Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Глава 2

Вход в родной город для Агамемнона стал полной неожиданностью. Его встречали радостными улыбками, и сотни рабынь, которые составляли во дворце подавляющее большинство, махали руками и оглашали воздух восторженными криками. Царь до того растерялся, что забыл, как еще совсем недавно собирался свернуть шею жене-изменщице, которая прямо сейчас встречает его, словно не виновата ни в чем. Агамемнон оставил при себе полусотню Талфибия, который обыскал дворец и никого опасного не обнаружил. Здешняя стража пожала плечами и уверила его в своей полнейшей преданности. Простым воинам было плевать, кто из царей сейчас занимает трон. Лишь бы вовремя давали зерно, вино и масло. И дрова, конечно же. Многие ведь жили во дворце вместе с семьями.

– Гекветы оставшиеся где? – процедил Агамемнон.

– Нет их, – негромко ответил Талфибий. «Спутники царя», вельможи и элита воинская, виновная в измене, из дворца благоразумно сбежала.

– Ладно, – махнул рукой Агамемнон. – Найдем их и покараем. Займись этим завтра же.

– Ступени пурпурными тканями выстелили, царь, – ткнул рукой Талфибий. – Честь небывалая. Словно бога тебя встречают.

– А я есть сейчас бог, – зло оскалился Агамемнон. – Я могу жизнь дать, а могу и отнять. И кое-кто здесь это понимает.

Мегарон, выложенный цветным камнем и расписанный с необыкновенным изяществом царями прошлого, не изменился ничуть. Как бы ни был безумен Эгисф, покусившийся на верховную власть, а тронуть здесь что-либо он не посмел. И трон на месте, и жертвенник справа от него, и стол, за которым цари пируют со своей знатью. Агамемнон поневоле улыбнулся. Родные стены вернули ему благодушное настроение, а выстроившиеся в рядок разодетые дочери пробудили какое-то чувство, отдаленно похожее на нежность.

– Хрисотемида, Лаодика, Электра! – залюбовался царь. – Девочки мои. Выросли-то как. Замуж пора выдавать. Я вам подарки богатые привез.

– Отец! – Электра, его любимица, выбежала вперед и обняла его крепко. – Я так ждала тебя!

– Прикажешь ужин подавать, господин мой? – с каменным лицом спросила Клитемнестра, одетая без обычной пышности. Напротив, вид ее скорее быдл траурным, неподобающим той, кто встречает царя-воина из долгого похода.

– Подай, – кивнул Агамемнон. – На сытый живот и поговорить можно.

– Я распоряжусь, – ответила царица и неспешно выплыла из мегарона.

– Орест где? – негромко спросил царь, и дочери смущенно потупились. Все, кроме Электры, которая никогда за словом в карман не лезла, а правду говорила даже тогда, когда ее и говорить-то не стоило.

– Сбежал наш брат, – ответила царевна. – Как только Эгисф на трон сел, так сразу и сбежал.

– А где Эгисф? – продолжил свою мысль царь.

– Да как только гонец из Навплиона примчал, – задорно улыбнулась девушка, – так он золота в мешок напихал, взял колесницы и с десятком людей ускакал куда-то. У него воинов много, но он их по дальним углам расселил. Не одна неделя пройдет, пока соберет всех.

– Понятно! – протянул царь и проследовал в соседние покои, куда его пригласил виночерпий, сопровождавший поклонами каждое свое слово.

Ужин накроют неподалеку, в малом зале. В мегароне, где нет потолка, зимой уж слишком холодно. Небольшой уютный симпосион, лишенный какой-либо помпезности, встретил царя приятным теплом и ароматами смол, которые бросили в жаровни. Ладан! Кипрский ладан. Редкая штука с тех самых пор, как банды «живущих на кораблях» взяли Энгоми. Агамемнон снял пояс с кинжалом и устроился на ложе, к которому рабыни понесли блюда со свининой, с жареными дроздами и свежим хлебом.

Крошечные тушки, безжалостно сплющенные поваром в тонкую лепешку и обжаренные на сковороде, лежали горой, источая умопомрачительный запах. Агамемнон втянул его в себя и жадно схватил птичку, съев ее в два укуса.

– Дрозды хороши! – заявил он, облизывая масляные пальцы. – Трав не пожалели.

