Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Менелая окружали знатнейшие из знатных, царские экеты, или спутники. Они шумели, хвастались друг перед другом бронзой оружия и золотом поясов. Они уже делили будущую добычу, но Феано не слушала их болтовню. Она стояла обманчиво расслабленная, словно львица, которая лежит у водопоя в ожидании зазевавшейся косули. Когда наступит нужное время, Феано сделает свой бросок, быстрый, точный и беспощадный. Вот оно! Сейчас! Менелай отошел в сторону, чтобы поговорить с одним из колесничих, а его спутники остались ждать, наблюдая, как тянут жребий пращники и копьеносцы.

– В моей земле знают, что Трою можно взять только одним способом, – негромко произнесла она, незаметно подойдя сзади к кучке знати, кутающейся в плащи.

– О чем ты, женщина? – резко повернулся к ней Кратесий, первый из спутников Менелая.

– Только тот царь, что принесет небывалую жертву, покорит Трою, – ответила Феано, едва шевеля губами. Теперь на нее, похожую на статую богини, смотрели все. Смотрели с тупым недоумением, словно на бронзовую жаровню, что вздумала вдруг заговорить.

– Я родом из страны Вилуса, – не моргнув глазом, соврала Феано, которая и сама уже свято верила в свое высокое происхождение, – а царь Приам – мой дальний родственник через род владык соседнего Дардана. В моей семье это знают все, ибо таково тайное пророчество, которое столетиями передается от отца к сыну.

– Говори! – требовательно произнес Кратесий. – Что за жертва такая небывалая? Сто быков нужно отдать богам?

– Богам не нужны какие-то быки, – презрительно скривила Феано прекрасное лицо. – Пророчество таково: лишь тот царь, что не пожалеет свое законное дитя ради обладания Троей, достоин владеть великим городом! Тот же, кто не готов на такое свершение, погубит свое войско понапрасну. Если армию поведет трус, то никому из вас не суждено вернуться домой. Неприступную Трою не взять без помощи богов, а они не станут помогать без богатого подношения. Они не удовлетворятся ребенком бессловесной рабыни. Только царская кровь должна окропить жертвенник.

– Это все? – спросил Кратесий, который смотрел на нее во все глаза.

– Не все, – Феано покачала головой. На ее лбу сверкнул красный камешек, которым был украшен золотой обруч, обнимающий непослушные волосы. – Первый, кто ступит на троянский берег, непременно погибнет. Ибо такова воля богов.

И Феано, завернувшись в длинный плащ, пошла наверх, во дворец. Она изрядно замерзла на пронизывающем ветру. А знатные колесничие погрузились в глубокие размышления. Им, слепо верящим в потустороннее, все сказанное казалось понятным и логичным. Да и человеческие жертвы – дело не то, чтобы очень редкое. Только обычно для этого использовали рабов и пленников. Но тут ведь и впрямь война ожидается небывалая, а значит, и жертва должна быть такой же. Сегодня вечером Феано предстоит ответить на несколько неприятных вопросов, и она на них ответит. И даже поклянется на жертвеннике Великой Матери, если понадобится. Она готова пойти до конца.

– Баба из царского рода с пророчеством шутить не станет. Я ей верю! – сказал Кратесий после недолгого раздумья, а остальные экеты согласно заворчали.

Новое знание как нельзя лучше легло в их картину мира. Милость богов-олимпийцев напрямую зависит от обилия подношений. А раз так, то ванаксу Агамемнону поневоле придется сделать нелегкий выбор.

Глава 23

Год 1 от основания Храма. Месяц третий, не имеющий имени. Март 1175 года до н. э.

Они прошли Керкиру без особенных приключений. Басилей острова принял подарки, восторженно походил вокруг биремы, поцокал языком, острым взглядом корабела отмечая то одну деталь, то другую, а потом вздохнул горестно. Видимо, прикинул свои шансы повторить нечто подобное и загрустил. «Тритон» предусмотрительно не стали вытаскивать на сушу, а потому бронзовый нос остался в воде, лишь тенью напоминая о своей грозной силе. Впрочем, внимания басилея он не удостоился. Сюда еще не дошли слухи с Великого моря, ведь Керкира – захолустье почище Итаки. Корабль повелителя Сифноса не стал задерживаться здесь. Они высадились в глубокой бухте на эпирском берегу, куда впадала река Фиамида, а потом взяли проводника из рыбацкой деревушки. Оставалось немного. Три дня пути по извилистым горным тропам, и они попадут в самое сердце земель пеласгов, живших здесь с незапамятных времен. Это племя имело беспокойных соседей. Оно делило горы с теми из дорийцев, что понемногу тянулись на юг, выдавливая все дальше и дальше даже собственных соплеменников.

