Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Глава 4

Год 12 от основания храма. Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Апрель 1163 года до новой эры. Пер-Рамзес. Египет.

Небольшая плоскодонная гаула прошла мешанину каналов и ткнулась носом в причал. Нефрет, которая уже лет десять не была дома, растерянно оглядывалась по сторонам. Как будто и не уезжала отсюда, а ведь совсем недалеко от этого самого места ее украли и увезли, связанную, как овцу. Она до сих пор помнит жуткий оловянный взгляд ахейца, который приказал ей не плакать и лежать молча, укрытой мешками с зерном.

– Менхеб, Ити! – позвала она, и дети схватили ее за руки, пожирая глазами незнакомую картину.

Здесь все не так, как в родном Энгоми. Полуголые люди в юбках-схенти, которые на Кипре никто не носит, все время что-то кричат. Гомон толпы, наполняющий порт, сливается в глухой непрекращающийся рокот. Десятки кораблей, груженных зерном и камнем стоят у пристани, а по сходням несут мешки, укладывая их на тележки, влекомые флегматичными осликами. Здесь все осталось, как прежде, и это поразило Нефрет, которая вдруг почувствовала себя чужой. В Стране Возлюбленной ничего не меняется столетиями, а отличие от Энгоми, где все время что-то происходит. То лавку новую откроют, то привезут неведомую рыбу, то построят храм. Нефрет уже привыкла удивляться, а здесь как будто само время застыло в бесконечной череде разливов Нила. Здесь носят те же платья, что и двести лет назад, воюют так же, как воевал фараон Яхмос, строят те же самые здания и едят ту же самую еду.

Понимание всего этого навалилось на Нефрет тяжким грузом. Еще не сойдя с борта корабля, она поняла, кто никогда не сможет жить тут снова. Прохожие беззастенчиво, с наивным любопытством разглядывают ее платье и прическу. Она «живая мертвая» для всех этих людей, а они мертвы для нее. Они существуют непонятно для чего, в отличие от ее мужа, который сотворил истинную красоту, что переживет века. Только теперь она поняла то, что говорил ей Анхер, напитавшийся мудростью от самого царя Энея. Время – это не бесконечное кольцо, в котором движется человеческая жизнь. Время – это стрела, которая летит в бесконечную даль. Тут и впрямь время движется по кругу. Даже если бы Нефрет вернулась назад, в тот самый день, когда ее украли, здесь не изменилось бы совершенно ничего. Лишь у матери с отцом убавилось бы морщин.

– Мама!

Нефрет повернула голову в сторону своего дома, туда, где виднеются белоснежные пилоны храмов и дворцов. Неподалеку от них, в жреческом квартале, и живет почтенный господин имери-кау, смотритель работ, ее отец. Скоро она окажется там, но сначала нужно разобраться с писцом, который никак не может понять, что он должен сделать с этой явно богатой и странно одетой дамой. Она привезла гору каких-то корзин и сундуков.

– Здравствуйте, госпожа, – брюзгливо заявил он. – Меня зовут Маай. Я писец порта. Я должен осмотреть груз и взять положенную пошлину.

– У меня нет груза, – спокойно ответила Нефрет. – Я не торговка, я приехала в гости к родителям. Все, что лежит на палубе, это мои собственные вещи и подарки. В трюме лежит груз царского тамкара. С него и бери пошлину, почтенный.

– Откуда вы приехали, госпожа? – спросил писец.

– Из Энгоми, – ответила Нефрет.

– Как из Энгоми? – растерялся писец. – Нельзя просто взять и приехать из Энгоми… Оттуда не приезжает никто, кроме купцов. Это же… Это же там… – и он замахал рукой, словно птица крылом.

– Я живу в Энгоми, – терпеливо ответила Нефрет. – И я оттуда приехала. Мой отец – жрец бога Тота, а муж – великий строитель царя царей Талассии.

– Но я должен осмотреть, описать и исчислить, – писец совершенно растерялся. – У нас нельзя без пошлины. У нас не ездят просто так… Нельзя просто так туда-сюда ездить… Наверное… Да я и не слышал о таком…

– Вот моя подорожная, – Нефрет достала папирус, где на двух языках было указано, кто она, откуда и к кому прибыла. Он был украшен устрашающим количеством печатей.