– Зима же, – непонимающе посмотрела на него царица. – У нас всегда дрозды зимой прилетают. Вот, наловили к твоему приезду.

– Да просто я уж и забыл, когда жрал по-человечески, – признался Агамемнон, кроша крепкими желтоватыми зубами нежные птичьи косточки и сплевывая их в небольшой горшочек, который поставили перед ним для этой цели.

– Все лепешки да каша, – прошамкал он, жадно опустошая блюдо. – Вначале посытнее было, а потом куда хуже стало. Редко, когда свинью, козу или корову какую добудем.

Кратер с вином, рассчитанный на десяток человек, опустошался немыслимыми темпами, и виночерпий, повинуясь движению брови царицы, разбавлял вино едва ли пополам. Сегодня праздник, хмельным весельем никто не укорит.

– Ты насытился, господин мой? – спросила Клитемнестра, когда Агамемнон уже осоловел и громко рыгнул, показывая свое удовольствие от сегодняшнего ужина.

– Да, от пуза поел, – ответил царь, и царица повела рукой.

– Дочери мои, оставьте нас с отцом, – произнесла она, а когда девушки вышли, – дала команду слугам. – Все вон!

Служанки, прислуживавшие за столом, виночерпий и мальчишка-раб, который подбрасывал уголь в жаровни, бесшумной стайкой покинули зал, а Клитемнестра повернула к мужу лицо, искаженное ледяной яростью.

– Да как ты мог так со мной поступить? Бессердечный ты негодяй! Ты хоть знаешь, что я тут пережила?

– Чего-о? – Агамемнон даже рот раскрыл от невероятного изумления. – Мне это снится сейчас? Да я целыми неделями мечтал, как тебя со стены сброшу! Я хотел быками тебя разорвать! Кожу содрать живьем! Ты ведь, тварь, Микены без боя сдала и в постель легла с моим врагом! Эгисф отца убил! Или ты забыла?

– А что мне еще оставалось делать? – взвизгнула Клитемнестра, с каждым сказанным словом все больше переходя на истошный крик. – Я должна была в одиночку город оборонять? Ко мне твои гекветы пришли и условия выставили. Или я Микены Эгисфу сдаю и замуж за него выхожу, или конец и мне, и детям моим. Ты думаешь, как я ему улыбалась все эти месяцы? Как в постель с ним ложилась? Да я умереть хотела каждое утро! Я Ореста услала сразу же, чтобы не убили его. Эгисф над моим сыном уже нож занес, я едва успела спрятать его! Ты хоть это понимаешь?!!! Как мне еще в лоб твой медный достучаться?

– Да ладно… чего ты… – Агамемнон, непривычный к женским истерикам, даже растерялся от такого напора. Когда под тобой рыдает наложница, взятая в горящем городе, то это даже горячит мужскую кровь. Но когда рядом плачет жена, явно сломленная свалившимися на нее невзгодами, к такому царь оказался совершенно не готов.

– Вся ваша семейка волчья! – криком кричала Клитемнестра. – Только ведь и можете, что родную кровь лить. Ненавижу вас! Провались вы все в Аид[114]114
  Аид – не только имя бога смерти, но и сам загробный мир. Это понятие было известно в Микенскую эпоху. Вообще, загробный мир у древних греков – место тоскливое и безрадостное, а зачатки концепции рая и ада в нашем понимании стали появляться много позже.


[Закрыть], ненавистное Пелопово отродье! Негодяй на негодяе! Убийцы проклятые! Лжецы! Предатели! Пусть меня боги заберут, наконец. Чем я такие муки заслужила?

И она зарыдала еще горше, некрасиво кривя полное лицо и размазывая по щекам злые слезы. Агамемнон, который воином был отважным, биться с женщинами все же не умел и теперь, как и все мужи в подобной ситуации, лишь мычал нечто невразумительное, осознавая всю тяжесть нежданно-негаданно свалившейся на него вины. Царь уже и позабыл, какие казни к неверной жене хотел применить. Прямо сейчас он думал, чтобы такого подарить ей из привезенной добычи, лишь бы не слышать надрывного плача и проклятий.

