Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

– Великие боги! – растерянно прохрипел Абарис, который стоял рядом со мной, то и дело чуть вынимая меч из ножен, то задвигая его назад. – Я с пятнадцати лет воюю, но такого никогда не видел. Объясни мне, Эней, я не понимаю…

– Чего ты не понимаешь? – спросил я его, потея в своем новом шлеме. Надо его снять, атаковать нас пока не собираются. Коринфский шлем с узкой Т-образной прорезью в области лица мои кузнецы украсили рогами монструозных размеров, спиленных с башки какого-то горного козла. Они оковали эту лепоту золотом, отчего и без того надраенный горшок сиял нестерпимым блеском, ослепляя экипажи низколетящих самолетов. Ах да… Здесь же нет самолетов. Не привыкну никак.

– Чего ты не понимаешь, Абарис? – переспросил его я, видя, что он тщательно подбирает слова.

– Вот камни все бросать могут, – начал он наконец и посмотрел на меня с наивной надеждой ребенка, который хочет узнать, откуда в шляпе взялся кролик. – Так?

– Так, – кивнул я.

– И из лука многие стрелять умеют, – продолжил он. – Так?

– Так, – покорно согласился я.

– Про дротики я вообще молчу! – обреченно махнул он рукой. – Любой мальчишка, который научился подтирать задницу пучком соломы, дротик может бросить. – Он помолчал и добавил. – Объясни, Эней, что это сейчас было?

– Это называется тактика! – постучал я по его бронзовому лбу. – Тактика и координация на поле боя разных родов войск! Понял?

– Нет! – покачал головой Абарис. – Ты сейчас со мной разговаривал? Если со мной, то я не понял ни слова. Это такое колдовство?

– Да, да, колдовство, – нетерпеливо оборвал я его, увидев шевеление на берегу. – Строй своих парней. По нашу душу сейчас пойдут.

Глава 18

Дерьмо случается! Оно неизбежно, как восход солнца. Оно неизбежно, как северные ветры и разлив великого Нила. Дерьмо, голод и кровь – суть жизни людей, на которых разгневались боги. Слишком мало стало всего, и слишком много оставалось людей, которые с неслыханным раньше остервенением дрались за все, что представляло хоть малейшую ценность. Жизнь человеческая потеряла цену вовсе, а законы и правила рассыпались в прах. Некому стало держать их тяжесть на своих плечах. Один из трех полюсов мира, царство хеттов, исчез, а владыка Аххиявы, вместо того чтобы приструнить морских разбойников, нацелился на главный узел Оловянного пути. Египтяне же, третий полюс Великой зелени, не имели большого флота, а потому на островах, на стыке всех древних цивилизаций, творился форменный хаос. Все воевали со всеми, руша и без того чахлую торговлю, что еще держала на плаву этот мир. Всем было понятно, что Сифнос, полный золота и серебра, не может принадлежать приблудному дарданцу, у которого еще не выросла борода. Это оскорбительно для вождей морского народа, которым собственные подданные ставят этот факт в укор.

Я знал, что когда-нибудь все так и случится, а потому, когда расселял вновь прибывших, то существенно изменил городскую застройку. Хотя, положа руку на сердце, менять было особенно нечего. Дома тут ставили как бог на душу положит, стараясь прилепить их к боку соседа. Я просто застроил все пустыри, срыл небольшой холмик, выровняв ландшафт, и соединил дома в каменные кольца. Правда, для этого пришлось кое-какие жилища разрушить и сложить заново, но то дело нетрудное. Никто и не протестовал особенно, ведь ремонта здесь нет даже у меня. Камни без раствора и плиты сланца вместо кровли – вот основа здешней архитектуры, которая продержится до конца девятнадцатого века.

Гора, на которой стоит акрополь, напоминает теперь пирамиду из двух уступов, которые служат жилыми кварталами. Проход остался только один, и я оставил для него едва ли три метра, ровно столько, чтобы свободно разошлись две телеги. Гипподам, родивший классическую планировку всех городов, удавился бы, узрев результаты моих трудов на ниве урбанистики. Если он видел города местом, где философы устраивают свои диспуты на площадях, любуясь статуями богов и героев, то у меня задача строго противоположная. Мне нужно превратить крошечный городок в сущий кошмар для армии вторжения, и я его в него превратил.