– А вот это, – она показала на объемистый ларец. – Подарки царицы Талассии своей сестре Нейт-Амон, хемет-несут Великого Дома, воплощенной Хатхор. Скажи, почтенный Маай, ты точно хочешь их осмотреть?

– Нет, госпожа, – писец вытер пот, внезапно заструившийся из-под парика, и замямлил, непрерывно кланяясь. – Простите, госпожа. Не смею задерживать, госпожа… Двор Господина Неба сейчас гостит в Пер-Рамзесе. Они только к лету уедут на юг. На священный праздник Опет… Я немедленно организую повозку…

– Благодарю тебя, почтенный слуга сына Ра. Пусть боги благословят твой дом, – благосклонно кивнула Нефрет и крикнула своим людям. – Выносите вещи!

Два худосочных паренька-киприота вытащили из трюма небольшую колесницу, приделали к ней колеса и приготовились ждать, когда подгонят ослика и погрузят на него остальные вещи. Как бы ни чувствовала себя Нефрет знатной дамой в Энгоми, в Пер-Рамзесе она никто. Ей не положено ездить на носилках, как дамам из княжеских родов. За такое могут ославить беспутной женщиной и палками на площади побить, и тогда на ее семью падет вечный позор. А вот про рикшу обычаи и законы Египта не говорят ничего, чем Нефрет и воспользовалась, погрузившись на сиденье и посадив рядом с собой детей.

На нее смотрят, на нее показывают пальцами. Но выглядит Нефрет настолько непривычно и богато, что даже стража лишь проводила ее задумчивым взором, не смея остановить. Повозка, которую влекут двое парней, тележка с осликом, заваленная добром, и несколько слуг, сопровождающих свою госпожу, явно свидетельствуют о том, что дама эта весьма непростая, и связываться с ней будет себе дороже. Нефрет, несколько раз сбившись, все же нашла свой дом и приказала остановиться, успокаивая суматошно бьющееся сердце. Она часто пишет родителям, а они пишут ей. И это настоящее чудо в мире, где дитя, покинувшее отчий дом, считается почти что умершим. Если дочь выдали замуж в соседний ном, ее уже не увидеть никогда.

Столичный район Сета, север огромного города. Здесь, в одном из его кварталов жили писцы и жрецы средней руки. Дом отца принадлежит их семье уже столетие, как и у всех, кто здесь живет. Полупустая улица представляет собой длинный прямой коридор из белоснежных кирпичных стен. В них нет окон, только тяжелые двери, украшенные прихотливой резьбой. Двери господина Джехутинахта были самыми красивыми здесь, ведь он получил лучшие кедровые доски в подарок от зятя. Это было совсем недавно, узоры из листьев и цветов лотоса не успели даже потемнеть. Нефрет махнула рукой, и ее возница постучал.

– Чего вам тут нужно? – в проеме появилось недоумевающее лицо седого слуги, который с подслеповатым недоумением вглядывался в красивую женщину с двумя детьми, по лицу которой текли слезы.

– Ахени, – всхлипнула Нефрет. – Ты что, не узнаешь меня?

– Благослови, Исида, молодую госпожу! Глазам своим не верю! – слуга даже за сердце схватился, а потом раскрыл настежь створки двери и заорал истошно.

– Госпожа! Госпожа! Наша Нефрет приехала!

– Мама! – в голос зарыдала Нефрет, когда увидела ту, чье лицо почти уже позабыла. Две женщины плакали, обнявшись, и не могли отпустить друг друга. Слуги уже занесли вещи в небольшой дворик, окруженный анфиладой комнат, и теперь с любопытством разглядывали хозяйку, по лицу которой грязными ручейками растеклась краска.

– Как ты попала сюда? – оторвалась, наконец, от нее мама. – Это мои внуки, да? Исида, благослови этот день! Красивые какие!

– Это Менхеб, это Ити, – Нефрет вытолкнула вперед застеснявшихся детей. – Я дочь в честь сестры назвала. Мы терпеть друг друга не могли, а теперь… Я такая дура была! Где отец?

– Он в храме, – взмахнула руками мама. – Ахени уже побежал за ним. Пойдем, я прикажу собрать на стол. Так как ты попала сюда? Ведь ты живешь в каких-то неведомых землях!

