Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Глава 21

Год 1 от основания Храма. Месяц первый, Посейдеон. Ориентировочно декабрь 1176 года до н. э.

Оказывается, отсутствие демократии– это просто бесценный дар для начинающего царя. Ее еще не придумали, и слава богу. В ничем не ограниченной деспотии, как выяснилось, есть немало плюсов. К примеру, если требуется заставить работать толпы людей, то не нужно никого упрашивать или убеждать. Достаточно просто приказать, простимулировав наиболее непонятливого ласковой затрещиной. Конечно же, мне все это прекрасно известно, но теперь я вижу воочию, как функционирует на практике экономическая система, где человек сродни муравью. А после недавних событий, когда мое право на власть признали сами боги, возражений и вовсе быть не могло. Протестующего не поняли бы даже соседи.

Зима на островах – это время, когда обычно биение жизни замирает, превращаясь в тишину, овеваемую легким дымком очагов. Люди сидят в своих хижинах, прижавшись друг к другу боками, и смотрят на огонь. Так меньше расходуется дров и еды. Серое небо посылает на истосковавшуюся землю живительную влагу, которая заполняет наши цистерны. И впервые я вижу здесь полноводные ручьи, которые уж точно пересохнут, как только перестанут лить дожди. Вообще, я согласен с фараонами. Безделье черни пагубно для государства, именно поэтому после окончания сельскохозяйственных работ цари Египта гонят своих крестьян рубить камень и копать каналы. А уж они точно знают толк в эксплуатации подвластного населения, Египет на том тысячи лет стоит.

Я, представитель иной культуры, оказался не в состоянии впасть в зимний анабиоз, как пристало порядочному человеку. Столько всего сделать, оказывается, нужно за то время, что мой островок отрезан от мира штормовым морем. Тут ведь нет множества привычных мне элементарных вещей. В местности, где выращивают виноград, не делают изюм! Едят иногда виноград, который засыхает на ветке, но засушить его на зиму пока не догадались. Огурцов тут нет, а в Малой Азии они известны, дынь и арбузов в глаза не видели, хотя их выращивают в Египте вовсю. Они не такие сладкие, но все же лучше, чем ничего. Нет кур, нет абрикосов и, черт побери, грецких орехов нет тоже! Вот ведь подлость, живу в Греции, а грецкого ореха нет. Он еще ползет сюда через Иран из Киргизии и Туркмении. Капуста – это не привычный мне кочан, а беспорядочно торчащие в разные стороны листья, а морковка здесь цвета несвежего покойника, и по вкусу напоминает репу. Несладкая вообще.

В общем, планов громадье, и теперь не только я, весь Сифнос больше не спит зимой. Сотни людей облепили холмы, выкладывая каменные террасы, насыпая корзины землей и таская их к местам, где будут разбиты новые поля. Новые поля – это новое зерно, а зерно – это жизнь. Потому-то люди пели, работая. Террасы здесь знают давно, да только немного их. Такой метод земледелия разовьется позже, когда Темные века сменятся веками менее суровыми.

Эта земля станет моей. Она войдет в теменос, хозяйство царского дворца, и я заселю ее освобожденными рабами, создав что-то вроде совхоза. Тут уже есть дамосы, общины крестьян, но они платят лишь небольшую подать. Теменос же – это мое и только мое. Мне воинов чем-то кормить нужно. Именно это я и объяснил коретерам, старостам здешним, которые почесали затылки, а потом погнали мужиков на работу. Они с первого раза поняли, что если у меня не будет своего зерна, то им придется отдать свое. И это новое знание придало им трудового энтузиазма.

В холмах у меня недостатка нет, и самый близкий к городу, что смотрит широченным пологим склоном прямо на юг, на глазах покрывается кольцами каменных стен. Эти стены невысоки, а камни, усеивающие его, идут в работу все без остатка. Кладку ведут на сухую, и лишь изредка, там, где склон особенно крут, используют глину вместо раствора. До конца зимы у меня будет полноценное поле, которое я засею просом и ячменем, злаками, не боящимися засухи. А еще я посажу тут виноград, открыв местным очередную эпическую истину. Ведь шпалер они не знают тоже, позволяя винограду виться вокруг стволов олив и палок, воткнутых в землю. Тут растят лук и чеснок, репу и редьку, бобы и чечевицу. Если исхитриться и подвести туда воду, то урожаи будут просто на загляденье. Да! Кстати, об урожаях!