Именно эту, единственную дорогу я перекрыл строем фаланги, отправив стрелков контролировать периметр. Враг скоро сообразит, что прямой путь – необязательно самый быстрый, но пока он напоминает грозовую тучу, что клубится у подножия акрополя. Сотни полуголых мужиков, ни один из которых не имеет иной одежды, кроме набедренной повязки, собирались между горой и портом, горяча друг друга криками. Я стоял и разглядывал их, пытаясь увидеть блеск бронзовых доспехов и, к своему полнейшему удовлетворению, обнаружил всего штук пять таковых. Шлемов оказалось чуть больше, и в основном это широкие бронзовые обручи, из которых торчат разноцветные перья. Пеласги тоже пришли, ну надо же! Как они с ахейцами договорились, интересно? Они же друг друга терпеть не могут. Ответ очевиден. Они ненавидят друг друга, но меня ненавидят немного больше. Они прекрасно понимают, чем им грозит появление хотя бы полусотни таких бирем. Никто из них не хочет превращаться из пахарей моря в пастухов. Они всё же львы, а не бараны.

– Скоро пойдут, – негромко сказал Абарис. – Их намного больше.

– Зато у нас есть тактика, – понятно объяснил я, и Абарис согласно кивнул. Он ни черта не понял, кроме того, что нам сегодня покровительствуют высшие силы. Ладно, потом еще раз объясню.

– Да, если боги за нас, то мы им точно задницу надерем, – сказал он и перехватил поудобнее копье.

Он тоже будет биться копьем, ведь именно оно, а вовсе не меч – главное оружие пехоты. Короткий клинок вчистую проигрывает длинному древку. Меч и кинжал для фалангиста – это оружие последнего шанса, когда копье сломано, перерублено или безнадежно застряло между ребер убитого врага.

– Стоите по пять в ряд, – сказал я ему. – Строй не ломать, раненых оттаскивать тут же, работать копьями как учили. И вот еще, Абарис, не лезь вперед! Это приказ.

– Но как же? – с обидой спросил он. – Я что, трус, по-твоему?

– Триста двадцать два, – поднял я глаза к небу, а потом покачал головой. – Не трус! Но твое дело – командовать людьми. Они воюют, ты руководишь. Так мне боги сказали.

– Ну, раз так… – почесал затылок могучий дарданец, надел шлем и гаркнул. – Идут! Построение по пять! Кто строй сломает или наклонится, чтобы браслет с убитого снять, своей рукой зарублю! Делить добро после боя будем!

Да, это он точно подметил. Тут воюют именно так. Любая битва начинается в плотном строю, а потом рассыпается на множество индивидуальных схваток, превращаясь в натуральную свалку. Воины режут друг друга и грабят убитых тут же, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. И даже цари не брезгуют уйти в тыл, утащив одетого в бронзу мертвеца, чтобы там лишить его доспеха. Пятая песнь Илиады живо описывает этот милый обычай. Эпические герои убивают друг друга и тут же грабят еще теплое тело, пока его не ограбил другой эпический герой, точно такой же полуголодный разбойник, работорговец и конокрад. Полный бардак, в общем.

– Сардок! Пеллагон! Хуварани! – позвал я полусотников. – Они сейчас попрут. Бьете их с крыш домов нижнего уступа. Выделите пятерых, чтобы непрерывно бегали вокруг холма. Нам это место долго не удержать. Как только они перелезут через первый ряд домов и закрепятся, отходим выше.

– Да, господин! – склонили головы командиры. Для моих полусотников тоже стала откровением та бойня, которую они же сами и учинили.

– На рожон не лезть! Людей беречь! Дротики и стрелы тоже беречь! Запас в крепости еще есть, но он не бесконечен, – дал я последнее напутствие. – Они сначала ударят всей силой в фалангу. Они просто не верят, что мы сможем их удержать.

– А мы сможем? – недоверчиво посмотрел на меня Пеллагон. – Их раз в десять больше попрет. Да еще и лучники с пращниками. Сомнут.

