Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

– Сколько просишь за рабыню? – к Рапану подошел какой-то толстяк в ярко-синей накидке, с золотыми браслетами на запястьях. Он посмотрел на Феано тяжелым взглядом мясника и, видимо, остался доволен увиденным.

– Семьдесят вавилонских сиклей, уважаемый, – с достоинством ответил Рапану, засунув большие пальцы за богатый пояс и выпятив грудь.

– Да ты спятил, парень! – отшатнулся от него ошеломленный покупатель. – Она же самая обычная девчонка! У нее узкие бедра и маленькая грудь!

– Она не рожала, поэтому ее грудь прекрасна, как налитой персик. И она девственна! – тут же парировал Рапану, а его отец, наблюдавший за первым опытом сына, одобрительно кивал.

– Сорок! – предложил толстяк. – Сорок и ни сиклем больше! И то, если она такова, как ты говоришь!

– Шестьдесят пять! – бросил Рапану. – Можешь осмотреть ее!

– Уж будь уверен, я ее осмотрю, – усмехнулся купец и показал рукой: раздевайся, мол, девка.

Феано вздохнула, развязала поясок хитона и сняла его через голову. Тимофей жадно впился в нее взглядом, шаря глазами по налитому красотой телу. Он понимал: стоять на виду сотен мужиков девчонке невыносимо, особенно когда тебя осматривают, словно какую-то кобылу. Тут не Греция, где в наготе не видят ничего постыдного. Здесь нравы существенно строже, голышом не походишь. Покупатель повертел девчонку и так и этак, помял острые холмики грудей, а потом заставил ее оскалиться и широко открыть рот, чтобы осмотреть зубы. Зубы оказались белыми и ровными, словно ниточка, и он довольно хмыкнул.

– Пятьдесят! – сказал купец. – И это мое последнее слово. – Покупать обычную девку за мину[18]18
  Мина – 60 сиклей.


[Закрыть] серебра – полнейшее безумие. Я ищу подарок самому царю Микен, но это уж слишком!

– Она не обычная девка, – вкрадчиво произнес Рапану. – Она поет, танцует и играет на кифаре. И она нетронута ни одним мужем. Вот стоит мой отец Уртену, он царский тамкар из Угарита. Его знают в каждом порту Великой Зелени. Ты можешь верить мне, уважаемый. Я клянусь тебе именем бога Котару-ва-Хасису, покровителя торговцев! Пусть Баал-Хадад нашлет на нас бурю, если я вру. Пятьдесят три!

– Пятьдесят одна! – протянул руку торговец. – Готовьте купчую. Только в ней укажите возраст, приметы и ее умения. Слова царского тамкара и клятвы именем богов достаточно. Уважаемый Уртену, твоя печать с тобой?

– Конечно, – кивнул купец и вытащил из-за пазухи каменный цилиндр, украшенный искусной резьбой. Он всегда, даже во сне, висел у него на шее.

Слуги принесли комок глины, расплющили его на камне, а потом торговцы составили купчую, украсив табличку рядами аккадской клинописи. Именно на языке Вавилона велась вся деловая и дипломатическая переписка в известном мире. Купец Уртену приложил к табличке цилиндр длинной стороной и прокатил его ладонью, оставив затейливый оттиск. Нет второго такого на свете, и изготовить не получится, сразу обман наружу выйдет.

– Сделка состоялась! – торжественно заявил покупатель. – Сейчас обожжем табличку в печи, и я расплачусь.

– Скажи мне, добрый господин, – тихо шепнула Феано так, чтобы и Тимофей ее тоже слышал. – А сколько бы я стоила, если бы не умела петь и танцевать?

– Половину от этой суммы, – ответил, подумав, Рапану. Он был так счастлив, что спустил ей немыслимую дерзость. Раб не может заговорить с хозяином первым.

– А если рабыня еще и знала других мужей? – с невинным видом посмотрела на него Феано.

– Да сиклей десять, – пожал плечами Рапану. – Если красивая, пятнадцать. Стой! Ты на что это намекаешь?

Он начал медленно бледнеть, понимая, что только что натворил.