Я пошел к первой голубятне, которую выстроили неподалеку от города. Высокая башня из камня и грубых горшков напоминает вставшего на дыбы ежа. Во все стороны торчат короткие жерди, выполняющие роль насестов. И судя по запаху и кучкам птичьего дерьма вокруг нее, процесс пошел. Птицы производят готовое органическое удобрение, богатое нитратами. Бери и пользуйся. Дать лишь ему перепреть, иначе сожжет все к чертям.

– Голубь – это не только ценное дерьмо, – бормотал я, – но и триста грамм диетического легко-у-сво-я-е-мого – тьфу ты, еле выговорил, – мяса.

Вода… Вода… Нужно построить еще две цистерны в акрополе, которые будут наполняться зимними дождями. А еще на Сифносе есть несколько мелких родников, расположенных в горах, и я намерен использовать этот ресурс по максимуму. На востоке острова вполне можно еще одно поселение разбить, место самой природой защищено. Там и бухта неплохая имеется.

Неподалеку от порта укладывают камни основания храма. Их скрепят свинцовыми скобами, а потом зальют расплавленным свинцом же, для надежной фиксации. В День, Когда Рождается Новое Солнце, я принес жертвы и заложил первый камень фундамента. Здесь не бывает морозов, основание – скала, а потому и сильно заглубляться нет причины. Зато трясет острова регулярно. Опасные тут места, бедствие идет за бедствием. Помнится, в реальной истории Сифнос резко обнищал, когда его шахты затопило водой после очередного землетрясения. Из богатейшего острова Эгейского моря он очень быстро превратился в ничем не примечательную кикладскую дыру, каких десятки. Хорошо, что я до этого не доживу. Мне без здешнего золота и серебра просто петля.

Храм не будет уж слишком большим. Святилища Хаттусы, Вавилона и Египта много, много больше. Само основание – это прямоугольник сто шагов на пятьдесят, на котором разместят простейшую дорическую колоннаду, преддверие, центральный зал-наос со статуей божества и сокровищницу-адитон. Мне ничего другого и в голову не приходит. Да и зачем что-то придумывать, если все придумано до нас. Или после нас… Я немного запутался. Остается только один немаловажный вопрос: а кто мне всю эту красоту неземную простроит? Мои рыбаки и козопасы? Очень смешно.

Холодный ветер налетел с моря, задрав полы ультрамодного плаща, существующего пока в одном экземпляре. Местные смотрят на меня выпученными глазами, но во взглядах самых умных из них появляется понимание и зависть. Они впервые увидели штаны, рукава и пуговицы. И да, эринии меня побери, носки они тоже увидели впервые. На улице примерно плюс восемь-плюс десять, а зимние ветры порой пробирают до самых костей. Народ тут закаленный, но кто бы знал, сколько людей в такую зиму сгорает как свеча, выплевывая свои легкие в надсадном кашле. Сколько детишек умирает от пустячной простуды! Сердце кровью обливается, когда видишь, как сжигают тело очередного малыша, подцепившего какую-то хворобу. Младенцев и вовсе умирает так много, что их даже не принято любить. Привязанность появляется позже, когда дитя подрастает. Такая вот броня для сердца матери, которое иначе разорвалось бы от горя.

Что-то мысли дурные в голову лезут. Пойду-ка я домой, тут и без меня работа кипит. Я заказал жене свитер, надо посмотреть, как идут дела. Здешняя торговля – это почти исключительно предметы роскоши и металл. Ни на чем другом не заработать потребные триста-пятьсот процентов. Вот и удивим рынок…

* * *

– Господин мой! Посмотри, как получилось!

