Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Глава 7

В то же самое время. Царство Македония, самый его север. Олинф.

Анхис тщательно рассматривал новый лук, с которым пойдет на войну. В прошлом походе два сломалось, не выдержав тяжести битв. Этот был хорош. Не так роскошен, как те, но сделан крепко, надежно, без вычурных накладок из цветных камней и золота. Не до жиру теперь молодому царству. Они с Комо второй год отбиваются от пришлых людишек, что прут с севера без остановки. Особенно бриги досаждают. У них на севере голодно совсем. А у Анхиса и море рядом, и озера рыбные, и в порту Олинфа то и дело причаливают корабли, груженные соленой осетриной из Пантикапея. Тамошний царь озолотился уже, не знает, куда серебро складывать. Бриги1 же сорвались с места и мечутся от Пролива до хребта Пинд, пытаясь то переправиться в Вилусу, то пробиться на самый юг. Их лодки Дарданский флот перетопил, так они теперь сюда лезут.

Хлопнула дверь. Это Комо, второй царь Македонии. Так они назвали всю страну, последовав совету Энея. Македна означает высокий, стройный, или живущий в горах. Анхису это слово понравилось. И народ его, все еще говорящий на разных наречиях, стал себя гордо звать не мигдонянами, а македонянами. Почему? Да потому что они точно выше, чем остальные фракийцы и данайцы из соседней Фтиотиды. Те просто дикари отсталые. У них ни монеты своей нет, ни лесопилки. Лесопилка, ах да! Анхис скривился, как от зубной боли.

– Привет, брат мой! – сказал он.

Комо постарел, но могучей стати не растерял. В золоте весь, как и пристало удачливому воину. И даже пурпурный плащ тонкой шерсти сегодня надел. Видимо, людей встречал.

– Отряд с востока вернулся, – Комо расположился за основательным деревянным столом и налил себе вина. – Большая сила на нас валит, брат. Если Элим из Фессалии конницу не приведет, не удержим мы Пангейские горы. Придется до самого Стримона отступать.

– Плохо, – хмуро обронил Анхис. – Там лес. Там пилорама наша. Все богатство оттуда идет. Лес и кони. У нас ведь и нет больше ничего. А Элим не придет. Он перевалы через Пинд держит. С той стороны народ как горох из дырявого мешка сыплется. Едва успевает туда-сюда своих парней перегонять. По неделе с седла не слезают. Задница у всех в кровь стерта.

– Сам знаю, – Комо положил на стол тяжелые кулаки, то сжимая их, то разжимая. – Говорил с гонцом. Что думаешь, будем биться за Пангею?

– Нет, – скрепя сердце ответил Анхис. – Как ты и сказал, за Стримон отходить будем. А как в силу войдем, вернем все земли назад. Разведка донесла, с севера к горячим ключам2 сильное племя идет.

– Кто такие? – Комо шумно выхлебал кубок и вытер ладонью рубиновые капли с бороды.

– Да кто их поймет, – поморщился Анхис. – От самого Данубия3 идут. Говорят едва понятно, но оружие у них железное, и много его. Знать в бронзе вся. Доспех красивый, шлемы с гребнем. Непросто будет их удержать. Если за Аксиос их пропустим, то еще и без зерна останемся.

– Значит, решено, – кивнул Комо. – Когда выходим?

– Как людей соберем, – ответил Анхис. – Я к горячим ключам пойду. А ты, брат, к Стримону иди. Всеми богами заклинаю, не пусти бригов за реку. Иначе конец нам.

* * *

Северяне добрались до границ царства через две недели. Они шли вдоль берега реки Аксиос, неспешно разоряя все на своем пути. Немалое племя. Одних мужей под две тысячи, а ними еще и бабы с детьми, которых везут на телегах с огромными колесами. Меланхоличные волы тянут большой груз, но идут они медленно, никуда не спеша. Анхис стоял на пригорке, разглядывая длинную зловещую змею, что ползла в сторону его земель. Эта змея ненасытна. У нее тысячи животов, и каждый из них хочет есть.

– Они не отступят, царь! – стоявший рядом воин сплюнул на землю. – Со скотом и со всеми пожитками пришли. Некуда им возвращаться.