– Что, болтунишка щекастый! – с ласковой ненавистью в голосе сказала Феано. – Обделался? И правильно! Не умею я ни плясать, ни петь! И кифару я в своей деревне только издалека видела.

– Так ты что, не дева? – сдавленным голосом прошептал Рапану.

– Дева, сказал тоже, – фыркнула Феано. – Уж и забыла, когда ей была. Мне вот интересно, что твой отец скажет, когда узнает, что ты от его имени порченый товар продал? Да еще и богами поклялся! Ну что, рассказать покупателю, что ты наврал ему, брехливый щенок?

– Я с тебя сейчас шкуру спущу! – начал багроветь Рапану, которому кровь бросилась в лицо. Ему еще никогда так стыдно не было.

– Ты меня даже пальцем не тронешь! – отчетливо выговаривая каждое слово, сказала Феано. – Сделка состоялась, и никто не захочет, чтобы она сорвалась. Вот этому воину не понравится, если моя цена уменьшится. Так, парень? – и она ткнула в сторону Тимофея.

– Так! – стражник не выдержал и захохотал во все горло, хлопая себя по ляжкам. – Я свою долю получить хочу. Даже не вздумай ее бить, Рапану! Она уже не твоя, и я тебе все равно это не позволю. Ну ты и оторва, девка! А ты, Рапану, готовь обед. Ты проспорил.

– Бойся! – Феано гордо отвернулась от бывшего хозяина. – Я еще могу опозорить твою семью. Над тобой будут потешаться в каждом порту. Куда бы ты ни приехал, все будут смеяться тебе в лицо. Да ты линялой козьей шкуры никому не продашь! Кто будет иметь дела с лжецом и клятвопреступником! Молись, сволочь, чтобы я в дом к самому царю попала. Иначе конец тебе!

– Великие боги! – шептал Рапану. – За что мне такое унижение!

Он не заметил, как Тимофей положил девчонке в ладонь серебряное кольцо весом в сикль, а та быстро сунула его в рот. Она пообещала, что он победит в этом споре, и попросила его помощи. Серебра было жалко до ужаса, но Тимофей ведь поклялся Эниалием, богом воинов. Век удачи не видать, если такую клятву нарушить. Впрочем, девка не соврала, он вернет эту потерю с лихвой и даже сытно поест за счет нанимателя. А уж такое веселье и вовсе бесценно.

Глава 4

А ведь девчонка и впрямь непроста, – думал я, стоя всего в десятке шагов от торговцев. Мы с отцом пригнали двух коней на продажу, и я подошел поближе, когда увидел знакомую компанию. – Надо же, как изворачивается, чтобы себе сытую жизнь добыть. Когтями и клыками цепляться будет, чтобы не упустить свое. А ведь могла бы выйти за крестьянина, нарожать ему кучу детей и горбатиться в поле до самой смерти, которая по этой жизни наступит лет этак в сорок. Бывшая красавица станет к тому времени беззубой седой старухой, изможденной непосильной работой и бесконечными родами. А ведь ее поведение, которое кажется диким поначалу, здесь никого не удивляет[19]19
  Описаны случаи, когда в 19 веке русские военные корабли задерживали в Черном море турок-работорговцев, что везли черкешенок на продажу в Стамбул. Анапа и Туапсе – вот два главных рынка по продаже живого товара. Туда везли не только пленниц, но и дочерей бедняков, которых выращивали на продажу с самого рождения. Матери учили их петь, танцевать и любить. А потом девушки ехали в Стамбул, сияющую всеми огнями столицу мира, чтобы зажить, наконец, сытой и богатой жизнью. Им, рожденным в нищих саклях, такая жизнь могла только присниться. Потому-то именно черкешенки, которых везли на продажу, давали самый ожесточенный отпор русским морякам. Они требовали, чтобы эти замечательные работорговцы везли их прямо к мечте. Но господа русские офицеры не понимали, что происходит, и милосердно выдавали спасенных рабынь замуж за солдат. Дело доходило до того, что несчастные после свадьбы со скал бросались. Неверный, да еще и бедняк. Хуже смерти был для них такой позор.


[Закрыть].