Креуса разложила передо мной тонкий, почти прозрачной вязки джемпер с не по-здешнему длинными рукавами. Тут ходят с голыми руками, укрываясь сверху плащом, а беднякам и это недоступно. Им приходится закаляться, порой против своей воли. Шерсть дорога, лен намного дороже, а крашеную ткань и вовсе могут позволить себе только люди весьма состоятельные. Особняком стоит пурпур, самая ценная из красок. И вот ведь подлость какая. Ушлые мореходы из Библа, Тира и Сидона ловят эти раковины именно здесь, в Эгейском море, устраивая на островах мелкие фактории. Надо будет с этим покончить. Производство пурпура мне тоже не помешает.

Задумался я что-то не к месту, а Креуса смотрит на меня с нетерпеливым ожиданием. Она, как маленькая девочка, ждет похвалы и теперь жадно ловит мой взгляд. Я надел свитер, который изрядно жал мне под мышками, посмотрел на рукава, которые слегка отличались по длине, и произнес:

– Великолепно! Ты у меня самая искусная мастерица на свете!

– Правда? – она даже на грудь мне бросилась и прижалась крепко, чего в царских семьях не водится. Любовь – нечастая штука там, где людей сводят волей отцов.

– Правда, правда, – погладил я ее по голове. – Сажай рабынь, пусть вяжут. Это даже у нас продать можно, а уж где-нибудь в Вилусе и Фракии и вовсе с руками оторвут.

– У нас сегодня на обед пироги! – посмотрела она на меня сияющими глазами. – В Трое делали так иногда, по обычаю хеттов. Я заказала формы из глины и приказала сложить печь. Получилось очень вкусно. На островах скудно питаются, а это не пристало царю.

– Пирог! – обрадовался я. Это же царское угощение, особенно здесь, где едят совсем просто. Хлеб, рыба и оливки. И впрямь хочется изысков хоть иногда.

Креуса не подвела, и вскоре по мегарону разнесся одуряющий запах свежей выпечки, который выбил из меня потоки слюны. Служанки вынесли на стол закрытые пироги с подрумяненной корочкой. Один – с сыром и зеленью, а второй…

– А этот с чем? – спросил я, теряясь в догадках.

– Мясо голубя, – пояснила Креуса. – Я приказала наловить их, посадить в клетку и откормить. Я слышала, что в Угарите и у хеттов голубей разводят так, как мы разводим уток и гусей. Я решила попробовать.

– Неплохо, – ответил я, выплевывая в кулак мелкую косточку, которая попалась в начинке. – Очень неплохо. Займешься этим?

– Да, мой господин, – прикрыла веки Креуса. – Привезите мне еще женщин. Некому сучить нити. Я хочу расширить производство тканей.

– Сучить нити… сучить нити… – повторял я, отложив в сторону кусок пирога. – Да что же я упускаю… Вот точно, я что-то должен был сделать… Прялка! Ну точно! Пойдем!

Я вскочил под непонимающим взглядом собственной жены, для которой мой интерес к прядению был так же естественен, как для нее самой – интерес к тонкостям изготовления пилума. Говоря простым языком, ей даже в голову не могло прийти, зачем бы мне вообще понадобилась прялка.

– Плотника сюда! – крикнул я служанке. – Того, который из Угарита приехал!

Начнем с обычного колеса, а потом опытным путем сообразим, как работает ножной привод. Там же просто все до безумия, я обязательно вспомню. Я же видел эту проклятую прялку множество раз!

* * *

Мой первый импровизированный класс, в котором учится писец Филон и трое его сыновей, уставился на меня взглядами, достойными мыши из-под веника. Я даже фыркнул от смеха не сдержавшись. Колобок и три колобка поменьше. Двадцати, восемнадцати и четырнадцати лет. Впрочем, я наговариваю. Младший Филонид еще не был копией своего отца, он лишь подавал надежды. После тщательного обдумывания ситуации я мудрствовать не стал. Взял за основу привычный русский алфавит и выбросил из него несколько букв. Греки двадцатью четырьмя буквами обходились, и ничего. Тут примерно столько же выходит, да еще и буква Й в придачу. Она в местное наречие легла просто изумительно. С остальным было посложнее. Оттенки произношения точно есть, и немалые. Есть звонкие, носовые и межзубные звуки, которых нет в русском. Возможно, для них придется отдельные буквы разработать. Посмотрим. То, чем сейчас мой писец и его дети пользуются, и вовсе сущий кошмар. Р и Л на письме не отличить, а слоговые знаки используют как бог на душу положит, отчего порой приходится только догадываться о смысле текста. В слове могло оказаться несколько лишних гласных, а некоторые согласные не попадали туда вовсе. Кто-то в незапамятные времена взял минойскую азбуку и приспособил ее для микенского диалекта. Получилось отвратительно, даже моя задумка куда успешней. Ей, по крайней мере, можно записать слова примерно так, как они звучат.