– Большая сила, Спакас, – Анхис повернул коня. – У Фессалоник их встретим. Не пойдем в лоб, слишком многих потеряем.

– Деревни у реки сожгут, – зло засопел воин. – Мы что, трусы?

– Людей и скот выводи оттуда, – ответил Анхис. – И пусть жгут. В поле полтысячи потеряем, не меньше. Кто следующий набег отбивать будет?

– Но… – попробовал было возразить Спакас, но вместо ответа царь схватил его за волосы и задрал голову кверху.

– Видишь? – едва сдерживая ярость, спросил Анхис.

– Ч-чего вижу? – заикаясь, спросил воин.

– Солнце видишь?

– Не, – ответил воин. – Только пятно за тучами.

– Вот и я не вижу, – отпустил его Анхис. – И они его не видят. И те, кто за ними придет, не видят тоже. Нам не храбрость свою проявить надо, а этих сволочей в землю закопать. И тех, заявится сюда вслед за ними. А они придут точно, можно даже к Додонскому оракулу не посылать. Понял?

– Да понял я, понял, – хмуро ответил воин. – Прости царь, я же не совсем дурной. Жалко просто деревню. У меня родня там живет… Жила…

* * *

Анхис с сотней конницы сделал большой круг по чужим землям и подошел к захватчикам с тыла. Как ни сбивайся в кучу, а все равно кто-нибудь, да отстанет. Колесо сломается, вола перепрячь придется, или и вовсе, помер человек в дороге, а семья решит похоронить его с честью. Так в пути то одна телега отобьется, то три, то полсотни разом. Как сейчас прямо…

– Кругом встали, – бормотал Анхис, разглядывая сильный род, который решил заночевать в паре часов от Фессалоник. – Сколько их там? Да не меньше сотни воинов, не считая баб. И сторожей выставили. Вон они, с холма зыркают.

Поле это Анхис знал хорошо. Здесь и нор сурочьих хватает, и рытвин глубоких. А еще хватает кустов и топких мест у самого берега. Не подойти на конях никак. Низовья Аксиоса – это сплошные болота и камыши. Чужаки этих мест не знают. И куда идут, они не знают тоже. Голодные северяне мечтают попасть в полуденные земли, где хоть как-то вызревает зерно, и не бывает заморозков в начале лета. Они разожгли костры, сварили кашу из бобов и гороха, малость сдобренных тут же пойманной рыбешкой, да и завалились спать. Все, даже те, кого поставили сторожить сон родных. Их к утру сморило.

– Пошел! – шепнул Анхис соседнему воину, и тот передал команду по цепочке.

Они оставили коней за холмом, а сами, наложив стрелы на лук, потянулись к лагерю. Встали по двое-по трое у каждого разрыва между телегами и приготовились. Раннее утро наполнено множеством звуков. Стрекочет неподалеку цикада, где-то в лесу воет волк и тявкает лиса, а кваканье лягушек наполняет берег непрерывным гулом, от которого сводит скулы. Негромкое сопение сотни крепких парней не услышать в этой громкой тишине. Да и запах костра отбивает ядреный запах пота, смешавшегося с запахом лошади.

– Трен-нь!

Анхис поднял лук круто вверх и пустил стрелу к розовеющему небу. Та, со свистом разрезая воздух, взлетела было, но, принужденная неведомой силой, развернула острое жало к земле и нырнула вниз, ища себе жертву. Утробный всхлип ворвался в тишину утра, а стрелы полетели злым осиным роем, раня и убивая всех, не разбирая возраста и пола. Люди полезли под телеги, но их доставали и там. Укрыться смогли только те, кто спрятался за толстой доской колес. Остальные же метались по лагерю, пока их расстреливали в упор. Вскоре воины северян, расхватав оружие, с истошным ревом полезли через телеги, но было поздно. Они тут же падали, пронзенные дротиком или сраженные камнем. Людей избивали как скот, и лишь некоторые из них ушли к реке, успев спрятаться в камышах. Последний десяток мужиков, собравшихся в круг, незатейливо забросали копьями.

Вождь, с ног до головы одетый в бронзу, умер последним. Он стоял, ощерив зубы, у тел своих сыновей, павших в бою. Они уже убили жен и детей, а потом погибли сами. Он что-то рычал, показывая мечом в сторону Анхиса, и ни стрела, ни дротик пока не могли взять его защиту.