– Мама! – засмеялась Нефрет. – Твоя дочь Ити замужем за писцом в Уасете. Туда плыть целый месяц. А до Энгоми всего четыре дня, если не ползти вдоль сидонского берега. Так где все-таки неведомые земли?

– Пойдем! – мать потянула ее в дом. – У нас еще будет время все обсудить. Я молилась за тебя, доченька моя. Жертвы Исиде и Нейт приносила, чтобы они сберегли тебя в тех диких местах. Не верила уже, что увижу тебя!

– Дикие места? – презрительно фыркнула Нефрет. – Живете тут, не знаете ничего! Видела бы ты, что построил там мой муж. Да во всей Черной Земле нет ничего подобного. Ну да ладно, я тебе все расскажу.

– Ты надолго к нам, доченька? – спросила мама, жадно прижимая к себе внуков.

– На пару недель, – ответила Нефрет. – Со следующим кораблем уплыву. Во дворец только схожу, к царице Нейт-Амон…

– К царице? – мать напоминала рыбу, выброшенную на берег. – К самой хемет-несут? Да разве пустят тебя туда?

– Да я ее хорошо знаю, матушка, – отмахнулась Нефрет. – Мы же были соседями. Тут, в западном квартале, один купец живет. Его зовут Магон. Он знает кое-кого из ее слуг.

* * *

Суетливый купец-сидонец не понравился Нефрет сразу. Она вообще терпеть не могла торгашей, считая это занятие низменным. А этот ааму еще и поучал ее, словно девочку, объясняя, как ей нужно войти, куда смотреть и какие слова говорить. И вроде бы все верно, она спасибо сказать ему должна, но в глубине души Нефрет появилось какое-то непонятное чувство гадливости, и она с этим ничего сделать не смогла. Тем не менее, он договорился со всеми очень быстро, велев ждать, когда позовут.

Пару дней спустя Нефрет, перепуганная насмерть, шла по бесконечным коридорам дворца, разглядывая барельефы на стенах и великолепную роспись. Каждому человеку, что попадался ей навстречу, она хотела броситься в ноги, до того роскошно и величественно выглядели эти люди. Память многих поколений предков проснулась в ее сердце, небрежным движением сметя то наносное, что прилипло к ней в Энгоми. Ее глаза сами собой опускались в полу, спина сгибалась в поклоне, а на лице появлялось глупое, заискивающее выражение. И она ничего с собой поделать не могла. Это было выше ее сил. Подчинение, впитавшееся в плоть и кровь целой страны, проснулось вмиг, как только она оказалась в самом средоточии власти. Нефрет чувствовала себя здесь песчинкой, ничтожным муравьем, случайно взобравшимся на обеденный стол. Несчастный мечется между расписных блюд и золотых кубков, и мечтает попасть назад, в свою уютную, затхлую нору.

– Жди здесь, – небрежно бросил в ее сторону важного вида толстяк, носивший гордое звание хери-хемет-несут, «тот, кто при царице».

Двое слуг попроще, тащивших ларец с подарками, застыли за спиной Нефрет, ожидая, когда откроются двери. Толстяк кивнул ей, и она вошла в затянутые густым ароматом покои, освещаемые светом масляных ламп и небольшим окошком под потолком. А прямо перед ней… Нефрет и сама не поняла, как оказалась лежащей на полу, вытянув вперед руки. Ее словно какая-то незримая сила туда бросила.

– Тебе дозволяется встать, – произнесла знатная дама в парике из множества косичек, стоявшая по правую руку от той, кого Нефрет помнила, как Лаодику. Только вот теперь эта женщина ничуть не напоминала себя прежнюю. На ее плечах лежит тяжелое золотое ожерелье, а неподвижное лицо подобно прекрасной маске, на которой нет и тени эмоций.

– Оставь нас, Джети, – велела Лаодика, и ее придворная дама, скользя по полу задом наперед, выкатилась из покоев. – Подойди поближе! – сказала царица, и Нефрет робко сделала несколько шагов ей навстречу.

– Пусть живет великая Хатхор, здоровая и сильная… – забубнила Нефрет, но Лаодика вдруг скривилась и нетерпеливо махнула рукой.

– Ну, хоть ты не веди себя как последняя дура. Меня уже тошнит от этих размалеванных рож. Рассказывай поскорее, что дома творится. И не вздумай ничего пропустить. Я слышала, сестрицу Поликсену замуж в Пилос выдали. До меня только какие-то странные слухи доходят. Ты не знаешь, что там произошла за история?