Вощеные таблички и стилосы в руках, а в глазах – обреченная покорность судьбе. Так выглядит первый призыв грамотеев, которым предстоит перевернуть этот мир. Впрочем, младшему сыну даже интересно, да и средний не проявляет тяги к суициду. Из них выйдет толк. Слышится стук в дверь.

– Кулли? – удивился я, когда обтянутый кожей череп показался в дверном проеме. – Тебе чего?

– Простите, царственный, – смиренно опустил глаза вавилонский купец. – Юноша Корос, присутствующий здесь, показал мне неведомые цифры и способ их сложения и вычитания. Я вас уверяю, господин, не все ученые жрецы в Вавилоне так сумеют. А уж чтобы научиться за столь короткий срок… Немыслимо! Позвольте и мне приобщиться к этой мудрости!

– Садись! – махнул я рукой. – Цифры – это следующий урок. Сейчас мы изучаем грамоту. Этим людям скоро самим придется учить купцов. Класс! Записываем за мной! На нас напали…

– Напали… – послушно бубнило филоново семейство, из которого я рассчитываю сделать учителей.

– К востоку от острова Китира… – продолжил я.

– Китира… – Корос, младший сын писца, даже язык высунул от усердия, а его отец утирал пот, струившийся со лба.

– Извините, господин, – обратился ко мне Кулли, сгорающий от любопытства. – А зачем купцов учить такому?

– Голубь! – пояснил я. – Пока их будут догонять пираты, купец выпустит голубя с запиской на кусочке кожи, которую привяжет к лапке. Попробуй-ка изобразить такое клинописью.

– И что потом? – Кулли сверлил меня непонимающим взглядом.

– А потом я посылаю туда корабли и воинов, – пояснил я ему. – Мы множим на ноль тамошнего басилея, освобождаем купцов и возвращаем их товар.

– Простите, господин! – поднял руку Корос, младший из сыновей. – Но, если умножить на ноль, получится ноль! Вы сами так говорили.

– Молодец, Корос, – похвалил его я. – Это именно то, что останется после мелкого царька, который тронет купца, платящего мне налоги.

– Но ведь ноль – это ничто! Пустота! – непонимающе посмотрел на меня Филон. – Вы превратите их в пустоту, господин? Вы хотите карать за разбой на море? Но ведь это старинное и уважаемое ремесло. Целые княжества живут именно им.

– Это ремесло мешает нашей торговле, – пожал я плечами. – Я начну изводить его вместе с теми, кто им занимается. Моих купцов грабить будет нельзя.

– Хм… – недоверчиво уткнулся в табличку писец, начал карябать ее стилосом, а потом забубнил себе под нос. – Что делается! Что делается! Великие боги! Дайте умереть своей смертью! На на-а-с на-па-ли к вос-то-ку от ост-ро-ва Ки-ти-ра.

Он перечитал написанное, потешно шевеля губами, а потом посмотрел на меня потрясенный.

– Глазам своим не верю! У меня, кажется, получилось!

– Господин! – поднял руку Кулли. – Если вы позволите, я буду продавать ваших голубей по всему Великому морю. И я вас уверяю, их будут покупать.

– Кораблей пока маловато, – сожалеюще произнес я. – Но мысль дельная, мы так и сделаем потом. А пока у тебя будут другие задачи. Ты знаешь язык египтян?

– Немного, – кивнул Кулли. – Объясниться смогу.

– Ты поедешь туда весной и привезешь мне кое-что, – сказал я. – Золота не жалей, я не постою за ценой. Мне без этого просто никак.

– Все, что скажете, господин, – Кулли, услышав слова «золота не жалеть», не на шутку оживился.