– Хватит на голых девок пялиться, – недовольно сказал отец, который подошел сзади и тычком в спину вывел меня из задумчивости. – Ты мне нужен! И вообще, у тебя свадьба скоро. Насмотришься еще.

– Чего? – повернулся я к нему в немалом удивлении. – С кем это у меня свадьба?

– Я за тебя Креусу сговорил, дочь Приама и Гекубы, – самодовольно ответил отец. – Радуйся, от старшей жены дочь! Она не от наложницы какой-нибудь рождена, как Парис.

– И когда ты мне собирался об этом сказать? – потрясенно посмотрел я на него.

– Вот, говорю же, – равнодушно пожал он могучими плечами.

Опа! – сказал я сам себе. – Только-только хотел насладиться жизнью подростка, а тут жена и дети на шее. Опять! Теперь понятно, зачем меня сюда притащили. Будущему тестю показать.

Надо сказать, первый шок у меня уже прошел, но я все равно с большим трудом принимал происходящее. Мне все это казалось забавным сном, игрой. Как будто сейчас выскочит ведущий с микрофоном и спросит, каковы мои ощущения после розыгрыша. А за его спиной будет стоять папа-миллиардер, который построил целый город и нанял массовку, чтобы перевоспитать сына, подсевшего на клубы и кокс. Только вот одна проблема: нет у меня папы-миллиардера. И наркотиков я отродясь не пробовал, и даже ни одной затяжки за всю жизнь не сделал. Ламповый я человек, скучный и душный. Так жена сказала, когда от меня ушла. А тут мне грозит новый брак, причем пять минут назад еще ничто не предвещало.

– А может, ну ее, эту свадьбу? – осторожно спросил я, прекрасно понимая, что дело тухлое. Отец – кремень. Если они с Приамом оговорили приданое и цену выкупа, то назад не повернуть. Троянский царь, которому нужно сбыть с рук несколько десятков девок, может всерьез обидеться. Не удивлюсь, если он сам отцу свою дочь и навязал в нагрузку к какому-нибудь торговому соглашению. Это у него обычное дело, с такой-то семьей. Поэтому ответ отца неожиданностью не стал.

– Даже не думай!

Понятно, – вздохнул я. Пока все идет так, как описал великий Гомер. Ну, или почти так. Кстати, присутствия богов-олимпийцев, которые в Илиаде из людских разборок не вылезали, здесь не ощущается вовсе. А это значит, что причины войны станут вполне обыденными, связанными с экономикой. Перехват контроля за Проливами в качестве причины подойдет? Рынок страны Хатти, пошлины, Оловянный путь – все здесь. Ахейцы пока что зацепились за Малую Азию одним коготком. Милаванда – микенская колония. Но я-то знаю, что уже лет через двести-триста греки прочно встанут на здешнюю землю и заселят запад Малой Азии, основав кучу городов. Война случится непременно, потому что она логична и предсказуема. И совершенно неважно, что именно станет ее причиной.

– Я почти всех коней Приаму продал, – сказал вдруг отец. – Сейчас этих двух продадим и поедем назад. Я взял зерном. Оно дорожает каждый день.

– Это правильно, – рассеянно сказал я.

Теперь понятно, когда этот брак родился. Когда сделку с моим будущим тестем обмывали. У нас и правда лучшие лошади в этих местах. Согласно мифам, Анхис божественных коней выращивал, но действительность была куда более прозаичной. Он купил когда-то двух немыслимо дорогих жеребцов, которых пригнали с гор восточнее Ассирии, и пустил их на племя. На фоне здешнего поголовья они и впрямь смотрятся божественно, тут ведь лошадки размером с пони. Наверное, поэтому и бьются на колесницах, а верховая езда пока неизвестна даже кочевникам-каскам. Все народы здесь воюют одинаково: запрягают пару, которая тащит легкую двухколесную тележку, с которой лучник засыпает врага ливнем стрел. Этакая тачанка Бронзового века. Хетты сажают на нее еще и копьеносца. Он и мобильная пехота, и охранник для лучника. А вот у ахейцев, как говорят, на колесницах воюют закованные в бронзу воины, вооруженные длинными копьями. Данайцы вообще не слишком любят луки. Как там написал в «Илиаде» Гомер, наше всё:

 
– Кто ж в колеснице своей на другую придет колесницу,
пику вперед уставь: наилучший для конников способ.
 