– Бросил меня на съедение этим псам! – рыдала царица, закрыв лицо пухлыми ладонями. – Я Великую Мать молила, чтобы поскорее забрала меня. Не было уже сил никаких. Я на стене каждый день стояла. Вдаль смотрела, пока глазам больно не становилось. А тебя все нет и нет! Да на кой-тебе сдалась эта Троя проклятая, когда свою землю чуть не потерял!

– Иди ко мне! – раскинул объятия Агамемнон, прижимая к себе жену, чьи плечи продолжали трястись в беззвучном плаче.

Невиданная уже много лет ласка так поразила царицу, что она доверчиво прижалась к нему и затихла, слушая стук его сердца. А Агамемнон, мысли которого путались и скакали сумасшедшим зайцем, пытался осознать ситуацию, которая перевернулась строго в обратную сторону от той, где была всего час назад.

– Ночь на дворе, – сказала вдруг Клитемнестра, которая плакать почти перестала, и теперь лишь всхлипывала едва слышно. – Там воду нагрели. Обмоешься с дороги, господин мой?

– Да! Давай! – с готовностью отстранил ее Агамемнон, который все эти слюни терпеть не мог. Он привык женщин брать жадно, быстро и не обращая ни малейшего внимания на то, что они по этому поводу думают.

– Ты можешь продолжить пировать, господин мой, – многообещающе улыбнулась Клитемнестра. – Я сама буду наливать тебе вино.

И она повела его в купальню, расположенную неподалеку. Там уже все приготовили.

– Хорошо-о! – простонал Агамемнон, вытягиваясь во весь свой немалый рост в высеченной из камня ванне, куда рабыни натаскали горячей воды. Он прихлебывал из кубка и лежал, не шевелясь и закрыв блаженно глаза.

Клитемнестра, сидевшая рядом, с готовностью подливала ему вина и гладила по кудлатой голове, обросшей за время похода сверх всякой меры. У нее здесь, в купальне, множество трав и притираний. Тут есть зола, смешанная с оливковым маслом. Ей промоют волосы, сделав их блестящими и чистыми до хруста. Здесь стоят благовония в небольших кувшинчиках: мирра, привезенная с немыслимо далекого юга, кипарисовое масло и измельченный корень аира. Ими умастят царское тело, обернув потом тончайшим полотном. Агамемнон уже и позабыл, что бывает подобная роскошь. Только ради одного этого стоит домой возвращаться.

Залитая светом множества ламп купальня выложена плитами алебастра и песчаника. Стены кое-где расписаны, но не так нарядно, как у Нестора в Пилосе. Там купальня мало чем от мегарона отличается. Вся изрисована осьминогами и дельфинами, от пола и до потолка. Агамемнон был к такому равнодушен. Ему больше нравилось другое. Предшественники, строившие этот дворец, продумали все как следует, и когда грузное тело царя покинет ванную, то потоки воды, льющиеся на пол, уйдут в скрытые в полу канавки и покинут город по глиняным трубам. Дивное мастерство, которое понемногу начало забываться в череде непрерывных войн и голодных лет.

– Хорошо тебе, муж мой? – неожиданно резко спросила Клитемнестра. – Доволен ли ты, как встретили тебя?

– Доволен, – непонимающе посмотрел на нее царь. – Убить тебя хотел, но теперь не буду. Вижу, что нет на тебе вины. А Эгисфа и прочих предателей я покараю. Отомщу за твой позор.

– Давай я тебе голову помою, – неожиданно мягко произнесла царица. – Закрой глаза, мой господин. Тебе будет приятно.

Агамемнон даже зажмурился от предстоящего удовольствия, представив, как мягкие пальцы будут ласкать его голову, промывая каждый волосок. Но действительность оказалась совсем иной.

– Эй! – крикнул он, ощутив грубое касание того, чего ждал меньше всего. – Ты чего творишь! Я тебя на куски порежу, тварь!

Рыбацкая сеть, сплетенная из тонких волокон, опутала его, когда он попытался встать. Агамемнон поспешил, и ноги его скользнули по гладкому камню ванной. Он снова упал в воду, судорожно хватаясь за ее края.

– Убью! – прохрипел он и повел по сторонам налитыми кровью глазами.

– Теперь не убьешь! Я тебя сама убью! – услышал он злорадный голос где-то сзади, а потом ощутил могучий, почти что мужской удар секиры, которым наградила его любящая жена.