– Мне нужны пчелы, несколько ульев, – загнул я палец. – Мне нужны семена дынь и арбузов. Мне нужен тот, кто сможет высечь статую. Но самое главное, мне нужен хороший строитель. Мастер, который способен руководить другими людьми.

– Это будет непросто, господин, – поморщился Кулли. – Пчел достать можно, они живут у египтян в тростниковых домиках и в глиняных горшках. Семена тоже. Но строитель… и тот, кто может высечь статую… Это люди уважаемые и небедные. Я просто не понимаю, как это сделать.

– Твой долг после этого будет закрыт, – сказал я, и вавилонский купец погрузился в глубокие размышления.

У него есть все основания для раздумий. Египет – это другой мир, а люди, живущие там – инопланетяне с мозгами, вывихнутыми набекрень. Но другого выхода я просто не вижу. В Вавилон пока ходу нет, на торговых путях творится сущий ад. Вот потому-то страна любителей кошек, забальзамированных тел и лысых женщин – единственное место поблизости, где еще умеют строить хоть что-то, отличное от крепости или от дворца, являющегося крепостью. В мире, который стремительно катится в пропасть, понемногу забывают старые ремесла. За них просто нечем платить.

Глава 22

Год 1 от основания Храма. Месяц третий, не имеющий имени. Март 1176 года до н. э.

До восхода Плеяд[68]68
  Восход Плеяд – появление этого звездного скопления перед восходом Солнца. Плеяды еще называли «Семь сестер» по количеству звезд. Восход происходит в середине мая, когда в Бронзовом веке начиналась посевная и открывалась относительно безопасная навигация в Средиземном море. В более поздние времена навигацию открывали уже в середине марта, когда «Аполлон усмирит волны и первые листья на кончиках веток смоковниц станут равны по длине отпечатку вороньего следа». А родосцы и вовсе плавали в Александрию круглогодично, пользуясь финикийскими портами.


[Закрыть] оставалось еще добрых полсотни дней, но корабль под водительством критянина Кноссо вышел из порта Сифноса, держа путь на запад. Рискованное это дело, очень рискованное, но отчаянный мореход уверил, что приведет судно ровно туда, куда нужно. Если, конечно, морские боги будут благосклонны к ним. Приличные люди не ставят парус до наступления сева, но кто сказал, что морские разбойники – приличные люди? Они не соблюдают обычаев, по которым живут остальные.

«Тритон», на котором пошло пять десятков корабельной стражи под командованием карийца Сфанда, взял на свой борт еще одного человека. В трюме биремы, обнимая тяжеленный сундук, сидел писец Филон, который даже с лица спал, так боялся того, что может случиться. Небывалую службу потребовал от него царь Эней, неслыханную…

В первый день корабль достиг Пелопоннеса, но Кноссо не стал огибать Малейский мыс. Он приказал вытащить судно на берег, а потом прямо там же перерезал горло истошно блеющей козе, которую прихватил с собой для этой цели. Алая кровь окрасила прибрежные воды, а критянин, вырезав самые вкусные куски, с размаху бросил их в нетерпеливо набегающие серые волны. После этого он налил в плошку воды, положил туда сухой лист и какую-то иглу, да так и просидел несколько часов, закручивая лист то в одну сторону, то в другую. Филон то и дело слышал сдавленные ругательства вперемешку с именами богов, а Кноссо так и заснул около этой плошки. Утром критянин первым делом проверил, в какую сторону смотрит игла, бережно положил ее в шкатулку, а потом дал команду отплывать.

В тот день они обогнули-таки выставленный вперед палец огромного полуострова и, не став прижиматься к берегу, пересекли Лаконский залив поперек. Кноссо при этом не отрываясь смотрел на плошку, в которой колыхался листик с той самой непонятной иглой. Они обогнули мыс Тенарон и точно так же переплыли Мессенский залив, за которым начинались земли царя Нестора, басилея Пилоса. Там они заночевали еще раз. Дальше нужно плыть точно на север, вдоль западного побережья Пелопоннеса. К величайшему удивлению Филона, выяснилось, что Великое море не так уж и велико. Он всегда думал, что Итака – это дикий край обитаемой земли, а оказалось, что до нее всего-то четыре дня пути. Шесть, если ползти вдоль берега подобно черепахе.