– Додона! – проводник, тощий седой мужичок, неутомимый, словно горный козел, показал на крутой холм, к вершине которого прилепилось скопище каменных домишек разного вида и размера. Здесь нет стен, как и в Афинах, ведь сама природа защитила это место. Наверх ведет узкая извилистая тропа, склоны холма почти отвесны, да и люди постарались изрядно, срыв кирками все удобные пути.

– Нам не нужно в город, – покачал головой Филон, который, кряхтя, слез с ослика. – Мы ищем человека по имени Эгисф. Знаешь, как его найти?

Вместо ответа проводник протянул раскрытую ладонь, куда Филон, вздохнув, уронил серебряную капельку сифносской драхмы. Проводник повертел монету в руке, куснул ее и с удовлетворением осмотрел отпечаток собственных зубов на бычьей голове. Он показал грязным пальцем в сторону ручья, который они только что перешли. Чистая, прозрачная вода его тоже считалась священной.

– Там! – сказал проводник. – Надо пройти две тысячи шагов вверх по течению. Его все тут знают. Это же царь, которого прогнали из собственного дома. Селлы приютили его.

Селлы. Полуголые жрецы, никогда не знавшие обуви и круглый год спавшие на голой земле. Они залезают на священный дуб и слушают шелест его листьев. Здесь, между двух горных хребтов, ветер не прекращается никогда. Он колышет ветви огромного дерева, а тощий, полуголый жрец, сидящий наверху, внимает воле богов. Именно такую картину и застал Филон. Паломники из ближних и дальних земель протягивали селлам свои дары, а те указывали им место на пригорке. Паломники будут ждать. Они пришли издалека, что им еще несколько часов или дней.

– Который из них? – спросил Филон проводника, и тот безошибочно ткнул рукой в человека лет сорока, который с отсутствующим выражением лица сидел неподалеку на поваленном дереве.

Бывший царь был одет просто, но оборванцем отнюдь не выглядел. Длинный хитон и теплый плащ тонкой работы вроде бы говорили о том, что этот человек не бедствует. Все же он не голым ушел из Микен, а прихватив казну и слуг. Но отрешенный взгляд, на котором читалось покорное равнодушие, свидетельствовал совсем о другом. Дерьмово у него на душе. Этого человека съедала неизбывная тоска. Съедала с того самого момента, как двоюродные братья изгнали его из родного города. Длинные светлые волосы спадали на плечи, а руки, никогда не знавшие труда, были сложены на коленях.

– Царь Эгисф? – Филон почтительно поклонился изгнаннику.

– Меня давно не называют так, – ответил этот человек, который с трудом вышел из привычного оцепенения. – Кто ты и что тебе нужно?

– Меня зовут Филон, царственный, – вновь склонился писец. – Я служу царю острова Сифнос Энею…

– Никогда о таком не слышал, – равнодушно ответил Эгисф. – Зачем ты приехал? Ты хочешь посмеяться надо мной, как делают многие из ахейцев?

– Вовсе нет, – покачал головой Филон. – Моему повелителю стало известно, что некий Агамемнон, незаконно занимающий трон в Микенах, уведет ахейское войско в поход на Трою. А в это время на беззащитные земли Арголиды, Аркадии, Эолиды и Мессении нападут дорийцы царя Клеодая.

– Проклятье! – Эгисф вышел из оцепенения и ударил кулаком по бревну, на котором сидел. – Эти сволочи разорят там все! Дикари, которые едва научились лепить горшки! Мои Микены! Их даже защитить некому!

– Мой царь рассчитывает, что их защитите вы, царственный, – склонился Филон.

– Как? – с горечью в голосе ответил Эгисф. – Ты спятил, писец? Как я смогу это сделать? Да, у меня есть немного серебра, но оно уже подходит к концу. Со мной полсотни человек, и они едят каждый день. Скоро я сам буду спать на голой земле, как те жрецы, что приютили меня.