– Не сомнут, – отрезал я. – По местам! Без моей команды не стрелять! Ни камня! Ни дротика!

Они еще раз склонили головы и потрусили к своим стрелкам, которые полезли на крыши домов и легли на них плашмя. Незачем маячить на виду у врага и давать ему лишнюю пищу для размышлений.

Да, мой расчет оказался верен. Налетчики все еще не в состоянии понять, что происходит. Их больше, они злы на нас, а полсотни человек, хоть и с добрым оружием – не противник для неполной тысячи. Это было бы именно так, если бы не одно но. Мы станем биться на узкой дороге, со всех сторон окруженной стенами домов. Люди не зря надрывали жилы все лето. Теперь дорога к акрополю – это извивающийся каменный коридор, который наискосок пересекает склон огромного холма. Город напоминает игру из моего детства. «Шарик в лабиринте» она называлась, кажется. Проход к жилью есть, но он на самом верху, почти у ворот.

– Хелоне! – заорал Абарис, который раньше меня сообразил, что сейчас случится. Греческое слово «черепаха» прижилось куда лучше, чем «синаспизмос» – смыкание щитов. Да и звучит слово «черепаха» короче, что совсем нелишне в бою, где дорога каждая секунда.

Гоплиты подняли щиты, превратившись в огромный грибок и, не прошло и двух ударов сердца, как сверху на них посыпались камни и стрелы. Пираты сделали выводы из произошедшего. Я и сам поднял щит над головой, стоя в последнем ряду.

– Бам-м! Бам-м!

Камни грохочут по коже щитов и вязнут в ней, бессильно скатываясь наземь. Воловья шкура, склеенная в несколько слоев, – это не дерево, его не разбить, бросив булыжник навесом. Но они подойдут поближе, и тогда нам придется намного хуже.

– Еще теснее прижмись! – заорал я, когда понял это. – Щиты в два слоя клади! Как черепица у богатых домов в Трое!

Парни заворчали и прижались друг к другу боками. Они уже увидели, как на расстояние броска подходят первые ряды пращников. Сейчас камни полетят прицельно, и тогда даже щиты могут не спасти.

– Первый ряд – на колено! – крикнул Абарис. Теперь мы закрыты спереди и сверху. И пусть боги помогут нам пережить ближайшие полчаса.

По щитам загрохотали удары, которыми можно сокрушить стену. Фаланга сбилась в один тугой ком, скрипя зубами от боли. Ведь даже через бронзовый умбон удар тяжелого камня отдается в руке так, что едва не выламывает пальцы.

– Хана щитам! – с тоской бурчал я. – В ремонт после этого боя! А что это происходит?

Шквал камней вскоре прекратился, и на нас с утробным гулом двинулся ревущий поток, который заполнил собой каменную трубу дороги. Инерция у такой толпы огромна, и удержать ее у нас просто не получится. Вопрос лишь в том, где именно мы остановимся, когда она продавит нас, словно огромный поршень.

– Щиты сомкнуть! – заревел Абарис, который рвался в первый ряд, но стоял сзади, не смея нарушить мой приказ. – Отступать медленно!

Началось! Чудовищная масса людей ударила в строй фаланги, словно цунами, насадив на наши копья весь первый ряд. В неимоверно тесной давке полуголые тела пронзало насквозь, и на каждом древке висел какой-нибудь убитый, а то и все два. Они не могли упасть, зажатые между камнем, щитами врага и телами товарищей. Второй ряд фаланги, который выставил копья вперед, лишился своего оружия тут же. Вытащить его теперь нет никакой возможности. Первый ряд, что бил в ноги, тоже сделать ничего не мог. Воины даже собственный нос почесать бы сейчас не сумели, не то что ударить. Фаланга медленно, но верно ехала назад, цепляя краями щитов за камень стен и пропахав сандалиями желтовато-серую, убитую до каменного состояния землю.

– Да чтоб тебя! – выругался я и повернулся к трубачу, который стоял рядом. – Бежишь к воротам. Двадцать новых копий сюда пусть принесут! И мигом обратно!

– Да, господин! – кивнул парнишка и побежал со скоростью испуганной антилопы.