В глубокий залив, окруженный сушей с трех сторон, почти никогда не заходит большая волна. Здесь, в самой дальней его точке и обосновался царь Одиссей, повелитель здешних вод. Он не стал изменять наследию предков, а потому так и остался жить на острове, который был куда меньше, чем соседний Закинф и Кефалиния. Хотя, скорее всего, он остался здесь потому, что проход к его столице (ну, если можно было так ее назвать), до того узок, что даже посредственный пращник перекинет камень с одного берега на другой. Кноссо рисковать не стал и бросил якорь неподалеку, отправив гонца к царю.

Филон внимательно разглядывал того, о котором столько слышал. Гроза западного берега, отчаянный грабитель, работорговец и купец, Одиссей Лаэртид, принял его у себя без промедления, чем удивил писца несказанно. Господин предупредил его, что с царем Итаки они не враги, но все же Филон до самого конца не верил. Не верил и боялся. Среднего роста, широкоплечий воин с вьющимися темно-русыми волосами и обветренным лицом, несомненно, был умен. В таких вещах Филон никогда не ошибался, и он сделал себе зарубку на память: не сболтнуть бы лишнего.

– Хорошие корабли у твоего царя, Филон, – сказал Одиссей, когда молчаливые женщины под надзором юной царицы Пенелопы выставили на стол угощение. Лепешки и соленая рыба, козлятина и оливки, чистая вода и вино. Филон налил себе и плеснул немного на земляной пол, славя богов.

Приземистый дом, выстроенный в один этаж, великолепием не поражал. Он, по обычаю остров, сложен из грубых каменных глыб и накрыт черепицей из небольших плиток сланца. Во дворе его пасутся козы, гуси и свиньи, а хижины подданных повелителя Ионических островов окружали дворец в художественном беспорядке. Пиршественный зал вместил бы едва ли десяток человек, и именно столько их возлежало на деревянных ложах перед низкими столиками, уставленными едой и вином. Филон, Сфанд, Кноссо и еще несколько достойнейших людей с мордами отпетых разбойников. Масляные лампы, слепленные из глины, освещали зал тусклым светом, а жаровни царь и вовсе приказал унести. Здесь, в тесноте, собралось столько мужей, что и так дышать нечем.

– Вы не побоялись выйти в море в такое время! И даже Китиру прошли без боя, – произнес Одиссей и захохотал. – Тамошние ребята не успели выйти на свой промысел, только проводили вас взглядом! Хорошо вы придумали!

– Я склоняюсь перед мудростью своего государя, – чинно ответил писец, прожевав кусок тунца. А наемник Сфанд кивнул и замычал согласно, пережевывая угощение. Он тоже склонялся.

– Царь Эней так хорош? – впился Одиссей в писца пристальным взглядом. – Люди болтают разное, но я давно не верю врунам.

– Я думаю, они и малой доли не знают, – небрежно ответил Филон. – Я по сравнению с ним чувствую себя мальчишкой.

– А каково его слово? – нарочито небрежно спросил Одиссей. – Верно ли оно? Или его слова – пустой звук?

– Его слово тверже бронзы, царь! – с достоинством ответил Филон. – Он просил передать, что пока ты будешь в походе, его воины не тронут твои владения. Я оставлю тебе клетку с голубем. Если твоя жена и сын попадут в беду, пусть выпустят его. Мой царь тут же узнает об этом и пришлет помощь.

– Надо же! Не думал, что так можно, – усмехнулся Одиссей, но глаза его не выражали и капли веселья. – Что ж, я буду ему обязан, хотя у меня все же есть надежда, что тот поход не состоится. Уж больно далеко идти. Что нам в той Трое! Агамемнону нужен путь на восток и олово, а что там делать мне? Добыча? Да я потеряю больше, и много хороших парней положу ни за что.

– Согласен, – кивнул Филон, поставив на стол пустой кубок. – Ты дашь нам проводника в Додону, царь?