– В кольцо его! – скомандовал Анхис.

Вождя обступили, дразня острыми жалами. Он бросался на одного, но тут же встречал сразу пятерых. Он исхитрился отрубить наконечник копья, но пропустил удар в бедро. Туда, где не было защиты поножей. Он бесновался, как дикий зверь, но слабел, теряя силы вместе с кровью. А потом он пропустил удар в другое бедро и мог только вяло отмахиваться, все медленнее и медленнее поднимая щит. Наконец, дротик пробил его шею, и могучий воин, захлебываясь кровью, упал лицом вперед, рядом с родными.

Анхис обошел лагерь, осматривая тела, лежавшие перед ним. И лишь только видел признаки жизни, добивал человека копьем, переступал через него и шагал дальше. Его воины шли за ним, проверяя каждого. Кое-кто пытался обмануть смерть, но непросто притворяться, когда тебе в ляжку втыкается острие. Вот вскочил какой-то худой мальчишка, быстрый, как заяц. Он длинными прыжками побежал по полю, но тяжелый камень ударил его между лопаток, опрокинув наземь.

– Проверь! – кивнул Анхис, и пращник, достав кинжал, оскалил зубы в улыбке. Через несколько мгновений раздался короткий крик, и вскоре воин вернулся, вытирая окровавленное лезвие лопухом. Больше в лагере живых не осталось.

– Что есть ценного, собрать! – скомандовал Анхис. – Волов, какие уцелели, выпрячь и увести. Остальное бросаем здесь.

* * *

Северяне оказались у стен Фессалоник быстро. Они облепили холм, на котором стояла крепостца и, улюлюкая и кривляясь, начали вызывать гарнизон на бой. Воинами они были отважными, но брать крепости не умели. Только зыркали злобно на отвесный холм, опоясанный каменной стеной. Из городка с ними общались похоже. Воины царя Анхиса выдали положенное в полном объеме. И ладони веером растопырили, и рогульку из пальцев показали, намекая на блудный нрав их жен, и даже мужскими причиндалами трясли, пока не устали. Но выходить биться дураков не нашлось. Не для этого они эти стены строили. Тех, кто попробовал с топорами сунуться к воротам, вмиг побили стрелами и дротиками, остудив их военный пыл.

Захватчики, поняв, что наивная хитрость не удалась, разбили лагерь. Они дураками не были, и оставить в тылу крепость, полную воинов, тут никому бы и в голову не пришло. Осада – верное дело. Не скопить по нынешней жизни больших запасов. Войско в крепости голодать будет, пока они окрестности пограбят. Утром они пустят малые отряды, которые привезут зерно, масло, вино и визжащих от ужаса баб. Они ведь так всегда делали. Но в этот раз что-то пошло не так.

Спакас сидел в засаде, в двадцати стадиях от Фессалоник. В крепости полная сотня воинов, их бабы и дети. С налету ее не взять, слишком круты склоны каменистого холма, на котором она стоит. А его парни перекрыли все тропы, которые ведут от лагеря. Северянам нужно что-то есть. Они пойдут небольшими отрядами, до полусотни человек, чтобы пощипать соседние деревушки. Они ведь не первые здесь за два года наступившей тьмы. Так было раньше, так будет и сейчас. И места для засады у Спакаса одни и те же. Удобные места, знакомые до того, что он там может с закрытыми глазами ходить. Ведь самая удобная дорога на Олинф проходит именно тут, у Фессалоник. Справа – море, слева – горы. И каждую тропу здесь охраняют пастухи, отчаянные ребята, которым все одно, волков бить или людей.

– Идут, старшой, – юркий жилистый паренек ящерицей подполз к нему, жарко шепча на ухо. – Пять дюжин с копьями и луками. У двоих доспех и мечи. Есть топоры. Добрые топоры, не хуже тех, что из Энгоми везут.

– Парней впереди предупреди, – ответил Спакас пареньку, и тот понятливо кивнул, удалившись бесшумно, как тень.