– Все знаю, царица, – жарко зашептала Нефрет, которая понемногу приходила в себя. Теперь она стояла, слегка склонив голову и сложив руки на животе. – Она такое устроила! Такое! Загуляла наша царевна так, что небу жарко стало. Государь, как узнал, разгневался сильно. А сотников тех месячного жалования лишил!

– Сотников? – подведенные сурьмой глаза Лаодики расширились до неприличных размеров. – Так у нее что, не один любовник был?

– Трое, – прыснула Нефрет. – Государь ее за наместника Мессении выдал. По слухам, она вздохнуть без его разрешения не может. Не до мужиков ей теперь. Уж больно супруг ее на расправу крут. Люди говорят, даже поколачивает ее. А в остальном все хорошо у нее, двоих сыновей родила.

– Все расскажи! Я каждую мелочь знать хочу! – оживилась Лаодика. – Кто, с кем и как. И не вздумай ничего пропустить, не то разгневаюсь.

Через пару часов, вдоволь нахохотавшись над похождениями беспутной сестры и перемыв кости всем общим знакомым, Лаодика вдруг стала серьезной. Она махнула рукой, подзывая Нефрет к себе, и прошептала едва слышно.

– Государю передай. Наследник Аменхерхепшеф, сын царицы Тити, умер. Ему всего пятнадцать было. Эта сука саму великую царскую супругу Исиду обскакала в прошлый раз, и теперь второго сыночка к трону толкает. Я в эту свару не лезу. Мне там голову оторвут, и даже не заметят. Великие жрецы бьются за то, кого на это место поставить. Пока что Тити впереди идет, снова ее сына в наследники прочат. Среди жрецов Амона Рамсеснахт силу набирает. Он молод, знатен и весьма умен. Очень опасная сволочь. Мне кажется, он спит и видит, как бы самого сына Ра с должности первого жреца Амона подвинуть, и самому его место занять. Многих вокруг себя сплотил.

– Все донесу в точности, госпожа, – выдохнула Нефрет. – Меня тоже просили кое-что передать: Время пока не пришло. Когда лето станет похожим на зиму, а в Страну Возлюбленную придет великий голод, тогда… А еще от государя велели передать, что небольшой храм Молодого бога здесь нужно построить. Доходов с порта Пер-Месу-Нейт госпоже должно хватить. Если жрецы воспротивятся, и такой храм построить не позволят, то возвести храм богини Нейт с двойным посвящением. Самой богине и ее сыну Серапису. Он просил передать, что это важно.

Лаодика закрыла глаза в знак понимания и громко сказала.

– Ладно, иди уже. Я дарую тебе звание Хенерет-несут, Та, что при царе. Теперь можешь приходить ко мне сама, без помощи купцов. Не забудь только заказать себе воротник «усех» и высокий парик, иначе не пустят.

– Благодарю за милость богиню Хатхор, – низко поклонилась Нефрет.

– Ты можешь поцеловать край моего платья, – Лаодика вновь превратилась в величественную статую, – но не вздумай прикоснуться к телу. Это будет лехет, осквернение. Тогда даже я не смогу помочь. Тебя выведут из дворца и сожгут на костре.

Гостья из далекого Энгоми ушла, а Лаодика застыла в своем кресле, переваривая услышанное. Она никогда не осмелилась бы доверить папирусу то, что сказала давней партнерше по карточному столу. Вокруг нее негодяи, которые только и ждут, когда она сделает ошибку. Ее сын Неферон был одиннадцатым в очереди на трон, а теперь стал десятым. Невелика разница. Но паука из Энгоми, раскинувшего свою паутину по всему миру, это совершенно не смущает. Он велел ей ждать своего часа.

– Если долго сидеть на берегу Нила, можно увидеть, как по нему проплывет труп твоего врага, – вспомнила она сказанное царем Энеем когда-то, не заметив, что мать стоит у нее за плечом.

– Он не будет просто сидеть, доченька, – проскрипела Гекуба, которая стала совсем седой. – Он как вожак гиен, который смотрит на схватку двух львов. Львы истекут кровью в драке, выясняя, кто из них сильней, а победят все равно гиены. Они разорвут обоих.