– Дам, – кивнул Одиссей. – Иначе вам ни за что не пройти мимо Керкиры. Тамошний басилей просто зверь какой-то. Да и воды ее коварны, особенно сейчас, когда Семь Сестер еще не взошли.

Уф-ф! – едва заметно выдохнул Филон. Он и не рассчитывал на такой удачный исход, ведь они вышли так рано в дорогу по одной простой причине. К их возвращению Одиссея на Итаке может уже и не быть.

* * *

Феано пролежала всю ночь, не сомкнув глаз. Эта ночь была уже не первой такой. Сон у нее пропал напрочь, ведь поход за море с каждым днем все больше и больше обретал реальные очертания. Сначала он казался ей глупой шуткой и пустопорожней пьяной болтовней, а потом во дворец Менелая зачастили знатные воины-колесничие, а за ними и воины попроще, закончившие полевые работы. Копьеносцам куда сложнее покидать родные края. У них, в отличие от колесничих, нет крестьян и рабов. Недовольство стояло просто невероятное. Ведь если поход затянется, кто будет кормить их семьи? Пикантности в ситуацию добавляло то, что Хеленэ считалась законной царицей Спарты, а Менелай… А Менелай был как бы при ней.

Спартанский царь крутился, как мог. Воины идти за море отказывались наотрез, а потому он давал пиры, льстил, взывал к совести и упрекал в трусости. На это воинам было ровным счетом наплевать, но вот обещание добычи после грабежа богатейшего города перевесило все остальное. Менелай, нащупав верную дорогу к цели, теперь только и делал, что расписывал несметные богатства Трои и слабость ее защитников. Получилось так, что к концу зимы все воины до единого считали, что троянцы – трусливые мужеложцы, а тамошние бабы ходят, завернутые в пурпур и увешанные золотом с головы до ног. Вот прямо как наложница царя Феано, которая, как говорили, была родом откуда-то из тех мест. Все хотели себе такую бабу, а потому к началу похода спартанское войско пылало энтузиазмом и считало, что стены Трои рухнут ровно в тот момент, когда корабли ванакса Агамемнона ткнутся своими носами в берег страны Вилуса.

За эти месяцы Менелаю удалось повернуть дело так, что как будто бы подлые троянцы у него любимую жену украли, и его воины, питавшиеся только смутными слухами, в это поверили. Все до единого выражали теперь желание попутно с грабежом Трои еще и спасти из плена свою законную царицу, обещая за нее любого в порошок стереть. Ведь, что ни говори, а род царя Тиндарея правил этими землями столетия. Феано даже ежилась зябко, когда слышала их пьяные возгласы. Ей самой все это ничего хорошего не сулило.

– Да что же делать-то мне, бедной?

Феано до боли в глазах всматривалась в темноту своей комнаты, которая озарялась лишь розоватым отблеском бронзовой жаровни. Она теперь спала на кровати, на тюфяке, набитом соломой, в отличие от прочих женщин дворца, довольствовавшихся охапкой тростника. Сын Мегапенф сопел рядом, он не мешал матери думать. Феано встала и подбросила в жаровню углей, вдохнув горячего дымного аромата.

– Царь наш Менелай – простак редкостный, – говорила девушка сама с собой. – Он думает, что в бараний рог свернет Хеленэ, да только не получится у него ничего. Она не такая дура, какой он ее считает. Воины за нее горой, и она это поймет сразу же, как только переступит этот порог. Получается так, что если законная царица вернется, конец моей сладкой жизни! Менелай ради спокойствия в своих землях с ней помирится, а сама Хеленэ нипочем не потерпит наследника от наложницы. Она знает, что с ней тогда в старости будет. Одно дело, когда дворовая девка очередного раба рожает, который будет коров пасти, а совсем другое – законный царский сын! Если Хеленэ сама мальчишку родит, Менелай отдаст ей меня на растерзание и не поморщится даже. Воины все равно не примут царя, рожденного наложницей. А раз так, Хеленэ меня в землю втопчет, и никакой Менелай меня не защитит. Он даже делать этого не станет, чтобы с воинами не ссориться. И тогда меня или со двора погонят, или на черной работе сгноят. Если повезет, ткать буду от рассвета и до самой ночи, как рабыня простая. А если мне здешнее бабье припомнит, как я по щекам их била? Тогда совсем беда-а…

Феано пригорюнилась, точно зная, сколько врагов нажила во дворце за месяцы безраздельной власти. Даже дочь царя Гермиона ненавидела ее до дрожи, как ни старалась Феано быть ласковой. Десятилетняя девчонка только брезгливо отворачивалась, когда она пыталась с ней заговорить.