– Ты чего?

Агамемнон завыл, забился в сети, словно пойманная рыба, но чутье, которое усыпила коварная баба, говорило одно: ему не выбраться отсюда. Слишком уж далеко все зашло. Но он все равно будет пытаться.

– За что? – просипел Агамемнон, зажимая рану на голове, из которой текла алая кровь, смешиваясь с водой в ванной.

Он еще может спастись, рана неглубока, бывало и хуже. Агамемнон прикидывал, как бы зубы заговорить ненаглядной своей половине, выскочить из ванны и убить одним ударом могучего кулака. А голова заживет! Боги не допустят его гибели. Он им жертвы богатые принесет.

– Это тебе за дочь мою! – с ледяной улыбкой ответила Клитемнестра. – За то, что ты мою девочку убил! Ненавижу тебя! Сколько ночей мечтала, как сделаю это.

– То воля богов была, – попытался оправдаться царь, но еще один удар топора разрубил ему плечо, вновь опрокинув в воду.

– Ты дурак! – завизжала Клитемнестра. – Ты просто слепой дурак! Ты, вместо того чтобы людей как следует расспросить, Ифигению нашу, дочь мою ненаглядную, как барана зарезал. Там ведь не так все было!

– О чем ты говоришь? – в невероятном изумлении шептал Агамемнон, кое-как пытаясь зажать рану и на плече тоже. Выбраться из ванны он уже не надеялся. Только если договориться с женой…

– Это сплетня! – завизжала Клитемнестра. – Обычная бабья сплетня! У нас такое во дворце по пять раз на день происходит! А пустила ее та дарданская сука, наложница братца твоего! И твоя наложница бывшая! Помнишь ее, муженек? Нет? А я вот хорошо помню! Сам догадаешься, кто ее к тебе подослал? Кто хотел твоему походу помешать? Кто у тебя под боком силу набирает?

– Эней! – обреченно закрыл глаза Агамемнон, в больной голове которого сложились кое-какие факты.

– Эней, – спокойно подтвердила Клитемнестра. – Это его баба, а ты ее родному брату подарил и позволил из рабства выкупиться. Неужто не понимаешь ты, что Эней ее сюда прислал, чтобы твой поход сорвать? Да и ей самой этот поход словно нож острый был. Она ведь в Спарте царицей стала, когда сестрица Хеленэ сбежала. Это она придумала все! Понимаешь ты! Придумала до последнего слова!

– Прости, я все исправлю, – слабеющим голосом бормотал Агамемнон. – Я убью их всех! Богами клянусь!

– Ты вместо того, чтобы до истины докопаться и ту тварь на пытку взять, – продолжила царица, чей голос дрожал от гнева, – собственную дочь убил. Глупец ты и негодяй последний! Эней у нас во дворце был, и он наложницу твоего брата драл так, что ее вопли все Микены слышали. И тогда я тут же поняла все. Она Энею с самого начала служила, проклятый ты дурак. А он ее на ложе взял, не скрываясь, чтобы тебя и Менелая унизить!

– Я убью ее, – пообещал Агамемнон, который вместе с кровью терял жизнь. – Пощади! Я ее найду и убью!

– Она сбежала! – крикнула Клитемнестра. – И догадайся куда? На Сифнос! Нам ее там нипочем не достать!

– Я найду! Я достану! – Агамемнон слабел с каждым мгновением. Он понимал, что если прямо сейчас не перевязать ран, то он просто истечет кровью.

– Поздно, – зловеще произнесла Клитемнестра. – Я уже другому пообещала женой быть, и в том богам клялась. Ты теперь в моей жизни лишний, Агамемнон. Прощай!

И царица, двумя руками подняв легкую секиру, опустила ее с размаху на голову умирающего мужа, который смотрел прямо на нее и даже не пытался закрыться. Он запутался в сети так, что и руку сейчас поднять бы не смог. Он уже принял свою судьбу, как подобает воину. Агамемнон не боялся умереть. Он всего лишь сожалел, что умирает от руки женщины. В этом нет чести.

Клитемнестра стояла и смотрела на ванную, где остывала бурая от крови вода. Могучее тело ее мужа, покрытое сочащимися ранами, опутанное сетью, лежало там без движения. Царица, под которой подломились ноги, села на скамью и прошептала.