– Эней не похож на гиену, матушка, – поморщилась Лаодика. – Скорей уж на льва.

– Ты стала царицей, – прошипела Гекуба, – но ты все еще слепа, как новорожденный котенок. Когда же я научу тебя! Разве ты ничего не поняла?

– Что я должна понять? – подняла Лаодика брови. – Эней велел построить храм Сераписа. Он почитает этого бога. В новом городе на западе его тоже почитают. Что тут такого?

– Это уже пятый храм Сераписа, – закатила глаза Гекуба, словно удивляясь глупости своей дочери. – Они крошечные, бедные, и при каждом из них трудится лекарь. Любой водонос может прийти туда, попросить помощи и заплатить за нее столько, сколько считает нужным. А еще там бесплатно учат детей черни. Слава этого бога становится все громче, и остальные жрецы ворчат, словно собаки, у которых вырвали из пасти кусок мяса. Храмы Сераписа возводят только в Дельте, в Нижнем царстве, и делают это очень быстро. Понимаешь? Почему он не сказал тебе построить храм в Фивах? Или в Мемфисе? Или вообще в Куше, на самом юге?

– Его интересы здесь, – наморщила гладкий лоб Лаодика.

– Вот именно, – торжествующе кивнула Гекуба. – Ему нужен север этой страны, но ему не нужен ее юг. Но почему? Дельта – это мешанина из каналов и болот, пристанище крокодилов и жутких водяных лошадей. Это гнилое место, где лихорадка убивает людей больше, чем старость. Юг гораздо богаче, там чище воздух, и лучше родит зерно. Почему все его внимание сосредоточено только на септах Нижнего царства? Почему Эней не заходит ни на пядь южнее его границ?

– Я не знаю, матушка, – растерянно посмотрела на Гекубу Лаодика.

– А я знаю, – твердо сказала та. – Я вижу этого мальчишку насквозь. Он знаменитый воин, но больше купец, чем владыка народов. Если понимаешь это, то можешь предсказать его будущие действия. Он готовит большую сделку, дочь моя! Самую большую в своей жизни.

– Сделку с кем? – простонала Лаодика, изо всех сил пытаясь поспеть за полетом мысли многоопытной матери.

– С истинными хозяевами этой земли, – торжествующе заявила Гекуба. – С теми, кто правит здесь по-настоящему. Жрецами.

– Мне уже нужно беспокоиться, матушка? – не на шутку испугалась Лаодика.

– Никогда не думала, что скажу это, доченька, – криво усмехнулась Гекуба. – Но нет. Тебе нужно беспокоиться не о том, чего не понимаешь, а о том, как бы получше раздвинуть ноги, когда в твою спальню приходит муж. Царь Эней позаботится о тебе и о твоем сыне, а мы будем неустанно приносить жертвы за него. Он, хоть и изрядная скотина, но делает единственно возможное в этой ситуации. Даже Париама, мой хитроумный муженек, не придумал бы ничего лучшего. Если бы старый дуралей был жив, он бы гордился своим зятем.

Глава 5

Год 12 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Энгоми.

Тарис сложил в стопку бумаги, еще раз посмотрел на завтрашний календарь и поморщился. Заседание Гильдии рыбаков, прием посла Дамаска, который просит защиты от нападений арамеев, а потом пир в честь царицы Аргоса Эгиалеи. Басилейя приехала поклониться Великой матери, но, поскольку все серебро, что с собой привезла, она уже спустила в модных лавках на улице Отважного легата Абариса, то теперь готовится к отплытию. Улицу ту острый на язык народ Энгоми называл исключительно Царскозятьевой. Все, кроме тех, кто боялся поссориться с всесильным господином командующим. В общем, должной благодатью Эгиалея уже напиталась и теперь приплывет ровно через год, лишь только установится погода. Царица Креуса даст в честь нее торжественный ужин, но его, Тариса, это уже не касается. Пусть у управляющего дворцом голова болит.

– Странно! – он взял одну бумагу из стопки прошений, на которых стояла резолюция государя. – Опять! Какому по счету трибуну из молодых в женитьбе отказывает! Пятому? Шестому? Почему бы это? Вот и мне жениться не позволяет. А сколько купцов подкатывало уже, – Тарис вздохнул. – Такое приданое предлагали! Вот чего он на нас взъелся, спрашивается? Сначала благодеяниями засыплет, с самого низа поднимет, а потом жениться не дает.