– Да как же мне этот поход проклятый сорвать? – мучительно думала Феано, но ничего достойного в голову не приходило. До этого самого момента…

– Ванакс Агамемнон! – вскочила она на постели, отбросив в сторону покрывало. – А ведь я знаю, какую цену попросить у тебя за милость богов. Такую, которую ты точно не захочешь платить!

И только после этого она впервые за долгие недели провалилась в черное и глубокое, как преисподняя Аида, забытье, в котором не было сновидений.

* * *

Пир! Последний пир перед уходом войска. Менелай поведет на войну не сотню воинов, как думал поначалу, а все две, большую часть из тех, кто должен защищать его царство. Он зачинщик этого похода, он не может привести горстку людей. Да, у него не самая богатая земля[69]69
  Вероятно, спартанское царство того времени не соответствовало границам Лакедемона более позднего времени. Город Амиклы, стоявший в 5 км южнее Спарты, скорее всего, имел своего басилея, так как его раскопки показывают куда более высокий уровень материальной культуры.


[Закрыть]. Пилос, Фивы или Тиринф куда богаче, а из прибрежной Фессалии, Фтиотиды и Магнесии могут привести больше воинов. Слишком уж тесно становится там. Крошечные царства и сами рады избавиться от лишних ртов, а война, как ни крути, наилучший выход из этой затруднительной ситуации.

В тот день у подножия холма, на котором стоял дворец спартанских царей, собрались все, кто имел право носить оружие. Знатные колесничие встали наособицу. Им, блистающим бронзой доспехов, не пристало смешиваться с теми, кто идет в бой полуголый, с одним лишь копьем и щитом. Между ними пролегает непреодолимая пропасть, хоть и не смогут благородные показать в том походе все свое воинское умение. В Трою повезут только царские упряжки, остальная же знать будет биться в пешем строю. Колесницы и коней повезут на отдельном корабле, бережно уложив разобранные повозки и запасные колеса к ним. Их понадобится много. Невесомый деревянный обруч на четырех спицах может лопнуть, просто наехав на крупный камень.

– Жребий, благородные! – крикнул Менелай, одетый ради такого случая в пурпурный плащ и золотое ожерелье. – Подходите и тяните жребий! Пусть бессмертные боги решат, кому идти в этот поход!

Воины загудели оживленно и потянулись к царю, который держал перед собой мешок, наполненный глиняными черепками по числу собравшихся здесь людей. Пустой черепок – воин остается дома, черепок, перечеркнутый крестом – воину повезло, он пойдет на войну, где возьмет богатую добычу. По одному подходили мужи, испытывая волю богов. Одни радовались, как дети, другие хмурились. Причем порой радовались те, кто оставался дома, а хмурились счастливцы, которым предстояло покрыть себя бессмертной славой в дальнем походе. Воинов, привычных биться на скалистых пустошах родного Пелопоннеса, который можно пройти наискосок за несколько дней, дорога по морю длиной в месяц не на шутку пугала. Они, не бывавшие зачастую дальше Микен и Хелоса, даже представить себе не могли, до чего огромен мир.

Феано, стоявшая у всех на виду, притягивала к себе жадные взгляды воинов. Ее броская красота, богатые одежды и яркие украшения порождали различные слухи, переходившие от очага к очагу. Многие воины видели ее впервые и теперь не могли оторвать от нее взгляда, прожигая девушку до самых пят. Но Феано не замечала их, она лишь гордо поднимала голову, встав позади своего царя. Менелай даже не замечал ее, он был слишком поглощен происходящим. Ей никогда не встать рядом с ним, ведь как ни старалась Феано занять место царицы, до только тщетно все. Она чужачка, бывшая пленница. Ее не принимали всерьез.