Кстати, всадники в степях Причерноморья сейчас точно есть, но сюда эту моду принесут киммерийцы, превратив во время своего дружеского визита половину Малой Азии в пепелище. Но это случится еще нескоро. Я точно не доживу.

– Да что с тобой сегодня? – удивился отец, видя меня в непривычной задумчивости. – Вот это ты помощник у меня! Я уже сам коней продал. Пошли! Нам нужно попасть домой до темноты.

– А чего это Парис такой довольный сидел? – задал я мучивший меня вопрос.

– Так, Париама признал его законным сыном и взял в дом, – усмехнулся отец. – Когда он родился, плохие знамения были. Вот он и отдал его пастухам в деревню[20]20
  Парис, который носил второе имя Александр, согласно Илиаде, был сыном Приама и Гекубы. Но, согласно той же Илиаде, Приам имел 50 сыновей и 50 дочерей, и из них 19 сыновей родила Гекуба. При всем уважении к Гомеру, Приам был обычным восточным владыкой, который имел гарем, а не эллином образца 8–9 века, которым его пытались представить. Скорее всего, Парис родился от наложницы, поэтому и пас стада. Например, Местор, еще один сын Приама и рабыни, описанный в Илиаде, именно этим и занимался на постоянной основе.


[Закрыть]. Парис еще месяц назад коз пас. Не понимаю, что это царю на старости лет в голову стукнуло. Наверное, из-за того, что Парис бегает быстро и на кулаках неплохо бьется. Он на последних играх всех победил, даже царских сыновей.

* * *

Сто пятьдесят стадий, или день неспешного ослиного хода, и вот страна Троиса сменяется страной Дардания. Их, правда, не различает никто из пришлых, считая одной землей, но мы ревнивы друг к другу. Троянцы живут отдельно, дарданцы – отдельно. Мой родной город после величественной Трои навевал на меня только легкую грусть. Крепостца двести на двести шагов, в которой дома лепятся друг к другу, как пчелиные соты. Вокруг нее – желтые пятна полей, где поспевает скудный урожай, немыслимое богатство, от которого зависит, жить нам или нет. У нас есть дом внутри кольца стен, но мы бываем там нечасто, в основном живем в деревне, там, где зреет наш ячмень и где пасутся наши кони. Небольшая речушка, протекающая рядом – это бог в прямом смысле. Мы ему жертвы приносим. Если засохнет река или русло изменит – конец нам.

– Скамия! Прими зерно! – крикнул отец, и на улицу выбежала красивая женщина лет под тридцать, которая управляла нашим домом и немалым хозяйством. Она рабыня и отцова наложница. Где-то тут бегает мой сводный брат Элим. Впрочем, он мне не ровня, Анхис пока не признал его.

Каменный прямоугольник с внутренним двором, крытый тростником – это и есть загородная усадьба брата самого царя. А чего вы хотели? Тут же не Вавилон и не Пер-Рамзес. Это заштатная дыра на окраине страны Вилуса, которая платит дань царям царей хеттов. Вокруг города разбросано множество мелких деревушек, которые выставляют две сотни ополчения, из них на колесницах – два десятка. Мы с отцом, как знатные воины, тоже на колесницах можем в бой идти. У отца бронзовый доспех есть, собранный из небольших пластин. Есть и щит в виде восьмерки, который очень удобен в тесном строю, но на колеснице не нужен вовсе. Не случайно лет сто, как вошли в моду круглые щиты из бронзы или из нескольких слоев бычьих шкур.

– Ужинать, молодой господин, – пригласила меня Скамия, и я молча кивнул.

И впрямь я становлюсь не по возрасту задумчив, на меня уже косятся недоуменно. Эней был непоседлив, порывист и смешлив, да только он постепенно уступает место совсем другому человеку, куда более зрелому. Что у нас на ужин? Да неужели! Лепешки, сыр, зелень и слабенькое вино. Вот это разнообразие. Сейчас поедим и спать завалимся. Бог Тиваз опускается за горизонт, а значит, жизнь замирает до самого рассвета.