– Второй ряд! Лезь назад! – орал Абарис. – Да боком повернитесь, в такую вас! Боком! Третий ряд! Пропустить их!

Такое упражнение мы не отрабатывали. Как-то в голову не приходило, и теперь вот нужно импровизировать на ходу. Второй ряд, смущаясь пустых рук, ушел назад. Лишиться оружия в бою – позор немыслимый!

– Бегом наверх! – приказал я. – У кузнеца копья возьмете и назад. Носы не вешать! Так и было задумано! Бог Поседао мне свидетель!

– Правда? – с надеждой посмотрели на меня парни, пребывающие в размышлениях, как лучше покончить жизнь самоубийством. Они не знали, что в бога Поседао я не верю, поэтому и использую его имя направо и налево.

– Бегом! – крикнул я. – И трубача сюда пришлите!

– Да, господин, – склонили они головы, глядя, как их товарищи шаг за шагом пятятся назад.

Первый удар, самый сильный и страшный, мы пережили, и сейчас началась боевая работа, когда по телам товарищей лезли ахейцы, пытаясь достать моих ребят своими копьями.

– Эх! Шлемов нет! – до боли сжал зубы я, глядя, как лучший десятник упал, обливаясь кровью. В голову, защищенную кожаной шапкой, прилетел камень, брошенный наугад, и теперь по его телу шагали наступающие ахейцы.

Десять шагов! Двадцать! Тридцать! Когда ахейцы зайдут в коридор шагов на сто, мне понадобится трубач. Да где же этот мальчишка?

– Я здесь, господин! – преданно уставился он на меня, словно читая мысли. – Трубить?

– Не вздумай! Рано. – покачал я головой и заорал. – Первый ряд! В ноги бей! Куда копья вверх дерете, помесь шелудивого пса и беременной свиноматки!

– Гы-гы! – довольно усмехнулись воины. Тут ругательства довольно примитивны, и я изрядно разнообразил их лексикон. Они раньше и представить себе не могли те затейливые гибриды, которыми я их величаю. У меня все же высшее образование, да и интеллектуальный багаж посерьезней. И не обижаются ведь, находят в этом какое-то свое удовольствие, понимая, что я это не со зла. А вообще, они у меня ребята на редкость простые, и за куда меньшее на месте режут.

Восемьдесят шагов!

Я вижу, как умирают люди, каждого из которых я знаю по имени. Многих из них помню с детства. Кое-кто приходится мне дальним родственником. Они умирают, а я жду. Вынужден ждать. Ахейцы чуют, что мы слабеем, и продолжают давить.

Девяносто!

Фаланга уже в который раз меняет воинов в первом ряду. Вообще-то, по классике так делать не положено, но едва наступает хоть малейшая передышка, я ввожу в строй свежих воинов, давая отдых тем, кто уже бьется долго. Ахейцам все сложнее бросать сюда новые силы. Пиратам приходится идти по телам убитых, и я вижу, как-то один, то другой разворачивается и бредет назад. Нет! Тут так нельзя! Громила в бронзовом доспехе рубит труса на глазах у всех и ведет вперед остальных, подняв над головой меч. С кого он все это богатство снял, интересно!

Сто шагов! Они дошли до отметки, которую я оставил самому себе.

– Труби! – ору я, и парнишка извлекает из рога протяжный, заунывный звук.

На крышах домов, окружающих дорогу, встали пращники, лучники и метатели дротиков.

– Великие боги! – выдохнул Абарис, который за сегодня лишь единожды полез в бой и был безжалостно вытащен мной оттуда. – Это и есть твоя тактика?

– Ага! – кивнул я, мысленно содрогаясь от ужаса.