– Мой царь поможет, – обронил Филон.

– Говори! – требовательно посмотрел на него Эгисф. – Я законный царь Микен! Я и только я! Во мне течет священная кровь! Мой отец взял свою дочь на ложе, чтобы закрепить мое право[70]70
  Эгисф родился от кровосмесительного брака Фиеста и Пелопии, отца и дочери. Согласно мифам, только такой человек мог убить царя Атрея, отца Агамемнона и Менелая. Для греков классического периода этот факт уже был дикостью, но, скорее всего, он являлся проявлением обычаев, принятых в описываемое время в Египте. Там фараон, не имевший по линии матери царской крови, мог считаться нелегитимным. На собственных дочерях был, например, женат Рамсес II. Микенские цари могли бездумно копировать этот обычай, подражая более развитой культуре.


[Закрыть] на власть! А братцы Менелай и Агамемнон – просто бродяги и воры, которые украли мое достояние!

– Мой господин тоже так считает!

Филон поднял глаза к облакам, набирая в грудь воздуха. Он сейчас повторит в точности слова царя Энея, но он не верил ничему из того, что услышал от него. Многоопытный писец изрядно опасался гнева бога Поседао, который после такого святотатства может наслать бурю на обратном пути.

– Мой господин строит храм Повелителю Волн, и после жертвоприношения было ему видение. Бог Поседао приказал помочь вам в вашем праведном деле. Мой царь послушен приказу божества, он в точности исполнит его волю.

– Сколько он даст? – жадно впился в него взглядом Эгисф.

– Три таланта серебра, – ответил Филон, и царь даже задохнулся от услышанного. – Один вы получите сразу, а остальное в тот момент, когда ваше войско встанет на перешейке у Коринфа.

– Мне не хватит этого, чтобы отвоевать Аргос, – ответил Эгисф, подумав немного. – Хотя да, это целая куча серебра. Мне самому до конца жизни хватило бы. И еще детям бы кое-что осталось. Но Микены с этим не взять.

– Мой господин говорит, – тонко улыбнулся Филон, – что самую высокую стену легко перешагнет осел, нагруженный золотом. Если вы прогоните дорийцев, то оставшаяся знать Арголиды и окрестных земель присягнет вам. А если вы подойдете к стенам Микен, и этот город не покорится, то указанный осел прискачет к вам тут же, весело стуча копытами.

– Что нужно твоему господину? – в лоб спросил Эгисф, который отнюдь дураком не был и реалии жизни понимал прекрасно.

– О! Пустяки! – расплылся в улыбке Филон. – Несколько несущественных вещей, не стоящих вашего беспокойства. Совершенно неважных… Точнее, они были бы важными, если бы вы сейчас были царем Микен. Но поскольку вы обычный изгнанник, я думаю, несколько клятв у священного дуба вас не затруднят.

– Какие именно клятвы нужны твоему царю? – нахмурился Эгисф.

– Сейчас! Сейчас! – засуетился писец, достав из глубин своих одежд длинный свиток папируса, верху донизу испещренный незнакомыми бывшему микенскому владыке значками. – Я вам сейчас зачитаю… Вы знаете, эти новые буквы – просто чудо какое-то! Пусть господин соизволит начертать свое царственное имя на этом листе. Я слышал, он умеет читать и писать. Нет чернил? Ничего страшного. Кровью подпишем, прямо под ветвями священного дуба. Вдруг забудется чего…

* * *

Дней десять спустя «Тритон» вновь зашел в крошечную бухту, напоминающую по форме перевернутый кувшин. Изрядно похудевший за время похода Филон сошел на берег и двинулся к дому царя Одиссея, отпихивая ногами бестолково суетящихся гусей и коз, которых голый мальчишка лет десяти гнал пастись куда-то в горы, где виднелась сочная зелень. Здесь, около селения, для них уже не было ничего подходящего. Проклятые твари не просто съедали все, до чего могли дотянуться, они даже корни выбивали острыми копытами, порой превращая цветущую землю в бесплодную пустошь.

Филон зашел во двор, где царица Пенелопа отчитывала нерадивую рабыню и, коротко поклонившись ей, открыл дверь в дом. Ему уже сказали, что Одиссей еще здесь, а раз так, то он должен зайти к нему. Они ведь хотят заночевать на Итаке, неприлично не показаться на глаза хозяину и не поделиться свежими новостями. Писец прошел в мегарон и остановился. Здесь никого не оказалось, зато отчетливо был слышен разговор, который два человека вели в соседней комнате. Филон замер, не дыша, стараясь не пропустить ни единого слова.