В этом месте дорога проходит между скал. Узкий участок длиной в две сотни шагов не обойти никак. И именно за ним раскинулась деревушка на десять дворов, к которой вчера подпустили соглядатая. Вчера подпустили, а сегодня он туда отряд ведет, сволочь этакая. Спакас даже зубами скрипнул. В прошлом году они такими умными не были. Многих порезали соседи-фракийцы, и скота без счета угнали. Потом им отомстили, конечно, а цари Анхис и Комо разбили войско на три части, каждая из которых держала свой кусок границы. В прошлом году изрядно конница из Фессалии выручала, а сейчас у них самих дел невпроворот. Какая-то несметная туча народа прет с севера в Ахайю, выплескивая через отроги Пинда целые роды. Царевич Элим уже устал их хоронить, встречая на выходе с перевалов тучей стрел. Плохо только, что этих перевалов, ведущих из Эпира в Фессалию, чуть ли не десяток. И через каждый идут несчастные, до предела уставшие люди, мечтающие о сытой жизни…

– Говорил ведь царь Эней крепости там поставить, – вздохнул Спакас. – А откуда серебра столько взять? Цари наши только одну и построили, Фессалоники. Вот что без нее было бы? Беда-а…

Треск падающего дерева и вопли ярости отвлекли его от воспоминаний. Пора. Спакас вскочил и побежал ко входу в ущелье, куда втянулся отряд врага. Он встретит их тут. Так было уже не раз. Сейчас на этих парней полетит град камней и стрел, они укроются щитами и начнут отступать назад. А здесь их ждет полная сотня, в хорошем доспехе и с длиннейшими копьями, которые перегородили ущелье намертво. Эти пики царь Анхис придумал. Он тогда сына своего, царя царей в гостях принимал. А когда ванакс уехал, велел сделать копья длиной в восемь локтей, невиданные до сих пор. А затем гонял сотню парней до седьмого пота, чтобы научились не сбиваться с шага.

– Приготовиться! – крикнул Спакас, видя, что прямо на них несется пять десятков озверевших, израненных мужиков в безрукавках из звериных шкур.

– Копья опустить! – скомандовал он, и первые три ряда выставили перед собой непроницаемую железную стену.

Чужаки, растерянно глядя на непонятное зрелище, выстроились в шеренгу, но фаланга уже сделала первый шаг, насадив на копья почти десяток. Первый ряд целил в ноги, а второй – в лицо. Никакой щит не поможет в узкой теснине, особенно когда позади тебя строятся воины с точно такими копьями.

– Строй держать! – орал Спакас. Фаланга не то, что шагать в ногу должна. Она дышит как один человек. Разорвешь ряд, и конец ей. Растащат по одному, а в такой схватке да с таким копьем воин, считай, что покойник.

Македоняне встретились через несколько минут, быстро сплющив в колючих объятиях весь отряд северян, что пошли за едой. И теперь наступило самое неприятное.

– Мертвяков куда девать, старшой? – деловито спросил Спакаса десятник, коренастый мужик, пегий от проблесков седины. – Как всегда?

– Да, в наш овраг бросайте, – кивнул Спакас. – Подгони телеги и увози их отсюда.

– Не пойду туда больше, – скривился десятник. – Сил нет мертвечину нюхать. Там уже на четыре локтя ввысь навалено. Молодых пошлю. Пусть они работают.

– И то дело, – кивнул Спакас. – Не мальчишка уже. Эй, парни! Приберите тут. Вдруг они дураки, и завтра опять здесь пойдут…

* * *

Анхис сидел опустошенный. Он чувствовал себя мельницей. Только жернова этой мельницы перемалывали не зерно в муку, а живых людей. Многие тысячи пытались прийти к благодатному Олинфу, но все они остались здесь. Те места, что защитить тяжело, пришлось бросить до поры. Цари Македонии скрепя сердце оставили Пангейские горы, где растет лучший строевой лес, и где недавно нашли золото. У Анхиса в шкатулке лежит самородок размером в кулак. Он хотел уже шахты заложить, а вот оно как вышло. Битва за битвой идет, где один за другим гибнут голодные роды, большие и мелкие. Целые овраги забиты гниющими телами. Их свезли туда и засыпали землей и известью, чтобы избежать заразы. Так жрец Сераписа сказал, и они исполнили его повеление.