А содрогнуться было от чего. Каменный коридор превратился в дорогу смерти, где свинцовые пули, копья и стрелы косили тех, кому не повезло там оказаться, словно траву. Только пахло тут отнюдь не свежескошенной травой. Страшный запах смерти стоял над городом. Тяжелый дух вывороченных кишок, человечьего дерьма и крови. В смерти нет ничего красивого, даже если эта смерть героическая. А ведь здесь и не пахнет героизмом. Людей избивают как скот, и вырваться из ловушки почти невозможно. Отсюда не убежать, слишком тесно. Тесно до того, что на отдельных участках живые, убитые и раненые, застрявшие при бегстве, стоят на месте, не в силах шевельнуться. Их бьют сверху, в упор, а от стены до стены всего шесть шагов, заваленных телами раненых и убитых. Мы тоже несем потери. То пращник, то лучник, сраженный стрелой, падает вниз, прямо на подставленные копья. А порой даже камень, брошенный рукой отчаявшегося бедолаги, разит не хуже железа. Нам слишком дорого дается этот бой. Человек сорок уже убито, еще столько же ранено.

– Господин! Они обошли нас! – прибежал пельтаст, патрулировавший периметр. – Сзади залезли. Парни еще держат то место, но скоро их сомнут.

– Труби отступление! – крикнул я, и над полем боя разнесся прерывистый вой бычьего рога. Мы отходим за ворота.

– Абарис! – крикнул я. – Притащи мне пленных, человека три-четыре. Но только таких, кто на своих ногах уйти сможет.

– Сделаю! – крикнул тот, утирая пот со лба. Он снял шлем, подставив ветру голову, которую беспорядочно облепили мокрые волосы. Длинный бронзовый меч опущен к земле, а по его лезвию стекают капли крови, без остатка впитываясь с сухую, каменистую почву.

Мы с ним все же полезли рубиться с ахейцами, когда потеряли треть личного состава фаланги. Линоторакс – штука хорошая, но все равно, лицо, шея и руки остаются открытыми. И есть он пока не у всех, так что у нас и выхода не осталось. Закованный в бронзу воин – это почти что танк. Ножи и копья скользят по его блестящим бокам, и он разит направо и налево, оставаясь неуязвим. Меня сегодня стрелы и копья обошли стороной, а вот Абарису пропороли кожу на шее, чудом не задев сосуды. Рана уже едва кровоточит, но выглядит мой полусотник жутковато. Его доспех густо залит кровью, своей и чужой.

Абарис растерян. Он пока не понимает, почему мы отходим, ведь поле боя осталось за нами. Тактика! Великое колдовство в его понимании, даровало нам победу. Да только у нас осталось минут десять, может, пятнадцать. Тут ведь крошечное все. Моя цитадель, царящая над островом, чуть больше ста метров в диаметре. А с той стороны холма сюда идут сотни свежих воинов. Они нас просто в землю втопчут, и никакая тактика не поможет.

– В нашем деле главное – это вовремя смыться! – с удовлетворением сказал я сам себе, когда в ворота затащили последнего раненого, и они закрылись с натужным скрипом. Толстенный брус упал на бронзовые петли, отсекая нас от того ужаса, что остался за стеной. Я улыбнулся устало, чувствуя, как на лице лопается засохшая кровяная корка. Это не моя кровь, я ведь даже не ранен…

Глава 19

Вот чем мне нравятся местные – так это своей предельной незамутненностью и оптимизмом, который граничит порой с идиотизмом. Горизонт планирования собственной жизни у абсолютного большинства из них – на один сельхозсезон, не дальше. А уж когда ты только что мог помереть, но не помер, то он и вовсе сужается до нескольких дней. Они не думают, что будет дальше. Они просто радуются тому, что есть сейчас.

Рыбаки и купцы, крестьяне и рудокопы, кузнецы и углежоги, дворцовые служанки и прочий народ заполонили тесные улочки акрополя, который для такого многолюдства уж точно приспособлен не был. Все полгектара крепости застроены очень и очень плотно, и теперь тут ногу поставить некуда, чтобы ненароком не наступить на кого-нибудь. Мои подданные шумели, махали руками и протягивали мне детей, прося благословить. Я шел по улице растерянный, купаясь в волнах обожания, которое накрыло меня с головой. Они ведь всё видели со стен и оценили зрелище по достоинству. Заваленная телами дорога лучше всяких слов говорит им о том, кому благоволят бессмертные боги. Мне благоволят! И этот факт делает приблудного чужака абсолютно легитимным правителем даже для тех, кто еще недавно в этом сомневался. Воля богов, выраженная в воинской удаче, здесь куда важнее, чем какие-то там наследственные права. Силен – значит, достоин властвовать. Этот постулат дожил до конца Римской цивилизации, породив вечную чехарду военных переворотов.