– Ты зря сюда пришел, Паламед! – послышался раздраженный голос Одиссея. – Это не моя война, я не потащусь в такую даль! Проваливай! Меня не достанут здесь. Агамемнон не поведет свой флот вокруг Пелопоннеса.

– Ты знаешь, как я пришел сюда? – насмешливо спросил Паламед. – Я перетащил корабли через перешеек у Коринфа[71]71
  Диолк, шестикилометровый каменный волок через Коринфский перешеек, был построен позже, но эпизодическая транспортировка кораблей с помощью катков велась еще в Бронзовом веке.


[Закрыть]. Весь путь занял считаные дни. А если это повторит царь Агамемнон? Как думаешь, что он сделает с твоими островами в ответ на непослушание?

– Он не сунется туда, – не слишком уверенно ответил Одиссей. – Немногие умеют это делать. Я слышал, там легко проломить днище корабля.

– Я его проведу, если ты не исполнишь свою клятву, – спокойно произнес Паламед.

– Хорошо! Я пойду с тобой, – свирепо засопел Одиссей. – Но я тебе не забуду этого никогда. Так и знай, Паламед[72]72
  В поэме Троянского цикла «Киприи» (7 век до н. э.) описан эпизод, в котором Одиссей притворялся безумным, засевая поле солью. На войну он идти категорически не хотел. Паламед положил его новорожденного сына Телемаха под ноги быкам, и Одиссей вынужден был остановиться. После этого он возненавидел Паламеда. Считается, что этот эпизод – аллегория. Брошенная в землю соль, которая превращала пашню в бесплодную пустыню, означала бессмысленность этого похода.


[Закрыть].

– Схожу-ка я на улицу! – буркнул себе под нос Филон. – Воздухом подышу немного, а потом вернусь. Какой, однако, интересный разговор. Господин обязательно должен узнать об этом.

* * *

Месяцем позже.

Порт Авлиды был переполнен кораблями. Тут, в самом узком месте пролива, отделявшего остров Эвбея от материка, и назначил сбор войска царь Агамемнон. Из Беотии, которой принадлежал этот город, до Эвбеи можно добраться вплавь. Едва ли две сотни шагов от одного царства до другого. Эти воды, запертые скалистыми берегами со всех сторон, спокойны всегда, напоминая небольшое озерцо.

Десятки кораблей уже пришли сюда и были вытащены на берег. Воины разбили свои шатры вокруг них и развели костры. Должны прийти еще десятки кораблей со всех концов Великого моря, от Итаки до Родоса, и от Пилоса до Гомоллы Фессалийской. Ахейцы, локры, беотийцы, минийцы, абанты, критяне, этолийцы, мирмидоняне… Множество племен и вождей ждут здесь. Кто-то явится по приказу ванакса, кто-то – исполняя давнюю клятву, а кто-то и вовсе из-за жадности к крови и добыче. Все эти люди хорошо понимали друг друга, их наречия были близки. А потому-то весть о старинном пророчестве перелетала от костра к костру, и от отряда к отряду, порождая в воинах недовольство. Никто из них не хотел идти против воли богов. Это было первое, о чем узнал царь Агамемнон, когда прибыл в Авлиду.

– Что там за шум? – недовольно спросил ванакс своего слугу, который вошел в шатер намного торопливей, чем того требовали приличия. Даже поклон его показался царю быстрым и небрежным. Ванакс подавил вспыхнувшее было желание разбить ему морду. Наверное, у слуги имеются на то веские причины.

– Воины, господин! – ответил бледный как мел слуга. – Они отказываются идти в поход, великую жертву требуют.

– Мы принесем в жертву десять быков, – непонимающе посмотрел на него царь. – Так всегда делается. Чего они еще хотят?

– Они говорят… – слуга невольно проглотил набежавшую слюну. – Они говорят, что нужно человеческой жертвой умилостивить богов.

– Ну и умилостивим! – Агамемнон начал гневаться. – Зарежем раба какого-нибудь, да и делу конец.