– Я сделала это! Я смогла! Эгисф! Я смогла…

В ванную несмело заглянула рабыня и, увидев жуткое зрелище, завизжала и бросилась бежать по коридорам дворца, оглашая воздух отчаянными воплями. Очень скоро в купальню набежали писцы и слуги, и все они со страхом смотрели на свою повелительницу, которая неподвижно сидела, уставившись в одну точку.

– Госпожа, – жарко прошептал ей на ухо командир стражи. – Мы царя Эгисфа во дворец пропустили, как вы и велели. Они сейчас воинов Талфибия добивают.

– Все вон! – послышался резкий голос настоящего повелителя Микен. А когда все ушли, Эгисф укоризненно покачал головой.

– Ну зачем, моя дорогая? Мы же перерезали его воинов. Для чего было так рисковать?

– Я сама должна была это сделать, – безучастно ответила царица. – Ифигения, моя любимая девочка, наконец, отмщена. Ее душа будет пребывать в покое, зная, что убийца понес справедливое наказание.

– Ну, сама так сама, – пожал плечами Эгисф, который ничуть не расстроился от нарушения его планов. – Царь Эней будет доволен. Он предупреждал, что так может случиться. Я прикажу, чтобы Агамемнона вытащили, обмыли и приготовили к погребению. Хоть он и сволочь был, но все же брат мне. Я не пожалею для него гробницы в Круге царей.

– Как хочешь, слуга приблудного дарданца, – Клитемнестра встала и пошла было на выход, но тут в купальню влетела Электра, которая с ужасом уставилась на родную мать.

– Так это правда! – прошептала четырнадцатилетняя девчонка. – Ты лгала! Ты всем лгала! И мне тоже. Ты заманила его в ловушку и убила! Да как ты могла! Оте-е-ец!

И Электра, не обращая внимания на лужи перемешанной с кровью воды, опустилась на колени перед ванной и прижала к губам холодеющую руку Агамемнона. Рыдания сотрясали ее худенькие плечи, а сквозь всхлипы дочери царица услышала отчетливое:

– Ненавижу! Ненавижу вас обоих! Проклинаю! Каждый день буду молить Эрину, чтобы она сожрала ваши черные души!

Она так и осталась сидеть у тела отца, даже когда ее мать и отчим уже ушли. Она не покинет его до самых похорон.

Глава 3

Год 2 от основания храма. Месяц второй, называемый Дивойо Омарио, богу Диво, дождь приносящему, посвященный. Февраль 1174 года до н. э. Сифнос.

Третий месяц зимы, который мы, слегка подумав, посвятили Зевсу Дождливому, в этом году случился необычайно теплым. В лицо бил соленый ветер, который насквозь пропах весной, а журавлиные клинья, потянувшиеся с юга, курлыкают радостно, возвращаясь в родные места. Море еще неспокойно, но совсем скоро отчаянные ребята вроде Кноссо уже пойдут на промысел, не в силах дождаться восхода Плеяд. До них еще ох как нескоро, целых десять недель! Я и сам вот-вот уйду к своему войску, в Милаванду, выбирая погожие деньки и прыгая от острова к острову. Я, конечно, любимый сын Морского бога, как верят местные, но даже отца не стоит искушать излишней самонадеянностью. Он не любит этого. Зима – это то время, пока еще можно поваляться в постели.

– Может, останешься ненадолго? – Креуса, живот которой уже не позволяет покидать дом, прижалась ко мне пышным задом.

– Не могу, – покачал я головой. – Меня воины ждут. Все хорошо будет.

– Я Великой Матери жертвы богатые принесла, – вздохнула Креуса, тяжело поднимаясь на постели. – Ой!

– Что такое? – вскочил я.

– О-ой! – Креусу скрутило в узел. – Мокрая вся, видно, воды отошли. Рожаю я, господин мой. Я сейчас… служанку кликну… а та повитуху позовет… Ой!

– Да лежи, не вставай! Я сам! – я вскочил, оставив собственную жену в полном недоумении.

– Не надо! – резко оборвала меня Креуса и крикнула. – Алуна! Гания!