– Господин! – в приемную вошел референдарий, чиновник, принимающий прошения, и поклонился. Сын горшечника, мальчишка, окончивший школу за государственный счет, обладал необыкновенной памятью. Он служил всего пару месяцев, и за место свое держался зубами, порой ночуя прямо здесь. Он одет скромно, но лицо его, как и подобает царскому писцу, выбрито до синевы.

– Я разобрал все, что пришло за неделю. Изволите прочитать?

– Давай завтра уже, – Тарис взглянул на песочные часы, отметка на которых соответствовала семи вечера. – На стол мне положи. Те, что интересны, пометь. Я все просмотрю.

– Большая часть на глине, господин, – усмехнулся референдарий. – Вавилоняне из северного предместья много написали, и кое-кто из наших, у кого денег на бумагу нет.

– Чего бородатые хотят? – поднял голову Тарис.

– За стеной жить хотят, – усмехнулся референдарий. – Просят на пустую землю их поселить.

– От мертвого осла уши, – повторил Тарис поговорку, которую так любил государь, а потом резко ответил. – Отказать. Земля эта не для их лохматых морд. У нас второй легион разворачивается. Сотникам и трибунам дома положены. А еще трое купцов в царские тамкары поверстаны. Им тоже землю изыскать нужно. Еще что-то интересное есть?

– По мелочи, господин, – покрутил пальцами референдарий. – Ничего срочного.

– Разложи поаккуратней тогда, и смотри не побей, – поморщился Тарис, который разбирать аккадскую клинопись терпеть не мог. Он искренне не понимал, для чего нужно полторы сотни знаков там, где можно обойтись тридцатью.

– Слушаюсь, господин, – склонился писец. – Могу я обратиться с просьбой, господин?

– Говори, – повернулся к нему Тарис, который уже встал из-за стола и надел легкий кафтан, украшенный серебряным позументом.

– У меня скоро экзамен на первый чин, – замялся референдарий. – Смею надеяться на вашу рекомендацию. Без нее не допустят меня.

– Будешь стараться, дам, – пообещал Тарис. – Советую в храм Сераписа сходить, пусть тебе кто-нибудь из жрецов о смысле служения подробно расскажет. Кто-то из них в комиссии точно будет.

– Спасибо, спасибо, господин, – расцвел писец. – Всех богов за вас молить буду.

Тарис кивнул ему на прощание и пошел по коридорам дворца, который пока еще пахнул известкой, краской и потом рабочих. Это новое здание соединено со старым переходом, и оно втрое больше. Шаги бывшего трибуна отдавалась гулким эхом в каменном лабиринте стен. Тут пока было пустовато, и лишь стайка смешливых служанок с корзинами в руках прошла мимо него, окинув заинтересованным взглядом. Да чего бы и не окинуть. Тарису двадцать шесть, и лицо его украшает короткая воинская бородка. Он невысок и неширок в кости, как и все всадники, но быстр и гибок, словно куница. От него веет звериной мужской силой, той, от которой у баб сами собой подгибаются колени. А еще он умен и речист, нахватавшись всякого за недолгое время жизни во дворце, где государь тешет его топором, снимая стружку солдафонской простоты. Не жалеючи снимает, да…

– Заглянул бы на огонек, господин, – прижалась к нему тугой грудью одна из молодок. – Я тебя приласкаю так, что век помнить будешь.

– Не положено, а то сама не знаешь, – усмехнулся Тарис, который слышал приказ царицы. Все женщины дворца теперь принадлежат только государю. Покуситься на них – все равно что у самого царя царей украсть.

– Да что ж за жизнь-то настала, – пригорюнилась служанка. – Хоть вой! К господину в опочивальню когда еще позовут. Там сама царица безвылазно ночует. А мы как проклятые теперь. Все мужики шарахаются, словно срамная болезнь какая у нас.

Девушка подхватила корзину и побежала догонять товарок, которые переезжали в новое крыло. Там теперь служанки жить будет. И ткацкие цеха тоже там. Полтысячи баб, из которых некоторая часть и рождена прямо здесь же. Госпожа оставляла во дворце детей тех, кто не входил в покои ее мужа, а остальных продавала в такие места, каких и на карте не найти. Что ж… Тарис ее прекрасно понимал. К чему ей еще наследники.