А вот у меня оптимизма существенно меньше. В строю осталось сто двадцать человек из двухсот, а у врага воинов больше раз в пять. Я ведь поднялся на стену и вижу, что творится у них в лагере. Да, до него очень далеко, но блеск бронзовых доспехов не спутать ни с чем. Вожди собрались в кучку и обсуждают что-то, оживленно жестикулируя. Или это они морды друг другу бьют? Не вижу отсюда. В любом случае, ничего хорошего нас не ждет. Их намного больше, и они нас заперли на вершине горы. Еду мы можем растянуть на пару месяцев, а вот воды у нас хватит недели на три. А потом всё, мы начнем умирать от жажды. Они больше не полезут в ловушку. Вождям пиратов, если они не полные идиоты, нужно просто подождать. Я спустился вниз и начал разглядывать связанных пленных, которых Абарис притащил сюда. Все четверо ранены, трое в руку, один в голову камнем. Они очумело смотрят по сторонам, бледные как полотно. Они не ждут ничего хорошего, ведь пленных у нас обычно используют для жертвы богам.

– Господин, царица прислала меня, чтобы я помогла вам умыться!

Рядом со мной стояла рабыня с кувшином, немолодая тетка, которую Креуса привезла с собой из Трои. Я рассеянно кивнул и начал отмывать засохшую грязь, пот и кровь, что покрыла коркой мое лицо. Розовые струи стекали на землю, а я фыркал, довольный, ощущая долгожданную прохладу. Вскоре вода стала прозрачной, и лишь под ногтями остались следы запекшейся крови, но их пока не смыть.

– Ты! – я ткнул рукой в крайнего из пленных, движением брови отпустив служанку. Я выбрал его, потому что он сидел наособицу от остальных троих. – Кто такой и кому ты служишь?

– Царю Инаху служу, – испуганно зыркнул на меня мужик лет тридцати, перевитый сухими жилами. Выдубленная солнцем шкура, казалось, никогда не знала одежды, а его своеобразный говор натолкнул меня на интересную мысль.

– Из пеласгов будешь? – спросил я.

– Да, господин, – кивнул тот с обреченным видом. – С Крита мы пришли.

– Сколько за стеной воинов из вашего народа? – задал я вопрос, не особенно надеясь на ответ. О цифрах этот персонаж знал примерно столько же, сколько я о царе Инахе. То есть совсем ничего.

– Десять кораблей, – ответил тот, не уточняя размер этих самых кораблей.

– А не тот ли это царь Инах, – спросил я, – что гроза всех купцов в Великом море?

– Он самый, – гордо кивнул мужик, прожигаемый презрительными взглядами остальных. Те, видимо, были ахейцами. А ахейцы, согнавшие пеласгов с их родовых земель, ни во что не ставили старинных хозяев Греции.

– Я тебя отпущу сейчас, – сказал я, – если пообещаешь сделать для меня кое-что.

– Все, что хотите, господин, – торопливо ответил налетчик, который и не надеялся остаться в живых.

– Ты запомнишь то, что я скажу слово в слово, – начал я, не обращая внимания на удивленные взгляды. – Ты передашь царю Инаху мое предложение. Я дам ему талант серебра, если он уведет своих воинов с моего острова до завтрашнего полудня. Я наслышан о нем, и не хочу с ним воевать. Он грозный противник.

– Целый талант серебра! – ахнули пленные, да и мои собственные воины, стоявшие рядом, едва не захлебнулись слюной.

– А нам что дашь, царь? – спросил не самый умный из ахейцев, но точно самый смелый и жадный. – Мы тоже хотим серебра!

– А вам я позволю посмотреть, как настоящие мужчины поедут домой, к своим женам, с богатой добычей! – любезно ответил я. – Они будут пить вино и хвалиться своими подвигами, пока вы будете сидеть под стенами крепости и подыхать от голода. Пеласги – настоящие воины, а ахейцы – поганые дерьмоеды, которые годятся только на то, чтобы прислуживать их женам. Передайте своим царькам, что завтра на рассвете мои люди притащат мешок серебра для великого царя Инаха.