– Не согласятся они на раба, – замотал головой слуга. – И даже на царское дитя, рожденное рабыней, не согласятся. Говорят, какое-то старинное пророчество есть. Пусть владыка выйдет к воинам и послушает их сам.

Агамемнон, закипая гневом, откинул полог шатра и вышел на улицу, прикрыв глаза от слепящего солнца. Его ставку окружили тысячи воинов, которые смотрели на него с немым ожиданием.

– Чего вам? – сварливо спросил Агамемнон, по хребту которого побежал ледяной холодок. Даже простые копьеносцы из диких земель смотрели на него так, как будто он был что-то им должен.

– Жертва, царь! – выкрикнул один из них, крепкий мужик с вытекшим глазом, и плешивый, как коленка. – В жертву принеси плоть от плоти своей, иначе не будет нам удачи в том походе.

– Да вы спятили, что ли? – заревел царь, обводя воинов наливающимися кровью глазами. – Мне своего сына зарезать нужно, чтобы вам не страшно было на войну пойти?

– Сына резать не нужно, – рассудительно ответил тот же воин. – Он у тебя один. Дочь принеси в жертву богам, иначе воины не пойдут с тобой. Дочерей у тебя три.

– Ты кто такой? – прохрипел Агамемнон, с ненавистью разглядывая воина.

– Я Калхас, – с достоинством ответил тот. – Я всегда правду в лицо говорю!

– Тебе, наверное, за это глаз выбили? – усмехнулся царь, но никто не засмеялся.

– Я глаз в битве потерял, – гордо подбоченился воин. – Не тебе меня в этом упрекать, царь. Я от боя не бегаю, но против воли богов не пойду. И никто из этих воинов не пойдет! А боги говорят, что царевна или царевич должны на жертвенный камень возлечь.

Агамемнон, сердце которого сжалось от горя, оглядел буйное людское море. Он цеплялся взглядом за равнодушные глаза, и ни в ком не встретил сочувствия. Этим людям было плевать на его боль, они верили в пророчество.

– Десять красивых рабынь в жертву принесу! – крикнул Агамемнон, но его голос потонул в возмущенных воплях. – Пятьдесят! Сто! Сто рабынь! Неслыханная жертва! Небывалая!

Агамемнон пытался перекричать людское море, но он не слышал даже сам себя. Чутьем человека, который правит уже много лет, он ощутил тщетность своих стараний. Они с места не сдвинутся, пока не получат желаемого. Он не стал больше унижаться перед ними. Царь повернулся и вошел в шатер, в который уже набились вожди племен и басилеи подвластных ему областей.

– Если хочешь начать эту войну, прикажи доставить сюда свою дочь, ванакс, – сказал Нестор, убеленный сединами муж, самый разумный из всех присутствующих.

Агамемнон обвел глазами собравшихся. Сфенел, верный соратник, Диомед, храбрейший из храбрых, громила Аякс, афинянин Менесфей, Тлеполем с Родоса, прячущий в бороде кривую усмешку Одиссей и даже родной брат Менелай. Все они смотрели на него с немым ожиданием.

– Идите все, я поступлю как должно, – вымолвил царь, и через мгновение его шатер опустел.

– С вестью к царице поедешь, – выдавил из себя Агамемнон, когда слуга почтительно застыл рядом. – Сообщи, что моя дочь Ифигения замуж пойдет за вождя мирмидонян Ахиллеса. Пусть царевна едет сюда немедля. Если проболтаешься кому-нибудь в Микенах, кожу с тебя сдеру! Пошел вон!

Слуга выскочил из шатра, а царь завыл раненым зверем. Он молотил по столу огромными кулаками, клоками рвал волосы и бороду, а потом упал наземь, заплакав впервые за много лет. Он уже сделал свой выбор, и он заставит троянцев сторицей заплатить за него.

Конец второй книги цикла.

Дмитрий Чайка
Троя. Пепел над морем

Глава 1

Год 1 от основания храма. Месяц четвертый, не имеющий имени, самое его начало. Итан, восточный Крит.