А вот зрелище тысяч мужских, женских и детских тел – это самое жуткое, что видел Анхис за всю свою нелегкую жизнь. В тот день у него совсем голова поседела, став белой как снег. Впрочем, и македонян тоже погибло немало. Сотни вдов вторыми женами к братьям мужей пошли. И ни конца, ни краю нет этой проклятой мгле, что окутала целый мир. Боги еще не насытились кровавыми жертвами. Им все мало смертей. Год без лета никак не хочет уходить.

– Государь! – в его покои вломился гонец. – Царевич Элим передать просил. На севере Фессалии поток народа закончился. На юге еще идут. Энианию уже разорили, за Фтиотиду принялись. Царь Неоптолем, Ахиллеса сын, бьется с ними, но тяжко ему приходится. Царевич Элим говорит, они вот-вот в Фокиду и Беотию ворвутся. Осталось только какой-то перевал пройти…

1 Фракийское племя бригов в реальной истории прорвалось в Малую Азию и стало основой этноса фригийцев. Есть мнение, что этому способствовало падение Трои, которая, как замок, запирала этот регион и защищала его от вторжений.

2 Горячие источники бьют около современных Фессалоник. Эта крепость защищала центральную Македония и Фессалию, самые плодородные области севера Греции.

3 Данубий – река Дунай.

Глава 8

В то же самое время. Вавилон.

Родной город встретил Цилли запустением и страхом. Речной порт, всегда такой оживленный, в этот раз был почти безлюден. Скучающий писец бросил на нее ленивый взгляд и отвернулся. Эта баба не заявляет товар, так чего обращать на нее внимание. Цилли просто смотрела на реку, затянутую сероватыми сумерками, и даже губы кусала от бессилия. И сам Вавилон разорен, и все земли вокруг него разорены тоже. Царская власть едва держится, а новый владыка Междуречья уже вовсю воюет с Эламом, как она и думала. И в этой войне у него нет счастья, его бьют в хвост и в гриву. И, того и гляди, царь Элама вновь наведается в Вавилон, и тогда здесь даже камни заплачут кровью.

Цилли ждала этой встречи около недели. Верховный жрец Мардука оказался куда хитрей, чем слуга Шамаша. Он внимательно выслушал ее, но отделался самыми общими словами. Он выражал свое почтение царю Энею, но так и не сказал ничего определенного. Впрочем, от будущего золота слуга бога отказываться не стал. Расставшись с ним, Цилли шла по улице, сопровождаемая пятью воинами, и бормотала себе под нос.

– Он не сказал да. Но он не сказал и нет. А что это значит? Это значит, что мой талант золота он возьмет с удовольствием, но если у нас не получится, то этот святоша сделает вид, что не взятка это была, а подношение богам. А ведь это и будет выглядеть как подношение богам. Вот ведь хитрая сволочь. Он на это особенно упирал. А вот его намек для меня очень полезен. Энту, великая жрица Иштар – баба из царского рода, и она какая-то дальняя родня этому выскочке Энлиль-надин-ахе. Значит, не с руки мне с ней этот разговор начинать. Что ж, я теперь самое главное поняла. Пока тут война идет, жрецы торгуют милостью богов, как портовые шлюхи своим телом. Вот и будем исходить из того, что все они продажны. А раз так, то и дело сделано. Если мы победим, то они все до одного прибегут, протягивая раскрытую ладонь. И в каждую из них придется что-то положить, и даже не по разу.

Цилли-Амат шла к своему дому, и сама не понимала, зачем. Ей ведь передали, что их квартал выгорел весь. И все равно… Она смотрела на почерневшие руины места, где родились ее дети, а по ее щекам катились горошины слез. Она шептала:

– Я славлю Иштар, Царицу Небес,

Владычицу всех людей, могущественнейшую из богов.

Грозную львицу, чей гнев потрясает миры,

И милостивую мать, дарующую жизнь и любовь.

Ты – утренняя звезда, несущая свет,

Ты – вечерняя звезда, несущая покой.

В твоей руке – сила Ану и Энлиля,

Без тебя не решается судьба ни одного бога.

Ты – воительница, сеющая смятение в строю,

Ты – та, чей лук разит врага без промаха.

Ты одеваешься в ужас, сияя в битве,

Перед тобой склоняются цари и герои.