– Я любые клятвы дам, господин, – торопливо сказал пеласг, который уже мысленно представлял, как принесет эту весть в лагерь.

– Так приноси и выметайся отсюда, – небрежно произнес я. – И скажи, чтобы цари тела убитых собрали для достойной встречи с богами. Именем Поседао клянусь, мы не станем стрелять.

– А нас убьешь, царь? – недобро смотрели на меня ахейцы.

– Если принесете клятвы, что передадите мои слова в точности, то не убью, – пожал я плечами. – Наши боги уже приняли кровавые жертвы, больше им пока не требуется. Абарис! Как только они пробормочут все, что нужно, выброси их за ворота.

– Слушаюсь, господин, – ответил дарданец, находящийся в состоянии полуобморока. Он так ничего и не понял.

На следующее утро два добровольца, которым я пообещал по богатому браслету за этот подвиг, потащили на согбенных спинах тяжелые мешки с серебром. Тридцать с небольшим кило, на минуточку. Это вам не жук в пудру пукнул. Это же почти вся моя казна. У подножия горы собрались все: и пеласги, и ахейцы. И даже раненые приползли, не веря диким известиям, принесенным четырьмя счастливцами. Некоторых, как я видел, принесли туда на руках. Еще вчера по общему уговору и пираты, и мы собрали убитых и сожгли, и теперь две огромных кучи угля, из которых торчали обгорелые кости, невыносимо смердели на всю округу. И лишь порывистый ветер, милостиво относивший страшный запах в сторону моря, спасал нас от тяжкого духа смерти.

– Царь Инах! – заорал десятник, что и сам был родом из фракийских пеласгов. – Мы с тобой одной крови! И почитаем одних богов! Выйди и прими дружеский дар моего господина! А то я уже и держать устал это серебро.

– Я! Я это! – вперед вышел крепкий мужик в шлеме-тиаре, украшенной ярчайшим разноцветьем перьев. Он растерянно оглянулся по сторонам и, словно извиняясь, добавил. – Инах я! Давай сюда мое серебро!

– Получи! – сказал десятник и сделал то, что мы долго обсуждали с ним перед выходом. И даже один раз отрепетировали. Я мучительно вглядывался со стены, как мои воины картинным жестом сбрасывают с плеч мешки, бьют их об землю, и те рвутся с жалобным хрустом. Новенькие, только что отчеканенные драхмы посыпались прямо в пыль и раскатились на десяток шагов.

– Пять дюжин мин по пять дюжин сиклей каждая, – проорал десятник, который отчеканил вызубренные наизусть слова. – Каждая драхма – половина сикля. Три тысячи шестьсот сиклей, или семь тысяч двести драхм. Пересчитывать будешь?

– Не-е-ет! Не буду я пересчитывать! – едва смог промычать оглушенный видом серебра царь, а потом оглянулся растерянно и заорал. – Собирайте все! Это мое! Мое! Слышите! Отдай! Не трожь! Это мне дали!

– Завидую я тебе, царь, – продолжал орать десятник. – Три тысячи овец за один поход взять! Да теперь богаче тебя только фараон египетский. Царь Эней тебе всю свою казну отдал, чтобы откупиться. У него больше и нет ничего! Все теперь твое!

– Да валите уже оттуда, олухи! – едва не закричал я, но воины и сами догадались, чем скоро все закончится, и бодро потрусили наверх, пока какой-нибудь ахеец, пребывая в расстроенных чувствах, не угостил их броском копья в спину.

С размахом деньги потрачены! От души! – думал я, любуясь, как прожигаемые ненавидящими взглядами, пеласги пробираются к своим кораблям. Царю Инаху хватило ума не настаивать на возвращении поднятого воинами с земли, он решил просто унести ноги с тем, что удалось взять. Да только не верю я, что ему это позволят. Ахейцев в два раза больше.

– Они же сейчас перережут друг друга! – хлопнул себя по лбу Абарис, чьи умственные способности росли просто на глазах

– Думаешь? – с некоторым сомнением произнес я. – Что-то они не спешат. Хотя нет! Начинается вроде. Как, однако, приятно не разочаровываться в людях.