Она права. Царю бегать для того, чтобы звать служанку – это что-то из разряда невозможного. Примерно, как президенту страны за пивом для личного водителя мотнуться. Тут и так не принято спать с женами в тягости, но Креусе, месяцами живущей без мужа, захотелось почувствовать теплый бок рядом, и я не смог ей отказать. В гаремах восточных владык заведено так, что рабы всегда находятся под рукой, даже в спальне. Вдруг царственной чете вина захочется в разгар утех, или в жару кто-то должен будет опахалом помахать. И тогда служанка сбегает за водой с вином, а крепкий раб из рожденных во дворце доставит разгоряченным телам немного приятной прохлады. А почему нет? Рабов ведь не стесняется никто. Они же не люди, а что-то вроде говорящей козы.

Только вот я, искалеченный комсомольским прошлым, таких высот в рабовладении пока не достиг, а потому посторонних в спальне не терпел. Служанки сидели за дверью, в соседней комнате, раскладывая вчерашнюю работу. Креуса ни на день не бросала ткацкий станок. Услышав крик госпожи, две тетки, привезенные еще из Трои, кинулись в комнату и закудахтали, окутав мою жену своей заботой. А я, постояв пару минут для важности, удалился. Толку от меня все равно никакого. Тут модных тенденций не придерживаются, и роды почитают таинством, мужам недоступным. Я с этим полностью согласен.

– Калхаса позови, – бросил я служанке, попавшейся на пути, и та убежала, шлепая по полу босыми пятками.

М-да, дворец мой на дворец непохож вовсе. Нужно челядь набирать, которая должна будет ограждать меня от общения с низшими. Селить ее уже некуда, да и не хочется что-то. И так жизнь одинокая стала. Даже поболтать не с кем. С Креусой говорить не о чем, кроме домашних дел, а умница Феано дичится меня, и лишь в нечастые ночи обливает короткими потоками беззвучной страсти. Она совершенно явно, до дрожи в коленях боится мою жену, но при этом испытывает к ней совершенно искреннее почтение. Не пойму я этих баб, сложно с ними.

Здесь есть толковые мальчишки из школы, Филон с сыновьями, Анхер и Калхас, но и тут дистанция сродни пропасти. Поговорить с этими людьми я не могу. Они либо внимают мне, жадно ловя каждое слово, либо скупо отвечают на вопросы. На войну хочу! Надоело все!

– Государь, звали? – Калхас поклонился и вопросительно уставился на меня.

– Раздели со мной хлеб, – сказал я, и тот робко присел за стол, отломив кусок лепешки. Положить ее в рот он забыл.

– Как твои успехи в учебе? – спросил я его.

– Читать выучился и считать, государь, – ответил тот, сверля меня взглядом.

– Пора пришла узнать, для чего ты здесь, – сказал я ему, и Калхас сделал стойку не хуже охотничьей собаки. Данный вопрос его давно мучил, а я все делал загадочный вид, изучая этого странного мужика. Он и впрямь неуживчив и склочен, но только там, где видел какую-то несправедливость. Бывают такие люди, любящие искать правду даже тогда, когда их об этом не просят. Вот он как раз из таких. Мужиком Калхас оказался на редкость порядочным и справедливым, а что характер до крайности неприятный, ну, так я ему не жена. У него, кстати, семьи нет. Жена его когда-то давно в родах умерла, а новой он так и не взял.

– Ты видел тот свод обычаев и законов, что Филон собрал? – спросил я его.

– Видел, государь, – оживился Калхас. – Я бы добавил кое-что. В наших землях, к примеру, блудных жен камнями не бьют. Это личным делом мужа считается. А вот вора, в доме пойманного, хозяин невозбранно убить может.

– Должность твоя будет называться «Око государево», – сказал я ему. – Судья, несущий мою справедливость дальним землям. Защитник обиженных, вдов и сирот. Защитник тех, кого незаконно в рабство обратили, или у кого имущество отняли. Оку государеву любой сможет жалобу принести, невзирая на то, сколько у него коров и земли.

– Хорош я буду судья, – расстроенно хмыкнул Калхас, когда осознал масштаб задачи. – Плешивый, как колено, и глаза нет. Да у любого раба волос на голове больше. Люди считают, что боги наделяют красотой сообразно тому, что у человека в душе. Смеяться будут над таким вельможей, господин.