Но также ты – та, что сводит мужчину и женщину,

Ты возжигаешь страсть в ночи.

Ты – сладость объятий, ты – радость брачного чертога,

Без тебя нет потомства ни у людей, ни у зверей.

Твоя воля – буря, что не может утихнуть,

Ты – полынь и мёд на устах у влюблённого.

Когда ты являешься, горы трепещут,

Боги бегут в свои храмы, затворяя двери.

К тебе взывают на поле брани,

О тебе шепчут в тиши опочивален.

Ты внемлешь молитве смиренного раба,

И ты же низвергаешь гордого царя с престола.

Да будет хвала тебе, Иштар, великой в силе!

Да благоговеют перед тобой все страны!

Ты – жизнь и смерть, любовь и война в одном лике.

Нет бога, равного тебе в небесах и на земле!

Она надолго замерла, будучи не в силах оторвать взгляда от пепелища, а потом пошла к постоялому двору, откуда уже завтра начнет свой путь назад. На душе ее было поганей куда. Если бы могла, Цилли собственными руками вырвала бы сердце эламскому царю. Да только она не могла. Вот и приходится ей уповать на Богиню и толику хитрости, данную при рождении. Она поняла вдруг, что впервые в жизни ей плевать на деньги. Она просто хочет счастья своей земле. Такого же, какое получили люди на Кипре. Она хочет спокойно растить детей, сытно есть и иногда ходить на ипподром, чтобы поорать вволю. Ей претит кровь, она человек дела.

– Но если понадобится пустить кое-кому кровь, – шептала она, завернувшись в плащ на жесткой лежанке постоялого двора, – пусть видят боги, я ее пущу. Именем Иштар клянусь, я ничего не пожалею, чтобы все назад вернуть. Чтобы снова моя земля как сад цвела. Только вот как бы половчее извернуться, чтобы великие мира сего делали то, что мне нужно? Да…непросто слабой женщиной быть. Все время думать приходится. Ну, ничего, я еще домой невесть сколько добираться буду, что-нибудь точно соображу.

Она замолчала вдруг, поймав себя на мысли, что уже целый день не думала о том, что доставляло ей истинное наслаждение: о маленьких, кругленьких золотых статерах. И это так удивило почтенную купчиху, что у нее даже сон пропал.

– А чего это вдруг со мной? – она ощупала себя сверху донизу, но ничего подозрительного не обнаружила. – Может, порча какая приключилась? Неужели у самого шангу Мардука глаз плохой? Да нет! Не может быть? А-а… Кажется, я поняла! Чего мне думать о деньгах, когда я думаю о царской шапке для своего мужа. А раз он будет царем, то и я буду царицей… И статеров у меня будет столько, сколько захочу. И уж тогда мне точно не придется больше на верблюде задницу бить, и эту проклятую скотину нюхать. Цилли-Амат, ты красавица и умница! У тебя все получится.

* * *

Менелай крутил письмо из Энгоми в руках, вглядываясь в непонятные закорючки. Ни он, ни сын Никострат, ни Гермиона, ни тем более ненаглядная женушка Хеленэ читать не умели, находя это искусство загадочным, сродни изготовлению стекла или заварного крема. Не всем дано. Слава богам, старший сын Мегапенф, обученный в Энгоми, читал довольно бегло. Вроде совсем мальцом прислали его сюда, а не забывает он ту науку, проверяя документы на масло и шерсть.

И вот теперь Менелай, весело посвистывая, доставал из кладовых запылившийся доспех, который уже год как не был в деле. Они тогда с царями Аргоса и Микен так врезали оголодавшим аркадянам, что надолго загнали их в самые горы. Позолоченный панцирь, начищенный до блеска шлем, на котором кое-как выправили вмятину, широкий пояс, выложенный чеканными пластинами, затейливо украшенные поножи, еще дедовские, и длинный бронзовый меч. Неописуемое богатство лежало перед Менелаем, который вновь почуял вкус к жизни. Все же немолод он. Скоро четыре дюжины лет, как по свету ходит. И, хоть и крепок царь, как вековой дуб, но по утрам уже ломит поясницу, а в густой гриве льняных волос пролегла обильная проседь.