Все же готовить шашлык нужно уметь. Здесь его готовить не умеют, и это несмотря на наличие свежего мяса, репчатого лука, кое-каких специй и древесного угля. А ведь у здешних людей есть все шансы приобщиться к величайшему достижению цивилизации. Ко второму из величайших, если первым считать пульт от телевизора. Я привез на Крит здоровенную глиняную корчагу, куда положил замаринованную в луковом соке баранину. Неклассический вариант, но мне нравится. Я вообще считаю, что мясо в уксусе маринуют только варвары, а тут все же Эллада, колыбель европейской цивилизации. Да! Еще насадка на шампурах должна быть неплотной, чтобы кусочки баранины пропекались равномерно со всех сторон. И уголь должен дойти до кондиции, когда он уже не горит, но слегка подернулся сероватым слоем золы… В общем, я на практике обучил этим тонкостям своего трубача, который прямо сейчас, истекая слюной, суетился во дворе, используя очаг как мангал. Мне самому заниматься таким невместно.

Весеннее равноденствие. День, когда все цари восточного Крита собрались на побережье по моему приглашению. У них и выбора особенного нет, слишком уж много изменений произошло за последние полгода. Сильный отряд высадился здесь аккурат перед зимними штормами и огненным смерчем пронесся отсюда и почти до самого Кносса, где правил царь Идоменей. Его посланник тоже сидел здесь, прожигаемый ненавидящими взглядами исконных хозяев острова.

Только кажется, что Крит огромен. Отсюда до древней столицы острова четыре дня пешего пути, а по морю и вовсе рукой подать. Царь западного Крита, густо заселенного ахейцами, встревожен не на шутку. Ему уже вот-вот уходить в поход на Трою, а под боком у него зашевелился враг, который опустошил селения всех мелких басилеев побережья. И, судя по упорным слухам, убил всех этих басилеев до единого, а их земли забрал себе. Царь Идоменей, повелитель Кносса, Гортины, Ликта, Феста, Ритима и других городов, пока что пребывал в здравом уме. Ни в какую Трою он не поплывет, пока не будет уверен, что его владения в полной безопасности. Слишком хрупок тут мир, слишком сильна взаимная ненависть и слишком крепки стены Прессоса[73]73
  Прессос – город на востоке Крита, был населен потомками минойцев и практически до рубежа новой эры сохранял их древний язык.


[Закрыть], последней твердыни этеокритян.

Люди здесь собрались серьезные, а потому серебром не обойтись никак. Я движением фокусника открыл ларец и достал оттуда произведения своих ювелиров, поставивших производство браслетов на поток. Они у меня теперь клепают их по единому образцу. Вырезали из дерева красоты неимоверной изделие, сделали по нему форму и льют их десятками, если понадобится. Сегодня вот понадобилось, к вящему моему горю. Несчастная моя казна не успевает наполняться драгметаллами острова, как я вновь нахожу им какое-нибудь дурацкое применение. Я даже расстроился немного.

Впрочем, гости, напялившие на запястья мое золото, расстроенными отнюдь не выглядели. Они выглядели какими угодно: настороженными, обрадованными, любопытными, озабоченными, но только не расстроенными. Видимо, многое уже успели услышать и переварить за эту зиму. Смена расклада на острове не радовала никого. Вместо горстки мелких вождей, зубами вцепившихся в здешние скалы, они получили непонятного соседа. Сильного, богатого и впридачу жадного до власти и земли. Сочетание хуже не придумаешь.

Лепешки, рыба, вино и соленые оливки. В начале весны, когда еще не начался сев, и эта немудреная трапеза считается роскошным пиром. Не секрет, что в это время даже царям приходится затягивать пояса. Не до жиру, когда родичи смотрят голодными глазами, а дети бедноты порой напоминают щепку, просвечивая ребрами сквозь тонкую до восковой прозрачности кожу.

Мой слуга внес блюдо, на котором исходило ароматом сочное мясо, и цари жадно запустили в него свои пальцы, обжигаясь и матерясь. Пальцы поболят и перестанут, а мяса может и не достаться. Вот такая тут жизнь. Цари рвали баранину и глотали ее почти не жуя. Они утирали руками сок, что тек по их бородам, жадно чавкая и запихивая вслед за мясом куски хлеба. Зная, как тут обычно проходят пиры, я мог поклясться, что об этом еще сложат пару-тройку песен.

– Для чего ты собрал нас, Эней? – спросил наконец Талас, царь Прессоса, стоявшего в горах, в дне пути отсюда. Он почитался старшим из всех царей Крита.