Он вышел на улицу, всей грудью вдохнув весенний воздух. Хорошо! Чудовищно огромные стаи перелетных птиц тянутся на север, забивая к ночи все камыши водохранилища. Утки, гуси, журавли, аисты… Городская голытьба и крестьяне из царского теменоса били их из пращей, ловили сетями и даже бросали какие-то кривые деревянные палки. Египтяне называли их хепеш, а царь Эней, почему-то, – бумеранг. Никто так и не понял почему, и слово это не прижилось. Египтян в предместьях Энгоми жило семей сто, и среди них были такие, кто такой кривой палкой мог всадника с коня сбить, не то что птицу. Да! Подкормиться уточкой или журавлем – самое милое дело для голытьбы, у которой после зимы пупок к спине прилип.

Тарис вышел из ворот и упругим шагом пошел по улице Процессий, кланяясь знакомым дамам, катившим мимо него на рикшах. Его дом далеко, пять стадий идти. Он из недавних эвпатридов, пару лет всего, как ожерелье получил вместе с именным орденом Золотого быка. Они тогда большой набег арамеев отбили, самый сильный за последние годы.

Как ни стравливали дикарей люди госпожи Кассандры, а все равно, то и дело сбиваются в тысячные шайки люди пустыни и идут на земли великого государя. В тот раз Каракар едва устоял. Это шакалье дерьмо научилось тараны делать и осадные башни. Его конный таксис растащил тогда войско арамеев на роды и племена, а потом вытоптал их по одному. Огненным смерчем прошли они по их кочевьям, угнав весь скот и потравив поля. С тех пор пограничные войска не ждут больше нападений. Как только поступают от разведки сведения, что где-то уж слишком сильно расплодились арамеи, как туда идет конная ала на две сотни всадников, и уменьшает поголовье до приемлемого уровня. Мужиков пускают под нож, а баб с малыми детьми на Сиканию везут, где раздают вторыми женами царским крестьянам. Целые племена откочевали подальше от земель великого государя, а те, что остались, сидят ниже травы и пасут своих коз, не помышляя о войне. Так-то…

Путь домой идет мимо храма Сераписа, который существует сейчас только в виде каменной площадки фундамента, мраморной статуи и жертвенника. Рядом с ним стоит сверкающий лысиной жрец, к которому тянется целая очередь из страждущих. Кто-то исцеления просит, кто-то удачи в своем ремесле, а один и вовсе притащил какой-то странный нож, длинный, с тупым концом. Тарис ускорил шаг и пошел в сторону храма. Не приведи боги, душегуб какой. Но дело оказалось куда интересней.

– Благослови, мудрейший, – склонил голову мужик в штопаном хитоне.

– Пусть снизойдет на тебя благодать Сераписа, – важно ответил жрец, коснувшись кудлатой башки. – Зачем ты принес сюда нож, сын мой?

– Я молитву читал, – мужик застенчиво, на ладонях, преподнес нож жрецу. – Про то, где «я чту предков и улучшаю сделанное ими». Я ведь на путину хожу, тунца бить. Сколько рыбы разделал, и не передать, мудрейший. А ножи у нас полнейшая дрянь. Ну и осенило меня. Нож этот словно наяву увидел. Ровно такой, каким нужно здоровенную рыбину разделывать. Пошел и заказал кузнецу. Вот он! Я им вдоль хребтины одним движением пройду, и рыбу вдвое, а то и втрое быстрее разделаю. Скажи, верно ли я поступаю?

– А что тебя смущает? – удивился жрец.

– Отец мой говорит, – поморщился рыбак, – что деды наши не дураки были. И что раз они такого ножа не придумали, значит, и не нужен он вовсе.

– Молодой бог видит тебя, – ответил жрец. – Ему по нраву твое усердие. Иди, добрый человек, трудись честно, и никого не слушай. Зайди-ка ты еще в Рыбацкую гильдию, скажи, что жрец Аннуа тебя прислал. Им этот нож покажи. Благословляю тебя!

– Во-от оно как! – Тарис растерянно смотрел, как счастливый рыбак идет в сторону порта посвистывая. – Поговорили вроде бы совсем недавно, и вот уже плоды первые пошли. Этот рыбак про Маат и не знает ничего, а слова молитвы ему в душу запали. Надо будет государю рассказать.