Его прощальный пир был непривычно скуден. Хлеб, бобы, вино и немного оленины. Тяжко сейчас с яствами. В селениях под царской горой дети ходят голодные, с провалившимися щеками и с животами, раздувшимися от травы. Вот-вот урожай подойдет, но он до того скуден будет, что хоть плачь. Едва хватит, чтобы снова посеяться. Одни бобы и спасают, да репа. Крестьяне трясутся над коровами и козами, выгоняя скот на пастбища с тройной охраной. А когда остригли овец, даже каменное сердце Менелая сдалось в тоске. До того худа скотина, что о ребра порезаться можно. Поздней весной и в начале лета – самая сочная трава, когда бараны после зимы наедают жир на боках. Шерсть становится гладкая и блестящая. А в этом году трава словно осенью поздней – редкая, чахлая и желтоватая какая-то. А еще полумрак этот, как будто в полдень солнце к закату клонится. Пугает он Менелая до колик.

– Я хочу эту чашу поднять, – Менелай взял в руку вино и окинул взглядом сыновей и знатнейших воинов, – за наш поход. Царь Эней отдает мне под начало войско Беотии и Афин. Боги открыли ему, что несметная орда идет сюда с севера. И что никто не остановит ее, кроме меня.

Тут Менелай малость приврал, но вид знати, смотревшей на него, раззявив рты, до того ласкал взор, что небольшой грешок царь себе все же позволил. Когда еще так похвастаться выйдет.

– А еще царь сказал, – добавил он. – Что если я победу одержу, то поставит он мне статую из мрамора, высотой в двенадцать локтей. А аэды сложит хвалебную песнь, которая останется в веках.

– О-о-о! – завистливо протянуло благородное собрание. – А нам с тобой можно? И мы тоже в веках хотим!

– Да там добычи особой не будет, – поморщился Менелай. – Много ли с бродяг возьмешь. Баб только с детьми, да к чему они сейчас! Их и кормить-то нечем.

– Да мы за еду пойдем! – уверили его воины. – Еду-то дашь?

– Еду дам, – кивнул Менелай, которому вместе с письмом прислали запас пеммикана и сушеной рыбы из Пантикапея. – Еда отменная будет.

– Да мы все пойдем! – возбудились воины.

– Все не нужны, – покачал Менелай кудлатой башкой. – Трех сотен достаточно будет. А то вдруг аркадяне налетят, а у нас и копье держать некому.

– Жребий потянем! – возбудились воины. – Как тогда, когда на Трою пошли.

– Ну ты и вспомнил, – поморщился Менелай. – Да пропади она пропадом, Троя эта. Все с ног на голову с тех пор встало.

Пир закончился, и Менелай собрал свою семью в мегароне. Сюда вложено немало. Скудная когда-то обстановка поменялась полностью. И столы, и ложа изготовлены из резного кедра, а стены расписаны бригадой египтян из Энгоми, которые опустошили его казну. Но зато теперь тут красота неописуемая, все вокруг завидуют и уважают. Со стен грозно взирает сам царь Менелай, разящий врагов длинным копьем, разящий их мечом и даже топчущий копытами коней.

– Итак, дети, жена, – сказал Менелай. – Я на войну ухожу. И как там боги рассудят, не знает никто. Если погибну, тебе, Никострат, отойдет Спарта. А тебе, Мегапенф – Амиклы. Правьте по справедливости, соблюдайте дедовские обычаи, слушайте стариков и воинов, не обижайте крестьян. Они тоже, какие-никакие, а люди. Не ссорьтесь, стойте друг за друга, как и пристало братьям. На войне помогайте.

Хеленэ, сидевшая тут же, нервно мяла в руках платок. Она уже немолода, а дочь Гермиона подарила ей внука. Привлекательное когда-то лицо обрюзгло, и его прочертили морщины – гусиные лапки у глаз и горькие складки в углах рта. Она все так же чтит память Париса, принося за него жертвы, а с Менелаем они порой и за месяц парой слов не перемолвятся.

– А я? – невесело усмехнулась Хеленэ. – А мне скажешь что-нибудь? Это мой дом, вообще-то. Тут отец мой и дед правили. А ты его сыну рабыни отдал.