– А это решаемо, – ответил я. – Голову ты бритвой выскоблишь и станешь на египетского жреца похож. А глаз… Вот, смотри!

Я встал, подошел к столику, на который было наброшено полотно, и откинул ткань. Бронзовый шлем с витыми бараньими рогами и маской демона, почти полностью закрывающей лицо, до верхней губы. Так ничто не помешает говорить. На месте правого глаза – отполированная стеклянная линза, придающая маске совершенно потусторонний вид. И все это, включая рога, покрыто слоем позолоты. Жутковатая штуковина получилась, откровенно говоря. Одна служанка из юных даже оконфузилась, когда меня в таком виде узрела. В общем, если требуется произвести впечатление на неграмотное податное население – это именно то, что нужно. Коллективные обмороки и потоки правдивых показаний обеспечены. Особенно когда пустим слух, что через хрустальный глаз на подсудимого смотрит сам бог.

– Ну, как тебе? – спросил его я, надев на голову это чудо промышленной кооперации. – Только не говори, что плохо. Ты даже не представляешь, сколько мастеров над ним трудилось, и сколько я за него отдал серебра.

– Это что… мне? – неверяще смотрел на меня Калхас. – Я в таком буду твою волю нести, царь? Да я… да…

– Примерь, – снял я шлем и протянул отполированное до блеска бронзовое зеркало, на время конфискованное у жены. Ей оно пока ни к чему.

Калхас трясущимися руками нацепил шлем на шишковатую башку, украшенную десятком волосинок, и уставился в зеркало.

– Они все обделаются, государь, – с чувством глубочайшего удовлетворения произнес он через несколько минут.

Долго же он возился. Морской бог свидетель, моя жена с примеркой нового платья справляется намного быстрее.

– А нам только того и надо, – уверил я его. – Так что, принимаешь мою службу?

– Принимаю, государь, – торжественно ответил Калхас. – И клянусь, что службу твою буду править честно и справедливо. Ничто от моих глаз не укроется.

– Пока будешь один, – сказал я ему. – Потом понадобятся помощники.

– Из знати взять некого, – скривился Калхас, который всех учеников школы помнил поименно.

– Так возьмем не из знати, – пожал я плечами. – И всегда будем брать не из знати. Из самых бедных возьмем. Из тех, кто не предаст того, кто его накормит. И унаследовать эту службу будет нельзя. Только получить как награду за праведную жизнь.

– Я вина выпью, государь, – дрогнувшим голосом сказал Калхас и плеснул себе кубок. – Нехорошо мне что-то. Небывалое дело ты затеял. Благородные на дыбы встанут. Чтобы какой-то босяк эвпатрида с множеством знатных предков судил! Да от начала веков не бывало такого.

– Эвпатридов, скорее всего, сам буду судить, – тут мне пришлось урезать осетра. – Только сначала определим, что такое знать. Сколько у нее должно быть земли и скота, чтобы она знатью называлась. А то всякая горластая шваль будет себя потомком бога Посейдона объявлять. А у меня на них всех просто времени нет.

– Это дело, государь, – весело оскалился Калхас. – Надо каждую семью записать, и их имена в камне высечь. Тогда никто себя благородным не объявит.

– Так и поступим, – кивнул я. – На столбе высечем у храма Посейдона. Столбовые будут, хм… Ты уходишь сразу же, как только море откроется. Для начала Милос, Парос и Наксос возьмешь. Получишь жезл, знак своей власти, а басилеев и архонтов я предупрежу.

– На Милосе великая госпожа, царица Гекуба живет, – прозрачно намекнул Калхас. – Как там быть?

– Как везде, – жестко предупредил его я. – Она не хозяйка там. Она в гостях. Ей тот остров в кормление дали, но размер подати определен мной. И изменить его никто не может. Даже царица.

– Понял, – проглотил тугой комок Калхас. – Все исполню, государь. Только вот что делать, если в писаном законе не будет того, что мне судить придется?

– Тогда сердце свое слушай, – развел я руками. – Судья руководствуется не только буквой закона, но и его духом. Я потому-то именно тебя на эту службу избрал. Только когда решение вынесешь, запиши его. Мы обсудим и подумаем, добавить его в новый закон или нет.

