это если не катастрофа, то нечто близкое к ней.

– Ты, царь, ешь и пей, – сочувственно посмотрела на меня Поликсо. – На море и звезды посмотри. Неизвестно, когда еще удастся.

– Ты это о чем? – похолодел я и взревел. – Ты же клятвы принесла!

– Не балуй! – я ощутил на шее острие лезвия. Хепа как-то незаметно оказался у меня за спиной.

– Я клятвы, данные богам, свято исполняю, – развела руками Поликсо. – Мы тебя пальцем не тронем, но в тех клятвах не было такого, чтобы ты во дворце жил. Только про людей твоих договаривались. Завтра утром уходим на Родос. Посидишь в яме, на хлебе и воде. Так ты быстрее заплатишь.

Несущий бурю! – тоскливо подумал я. – Ну вот чем я заслужил твой гнев?

* * *

В то же самое время. Спарта.

Великий судья Калхас любил править суд в священных рощах или под каким-нибудь особо почитаемым дубом. И место намоленное, способствующее правдивости обеих сторон, и не так жарко. Священные дубы – они же очень старые, и кроны у них раскидистые. Приятная тень – это ведь именно то, что нужно для немолодого уже судьи, вынужденного день-деньской трудиться под палящим солнцем. Как правило, такой дуб имелся в каждой деревне, и в Спарте он тоже был. Пока господин судья изволит завтракать, его кресло уже установили, а писец разложил на небольшом столике лист папируса и чернила. Протокол судебного заседания пойдет в Энгоми. Таков порядок. Дуб и писца полукругом обступили люди, жадно поедающие глазами резные фигурки на роскошном кресле, скорее напоминающем трон. Целый небольшой караван везет царского судью, а сопровождает его десяток копьеносцев из Микен, стоящих тут же с самым торжественным видом.

Хоть Спарта и уступает соседнему Аргосу и Амиклам, но это все же не распоследняя дыра. Кое-какие новшества и сюда добрались. Вон, мегарон внутри подновили, покрыв стены известкой. И бродячий аэд раскатисто декламирует вирши, восхваляющие доблесть царя Менелая. Он дергает струны своей кифары, сделанной из черепашьего панциря и бычьих жил, и зычным голосом славит хозяина дома, который на несколько недель дал ему стол и крышу над головой. Удивительно, но всплеск благосостояния басилеев и окончание последней большой войны породили целый поток подобных песен. То ли оттого, что другой такой войны нет, то ли оттого, что прокормить теперь бродячих бездельников стало куда проще, чем раньше. Даже здесь, в деревенском захолустье, водится лишнее зерно.

Калхас слушал песнь и то и дело кусал губу, чтобы не рассмеяться старику в лицо. Он ведь был там, под Троей. Это он бился с копьем и щитом, хоронил своих товарищей и тужился в кустах, до головокружения измученный поносом. Нет ничего славного в том, что озверевшие люди убивают друг друга почем зря. Они ведь делают это из-за добычи, слава тут ни при чем. Славу забирают себе цари, а простым копьеносцам достаются только раны и смерть. И никто не произносит таких высокопарных слов, когда ему ударом меча выпускают кишки. И умирают люди совсем не так красиво. Смерть ужасна, это Калхас знает точно. Он много раз дарил ее другим и не испытывает к этому занятию никакой любви. Упоение битвой – это для скорбных на голову, таких, как Геракл, в приступах безумия убивавший налево и направо собственных детей.

Спарта зависит от ванакса Энея. Не будь торговли, не появился бы в мегароне вместо дощатого ложа огромный стол из угаритского кедра, украшенный искусной резьбой. И кресел на львиных лапах не появилось бы тоже. И уж точно, на шее басилейи Хеленэ не висело бы ожерелье из настоящего лазурита, и не скрепляла бы льняные волосы диадема, расшитая египетской бирюзой. Мода с востока проникала в богатые дома, беспощадно сметая дедовское наследие.

В этой семье нет любви, зато водятся серебряные драхмы. Шерсть, масло и древесный уголь исправно едут на Сифнос, как было заведено еще поминаемой здесь недобрым словом госпожой Феано. Менелай больше не вспоминает ни ее, ни своего сына. У него подрастает Никострат, рожденный очередной наложницей, и он признал его по всем правилам. С Хеленэ у них детей больше не будет, они не спят вместе. Госпожа испытывает к своему мужу такое отвращение, что он поначалу силой ее брал. А теперь вот даже это делать перестал. Смирился с тем, что проиграл покойному пастушку Парису, память которого басилейя Хеленэ почитает открыто. Дочь Гермиона едва терпит свою мать, которая бросила ее ради нового мужа. Такой вот дом посетил Калхас. Здесь царит ледяной холод даже в самый лютый зной.