Остальные цари согласно загудели, с сожалением разглядывая опустевшее блюдо. Они тщательно облизали пальцы и вытерли их о скамьи. Десять пар глаз уставились на меня в ожидании.

– Я собрал вас, царственные, – безбожно польстил я этим людям, – чтобы предложить общее дело. Я готов нанять пять сотен крепких парней сроком на три года. Моя оплата серебром, доля в добыче и еда.

– Зачем тебе столько людей? – изумленно загудели цари. – Пять сотен! Ты что, Эней, решил завоевать Египет? Гы-гы!

– Это должны быть воины, а не трусливые рыбаки, – с нажимом сказал я. – Критские лучники – лучшие на всех островах, поэтому я не возьму кого попало. Я сам проверю их умение. А вы будете вправе взять за них свою долю. Скажем, сикль за каждого, кто умеет стрелять из лука, и по два, если сможет биться со щитом. У меня нет времени собирать людей по всему Криту, вы сами приведете их мне. И тут же получите обещанное. Быстрее привезете, быстрее разживетесь серебром. Или золотом, посчитаю один к десяти.

– Я дам полную сотню! – решительно заявил царь Прессоса. – У меня подросло немало босяков, которые родились с луком в руках. Пусть проваливают с моей земли. И так тесно.

– А что это ты дашь сотню! – возмутились остальные. – Мы тоже серебра хотим!

После часа ругани и препирательств они пришли к согласию. Каждый из восьми царей дает по полсотни воинов, а царь Прессоса дает полную сотню. Он все же самый уважаемый владыка в этих землях. Посланник Идоменея сидел тихо, словно мышка. Он даже мясо не посмел взять с блюда, только слушал и запоминал.

– Теперь ты! – повернулся я к нему. – Твой царь уходит в поход на Трою. Он поклялся помогать Агамемнону и Менелаю, своим родичам. Так?

– Так, – кивнул крепкий малый лет двадцати по имени Мерион, племянник царя Кносса и его возница. Он оказался весьма неглуп, а потому не проронил ни слова за все время, понимая, что ахейцев не зря позвали на этот разговор.

– Этот поход закончится плохо для Идоменея, – сказал я. – Его ждут несчастья, ибо такова воля богов.

– Откуда знаешь? – впились в меня взглядом цари.

– Я заложил богатый храм богу Поседао, – небрежно сказал я. – Пока там только основание и жертвенник, но бог моря уже посылает свои пророчества в благодарность за наши подношения.

– Надо же-е… – завистливо протянули цари. – И большой храм ты хочешь построить? Мы слышали, за морем, в Вилусе и Арцаве, богам строят большие дома, но у нас тут такого нет.

– Большой, – сухо ответил я. – Я чту бога Поседао, и он помогает мне. Плыви назад, Мерион! Передай своему царю, что предстоящая война не будет удачной, а сам он потеряет свое царство, если двинет на Трою свои корабли. Таково пророчество.

– Может быть, – криво усмехнулся посол, – мне нужно передать ему, что ты и вот эти люди, – тут он обвел сидящих вокруг стола царей, – ударите ему в спину, когда он уведет войско?

Не дурак! Волчьим смехом засмеялись цари, по достоинству оценив его догадливость. Войско уйдет за море, и уйдет надолго. Сами боги велели наведаться в гости к неосторожному соседу.

– Так что? – посол обвел всех испытующим взглядом. – Нападете на нас?

– Это ты сказал, – сделал я загадочное лицо. – Я всего лишь передал тебе волю божества, а решение принимать твоему царю.

– Ты услышан, тиран Эней, – Мерион с достоинством встал из-за стола. – Я должен отправиться в путь немедля. Я думаю, царственные, вы и сами понимаете, почему.

Посол царя Кносса вышел, а мое сердце запело от радости. Третий по численности контингент армии вторжения, после Микен и Пилоса, никуда не пойдет. Царь Идоменей останется дома и поневоле будет держать в узде изрядно ослабевших басилеев-критян. Все же пять сотен – это огромная сила для этих мест. Хватило бы только серебра!

* * *

Четыре недели спустя в мою бухту зашли последние корабли с новобранцами. С математикой тут скверно, а потому каждый из царей, стыдливо отводя глаза, высаживал кто шестьдесят, а кто и семьдесят человек, стремясь сплавить мне всех, кого только можно. Впрочем, насильно сюда никого не гнали. Стать царским воином – мечта несбыточная. А уж если есть возможность получить панцирь, бронзовый шлем, как у господина Абариса, и щит из воловьей кожи, так это и вовсе сладкий сон любого мальчишки на нищих островах.