Бывший трибун повернул в переулок Славных Кентархов, носивший такое название из-за своих обывателей, капитанов царских бирем. Правда, тут даже таблички на стенах не помогали. Переулок этот горожане упорно называли Мокрым, и другого названия не признавали. Сюда тоже добрались веяния моды. Сосед пригнал ватагу мастеров из Пилоса, приехавших в столицу на заработки, и те штукатурили его дом, намереваясь покрасить разведенной охрой. Украшение своего жилища, его чистота, и чистота перед домом тоже оказались угодны Маат.

Надо бы и мне так, – подумал было Тарис, но тут же забыл об этом, как только вошел к себе. Небольшая прихожая, за ней – кухня, гостиная, маленькая спальня и лестница на второй этаж. Неслыханная роскошь для паренька из небогатой дарданской семьи. Он позвал рабыню:

– Нупта! Сюда иди!

А когда та подошла к нему, чтобы принять кафтан, бросил.

– Приготовь мне простую рубаху с рукавами и тот плащ, что я недавно купил.

– Да, господин, – немолодая уже тетка, приведенная из Ассирии, склонила голову. – Кушать будете? Я лепешки испекла.

– Нет, – покачал головой Тарис. – Там поем. Хотя… лепешки свежие? Дай!

– Ум-м! – он разорвал крепкими зубами одуряюще пахнувший хлеб, съев половину в три укуса. А потом пошел в спальню, где на кровати была разложена одежда, которую наденет господин начальник Дома Охранения вместо расшитого форменного кафтана.

Тарис натянул плотную рубаху, на нее надел пластинчатый панцирь, обшитый для незаметности полотном, а поверх прикрыл все это легким коричневым халатом, став похожим на преуспевающего приказчика со склада овечьей шерсти. Он для полного сходства еще и бороду подвязал, и валяный колпак на голову надел. Теперь его мать родная не узнает. Ах да! В ножны, вшитые в левый рукав, Тарис вложил метательный нож, а в карман засунул бронзовый кастет с железными шипами.

Тарис выглянул на улицу и, увидев, что солнышко уже ушло за край неба, спешно зашагал в сторону порта. Того и гляди ворота закроют, успеть нужно. С закатом улицы столицы понемногу пустеют. Добрые люди идут по домам, а люди недобрые, напротив, выходят на свой промысел. Тут, в кольце стен, опасаться особенно нечего. Стражи много и, чем ближе к акрополю, тем ее больше, и тем она злее. А вот там, за стеной, все куда забавней. В порту Энгоми, что ни день, швартуются новые корабли с людьми, приезжающими на заработки. Приезжают ватаги искусных мастеров: каменотесов, кирпичников и штукатуров. Плывут босяки, готовые работать за еду в богатом доме. Плывут с островов неприхотливые парни, готовые пахать на путине, по уши в воде и рыбьих кишках. Среди них кто только не прячется. Любая мразь может назваться честным рыбаком, а потом сгинуть в лабиринтах растущих предместий, среди тысяч семей простонародья. И ничего с этим поделать нельзя. Не клеймить же их на таможне…

Тарис выскочил из ворот прямо в тот момент, когда десятник караула уже шел, чтобы закрыть их. Последние поденщики и работяги со строек тянулись в предместья, за ними-то и встал Тарис, смиренно опустив голову и не глядя в страже в глаза. Не любят они этого. Он пойдет в северную часть порта. Там открылась еще одна таверна, но уже под эгидой сыска, а не храма Наказующей. Если госпожа, чье имя называть вслух побаивались, надзирает над роскошной таверной, где подают котлеты, жареных дроздов и вино с ароматными смолами, то Тарис присматривал за одной поганой рыгаловкой, где собирались портовые грузчики, рыбаки и разбойный люд. Положа руку на сердце, заведение это ему самому и принадлежало. Государь, услышав, для чего оно ему понадобилось, только хмыкнул и буркнул что-то невразумительное. Про свободную нишу на каком-то рынке. Что за ниша, Тарис так и не понял, но серебро в его карманы текло рекой, потому как дешевле и гаже трактира во всем Энгоми не найти. Он был полон народу день и ночь.