– Угу, – Калхас задумался и поклонился в пояс. – Все понял, государь. Духом руководствуется, ишь ты… Нипочем бы не догадался…

Когда он ушел, в мои покои заглянула Кассандра, единственный человек, с которым я ощущал хоть какое-то родство душ. Она и впрямь была не от мира сего, а невзгоды еще и надломили девушку, заставив уйти глубоко в себя. Я ее иногда по целой неделе не видел. Кассандра в такие дни сидела в своей комнатушке и ткала в одиночестве. Она наотрез отказалась ехать на Милос в компании сестер и жен покойных братьев. Она не выносила общества этого бабья. Царевне пришлось нелегко, и все же она понемногу оттаивала, приходя в себя после пережитого. На ее лицо возвращались краски, и она снова начала наряжаться и покупать на рынке украшения и ароматные масла.

– Разреши войти, государь?

– Проходи, конечно, – рассеянно кивнул я, укрывая полотном страхолюдный образ будущего прокурора и судьи. – Вина налить?

– Я сама.

Надо же. Она не боится меня, и уже не стесняется ничуть, пользуясь обширными правами свояченицы. Она решила остаться в моем доме и наотрез отказалась выходить замуж. Двое ее женихов погибли за недолгую осаду Трои, а первое близкое знакомство с мужчиной оказалось, скажем так, не слишком приятным. Она даже слышать не хочет о том, чтобы стать чьей-то женой, увидев в произошедшем волю богов. Ее брат-близнец холост, он тоже приплыл сюда и теперь мечтает стать жрецом в Храме Поседао. Вот и Кассандра хочет себе такой судьбы.

– Ты скоро уходишь в Милаванду? – спросила она как бы невзначай.

– Да, – кивнул я. – А потом пойду с войском на Кипр. Я хочу взять Энгоми. Сифнос стал слишком тесен для нас.

– Ты хочешь подмять под себя медь, – задумчиво протянула Кассандра. – А что будет с теми басилеями, что живут там сейчас?

– Да плевать мне на них, – недоуменно посмотрел я на нее. – Я возьму Кипр себе. Весь! А они могут плыть куда глаза глядят.

– Мне кажется, их глаза будут глядеть в сторону Египта, – внимательно посмотрела на меня Кассандра. – На Кипре поселились тысячи мужей, которые уже обзавелись женами и детьми. Им нужно место для жизни. Египет – наилучший выход и для нас, и для них. Там они или погибнут, или найдут то, что хотят.

– Возможно, Египет, – кивнул я. – Я не стану им этого запрещать.

Эпической битвы в Дельте Нила тут еще не было, а поплыли «народы моря» туда именно с севера. Разноязыкую орду, скопившуюся на острове и в городах Ханаана, выплеснуло чудовищной волной, которая едва не смыла Египет. Древняя страна устояла, но надломилась так, что пришла в полнейший упадок, а потом покорялась абсолютно всем, кто бы туда ни приходил. Даже тем, кого сейчас считают дикарями – ливийским берберам и суданским кушитам.

– Они пойдут в Египет, – продолжила свою мысль Кассандра, – а в это время там будут наши купцы. Представляешь, как будет обидно потерять целый караван с зерном и золотом.

– Проклятье! – остолбенел я, осознав эту простую мысль. – Я твой должник, сестрица. Как-то не подумал…

– Обращайся, – с притворной важностью произнесла Кассандра и улыбнулась, показав задорные ямочки на щеках, впервые за очень долгое время.

– Чего ты хочешь? – спросил я ее прямо. – Я ведь знаю, что болтать с другими женщинами дворца и ткать ты не любишь. Знаю, что уже выучила буквы и научилась читать. Чего ищет твоя душа, Кассандра? Подумай и попроси. Я могу дать тебе это.

– Моя душа ищет знаний, – абсолютно серьезно посмотрела она на меня. – Я хочу слышать новое. Хочу узнавать людей и решать, как они поступят потом. Хочу разгадывать их скрытые мысли и самые потаенные желания.

– Будешь делать это для меня? – спросил я ее. – Для тебя тайн не будет.

– Только если не станешь выставлять меня полной дурой, как это делал отец, – задумчиво наклонила она голову, украшенную короной из затейливо уложенных кос.

– Только если не будешь болтать по всем углам, как ты это делала в Трое, – в тон ей ответил я. – Твои мысли должен буду слышать только я.