Пухлый парнишка со стилосом и свинцовой дощечкой в руках считал критян по головам. Он выстраивал их шеренгами по десять, стоять в которых те категорически не желали и разбредались тут же. Парнишка отрывался от своих записей, крыл их почем зря и грозил отправить обратно пасти коз. Угроза действовала моментально, и вскоре дурацки улыбающиеся критяне стояли на месте, позволяя себя пересчитать.

– Сто двадцать восемь человек, господин, – шепнул мне сын писца Корос, юный мозг которого принял десятичную систему сразу и навсегда. – Царь Прессоса привез.

– Талас! – раскинул я руки при виде царя, щеголявшего плащом синей ткани и золотыми браслетами. – Тут больше ста человек, почтенный!

– Ай! – отмахнулся он. – Не обращай внимания! Парнем больше, парнем меньше! Какая тебе разница, Эней? Каждый из них может со щитом биться! Просто от сердца отрываю! По два сикля за каждого давай!

Город Прессос стоит в горах, а потому и пришел его царь позже всех. Этот сценарий мы уже проходили восемь раз. Каждый из царей Крита считал себя самым умным, а меня, строго наоборот, непроходимо тупым. И раз за разом все заканчивалось одинаково, без сюрпризов.

– Начинай, – я кивнул Абарису, который стоял рядом недвижимо, словно бронзовая статуя.

Первого из критян вытащили из строя, который вновь рассыпался в гомонящую толпу, обступив нас шумным кольцом. Пополнение, все как один, после зимы было тощим, напоминая телосложением весло, перевитое веревками. Невозможно разожраться на горсти зерна и соленой рыбе.

– Пошел! – крикнул я, и критянин, которого Абарис толкнул щитом в щит, полетел в пыль кувырком.

– В фалангу не годится! Следующий! – крикнул я, и из строя вышел малый лет восемнадцати, такой же худой, нескладный на вид, как будто состоящий из одних острых мослов. Глубоко посаженные глаза его сверкали свирепым огнем. Злой парнишка, и в кости пошире будет, чем первый. Мясом бы ему обрасти, могучий воин получится.

– Пошел! – крикнул я.

Абарис ударил парня щитом, и того отбросило на пару шагов назад. Он пропахал землю босыми ногами, покачнулся, но устоял.

– Годен! – сказал я, и показал по правую руку от себя. Парень усмехнулся и с победоносным видом оглядел толпу своих товарищей. Он теперь знатный воин, а тот, кто только что упал на землю, в лучшем случае станет лучником или пращником.

– Сколько выдерживает испытание? – негромко спросил Талас, который с тоской во взоре прощался со своим серебром. Его люди раз за разом летели в пыль.

– Один из пяти примерно, – ответил ему я. – Но ты не волнуйся, дружище, за лучников я тоже плачу. Только посмотрю, что они умеют.

– А если они… э-э-э… не очень хорошо стреляют? – осторожно спросил царь, который привез мне все отбросы из своих владений.

– Тогда вези их назад, – засмеялся я.

– Даром забирай, – сплюнул Талас. – Их уже дома никто не ждет. Матери и отцы не знают, каким богам молиться, что сплавили лишний рот. Парни в возраст вошли, женить пора, а где я им наделы возьму? Забирай их, и точка! Не нужно мне за них ничего.

Это я проходил тоже. Четверть из тех, что мне привезли, в воины не годятся. Ни сил, ни здоровья, ни умений нет. В рыбаки пойдут. У меня лов тунца на носу. Вот в рыболовецкие бригады я их и определю.

– Все, господин! – сказал мне Корос, когда испытания закончились. – В фалангу – двадцать семь человек господин Абарис отобрал, в лучники – сорок два, пращников – двадцать девять, остальных в дворцовые люди определим.

– Сколько всего их у нас теперь? – спросил я его.

– Тысяча девятнадцать воинов, господин, – поднял он на меня глаза. – Пришли наниматься парни с Милоса, Пароса, Наксоса, десяток наших рыбаков свои сети бросили, ватага карийцев приплыла в купеческую стражу проситься, да тоже в войско пошла.