– Что же ты мне сына не родила? – с ледяным равнодушием повернул к ней голову Менелай. – Может, тогда и было бы кому защитить тебя. Пока я жив, ты за мной. А если я погибну, у сына рабыни придется милости просить. Он царем станет. Я думаю, он старуху не обидит.

– Не обижу, отец, дам ей конуру и кусок лепешки, – хохотнул Никострат.

Буйный, неотесанный паренек не признавал иных занятий, кроме охоты и войны. В дела он вникать не любил, а свою мачеху всем сердцем ненавидел. И она ему отвечала полнейшей взаимностью.

– Не хочу так больше жить, – тусклым, каким-то серым голосом произнесла Хеленэ. – Дозволь мне свое добро забрать и уехать отсюда. И чтобы выродки твои мне не препятствовали. Или повешусь прямо в мегароне, на потолочной балке. Ты будешь в проклятом месте жить, а я гарпией стану. Стану в ночи приходить и душу твою мучить кошмарами.

– Куда же ты поедешь, глупая баба? – презрительно посмотрел на нее Менелай. – Пропадешь ведь без меня.

– В Энгоми поплыву, – спокойно ответила та. – В храме Великой Матери жрицей стану. В ноги ванаксу Энею упаду, он не откажет мне. Я все же родня ему по жене. Никого из вас видеть больше не хочу. Пусть молния сожжет это место! Я тут как будто на пытке каждый день, смерти у богов прошу, а все не идет она. Отпусти, молю. Ты же знаешь, как я ненавижу вас. А тебя больше всех.

– Собирайся, – равнодушно кивнул Менелай. – С этого дня ты никто мне. Знатным людям сама скажешь, что отрекаешься от наследия Тиндарея и уезжаешь отсюда добром. И что я тебя не прогонял, а все имущество отдал честь по чести. С войском до Аргоса дойдешь, потом купишь в Навплионе место на корабле, и через дюжину дней попадешь в Энгоми. Заодно и письмо ванаксу передашь. Его Мегапенф напишет. Уф-ф, я не знаю, как тебе, Хеленэ, а мне даже как-то на душе легче стало. Уезжай отсюда поскорее! Здесь по тебе никто не заплачет. Мне ты позор принесла, родной дочери слезы, а остальным людям – горе. У тебя тогда промеж ног зачесалось? Нового мужа себе захотела? Выйди из дворца, взгляни в глаза вдовам, у которых из-за твоей прихоти мужья сгинули. И как тебя еще земля носит, блудливая ты сука!

* * *

Месяц спустя. Энгоми.

С медициной у нас весьма туго. И даже несколько перекупленных за немыслимые деньги лекарей из Египта решали эту проблему из рук вон плохо. Если отбросить кое-какие знания по лечению переломов, умение сделать трепанацию и убрать с глаза бельмо, то все остальное было печально, если не сказать хуже. И окончательно я убедился в этом, когда в расходах храма Сераписа увидел такую статью затрат, как закупка крокодильего дерьма. Этот целебный продукт использовался при купировании лихорадки, при гнойных заболеваниях глаз, а основным спектром его применения была остановка кровотечений. И эту дрянь армейские лекари хотели везти с собой в разбросанные по отдаленным провинциям гарнизоны.

– Твою мать! Да что же делать-то мне! – я сидел, обхватив голову руками, и понятия не имел, как поступить. Лекари – народ капризный, высокооплачиваемый. Многие из них – действующие жрецы богини Нейт. Они покушение на священные знания, передаваемые им из тьмы веков, посчитали бы святотатством. Впрочем, был у меня один лекарь, довольно вменяемый. И он мой родственник.

– Достопочтенного Астианакта позовите ко мне, – приказал я, и гонец понесся к храму Сераписа, где при больнице трудился жрецом мой племянник, сын Гектора и Андромахи. Паренек оказался настолько толков и безобиден, что я рискнул и отправил его сначала учиться в Египет, а потом перевел в столицу. На захолустном Сифносе ему больше делать было нечего.

– Вызывал, государь? – бывший царь Трои поклонился. Ему за двадцать, и он по примеру своих египетских коллег бреет голову и лицо. Он усвоил эту привычку в Саиссе.

– Заходи, Астианакт, – приветливо взмахнул я рукой. – Как мама, бабушка? Я слышал, ты навестил их недавно?