– Господин!

Позади меня стояла целая делегация купцов, которые тоже посмотрели этот спектакль от начала и до конца. Крепкие бородатые мужики почтительно склонили головы. Вперед вышел Аби-Шаму, самый богатый из них.

– Мы благословляем тот день, когда приплыли на этот остров, господин. И мы потрясены вашей мудростью. Нас два десятка, и у каждого есть хорошее оружие. И у наших слуг тоже есть оружие. Тут, в городе, много крепких мужей. Да, они не воины, но камень бросить смогут точно. Нам нужно дождаться, когда разбойники измочалят друг друга, а потом ударить всей силой. Мы же понимаем, что нам не продержаться долго без воды и зерна.

– Собирайте людей, – кивнул я, – но будет уговор. Мы воюем только с ахейцами. Пеласгов не трогать, они мне нужны. Абарис! Зажигай сигнальный огонь на башне!

* * *

Резня на берегу была уже в самом разгаре, когда я дал приказ выдвигаться из ворот. Пеласги попытались было столкнуть корабли в воду и дать деру, но не тут-то было. Оскорбленные ахейцы, которым предпочли каких-то нищих бродяг, изгнанных с родных мест, возмутились. Сначала они потребовали отдать им серебро, потом хотя бы поделиться по-братски, а когда получили твердый отказ и в том, и в другом, то попросту решили его отобрать силой. Несколько кораблей пеласгов болтались у берега, да только никто не дал им уплыть. Пеласгов прижали к самой кромке прибоя и резали остервенело, безо всякой пощады. Как будто и не бились эти люди совсем недавно плечом к плечу. Впрочем, и пеласги продавали свои жизни дорого. Прозрачное, ярко-бирюзовое мелководье бухты окрасилось в багровый цвет, и в его волнах уже плескались десятки тел.

Я вывел из крепости всех, кто мог биться, чуть больше трех сотен человек. Помимо войска вышел отряд купцов с их слугами, вооруженный на редкость неплохо. У многих почтенных тружеников прилавка нашлись отличные бронзовые нагрудники, щиты, мечи и шлемы. А уж крепкие копья и вовсе имелись у каждого. Народ это тертый, да и разница между ними и пиратами была эфемерна. Она заключалась лишь в том, что пираты немного больше грабили, чем торговали, а купцы строго наоборот.

Вышли и крестьяне с пращами. Они бросали камни похуже родосцев, но совершенно точно не были трусливым стадом. Они тут испокон веков охотятся с пращой на перелетную птицу и ей же бьют наивных купцов, имевших глупость заночевать на берегу и не выставить охранение. Горшечники и рудокопы шли с дубинками, вырезанными из твердого дерева или с копьями из моих запасов. И только кузнецы и корабелы будут ждать за стеной. Я не позволил им рисковать жизнью, слишком уж они ценны. До ахейцев оставалась сотня шагов, и те, увлеченные боем, начинали оборачиваться растерянно, только сейчас понимая, в какую неприятность вляпались.

А в бухту уже входили мои корабли, на которых весело скалились парни с Милоса, которые никак не могли понять, кто это тут и кого режет. Басилей Кимон стоял на носу «Льва», закованный в бронзу, словно статуя. Он прыгнет в воду сразу же, как только корабль пропашет килем каменистое дно бухты. Он привел полсотни своих воинов и еще столько же мужей ополчения, с копьями и луками.

– Фаланга! В одну шеренгу стройся! – проорал я. – Горожане! Те, что с копьями! Во второй ряд! Из-за спины бейте! Без команды ни шагу!

– Тяжелые пули! Короткая праща! Стрелков первыми выбивать! – скомандовал Пеллагон, и в самую гущу ахейцев полетели комки свинца, каждое попадание которых калечило или убивало. Следом полетели стрелы и камни, брошенные крестьянами, и совсем скоро часть ахейцев развернулась и бросилась к нам. Только вот незадача! Их теперь стало куда меньше, чем раньше, а нас куда больше. Да и пеласги, которых почти уже перебили, воспрянули духом и ударили с новой силой.