Первый луч солнца, что коснулся моей щеки, заставил открыть глаза. Вот зараза! А ведь мое ложе специально стоит так, чтобы свет, попадающий в дом из крошечного окошка под самым потолком, мог меня пробудить. Сейчас очень рано, а ведь я отлично выспался. Здорово-то как!

Я вскочил и оглянулся, осмотрев знакомую до мелочей комнату свежим взором. Помещение квадратов на десять, деревянное ложе в углу, покрытое тощим тюфяком, набитым льняным очесом, сундук, в котором лежат мои невеликие пожитки, и оружие, висящее на стене. Лук со снятой тетивой, копье, круглый бронзовый щит и бронзовый же шлем, представляющий собой шапку, из макушки которой торчит острие, украшенное пучком перьев. А я совсем небедный парень, оказывается. А поскольку в положенный возраст я уже вошел (шестнадцать весен исполнилось! прощай, детство!), то в случае нападения обязан выйти вместе с другими мужами и встать в строй или вывести колесницу. Она у меня, кстати, тоже есть. И управляю я ей всем на зависть, если вдруг возницу убьют. Я же аристократ, меня к войне сколько себя помню готовили. Она же, война проклятая, везде. Мир горит со всех сторон. Не понять уже, где честный торговец, а где морской разбойник, так плотно эти занятия переплелись между собой. Даже купцы не брезгуют тем, что плохо лежит или тем, кто в неудачном месте и в неудачное время полощет белье. Ограбят, украдут и имени не спросят, ведь власть великого царя слабеет на глазах. Кстати, а почему? Я никогда этими материями не интересовался, а зря. Вот и Приам сказал, что помощи из Хаттусы нам не дождаться. Все всё поняли, кроме меня.

А что у меня с доспехом? А с доспехом у меня абсолютный ноль. Зеро. Дырка от бублика и рукава от жилетки. У отца есть бронзовый панцирь из небольших пластин, нашитых на кожаную подкладку, но у меня ничего подобного нет. Да и два таких доспеха в одной семье – это немыслимая роскошь из разряда ненаучной фантастики. Дарить его на совершеннолетие не принято даже в семьях местных олигархов. Нам он еще от деда перешел, который купил его в самой Хаттусе, а моим он станет после смерти отца. Вот такая циничная философия.

А что тут у нас с линотораксами? – задумался я, но в пустоватой памяти своего предшественника не нашел ничего подходящего. Если их и знали где-то, то точно не здесь. Кожаную безрукавку могли запахнуть набок, сделав двойную защиту груди – вот и все, что доступно обычному воину. Заточенный деревянный кол такая защита кое-как удержит, а вот бронзовое копье – нет. Кстати, а что тут с железом? Слово знакомое, но в сознании донора зияет многообещающая пустота. Он его даже не видел никогда, простой ведь деревенский паренек. Железо выплавляют где-то далеко на востоке, оно очень дорогое, а оружие из него намного хуже, чем из бронзы. Дрянь металл, мягкий и разрушается быстро. Сделать из него меч нечего и думать.

– Мне почему-то очень хочется жить, – сказал я сам себе. – И желательно без лишних увечий. А это значит, что надо заняться кройкой и шитьем. Льняная ткань у нас точно есть, клей из рыбьих пузырей здесь сварит даже ребенок, а застежки – дело техники. Здешние дерьмовые луки, представляющие из себя простую согнутую палку, для семи-восьми слоев ткани полотняного доспеха не представляют ни малейшей угрозы. Не у всех же такая роскошь, как у меня, собранная где-то на востоке из нескольких кусков дерева и роговых накладок. Займемся!

Следующие две недели пролетели как один миг. Я не работал в поле, для этого у нас есть десять семей рабов, которых мы считаем скорее арендаторами, чем говорящими орудиями. Зато с конями я проводил чуть ли не весь день, следя, чтобы ни одна сволочь их не угнала. Да и волки тут, бывает, шалят. Львов в наших краях давно выбили, но и без того жизнь пастуха – совсем не мед. Лук и копье под рукой всегда. Трое нас. Я, старый раб Муга из пленных фракийев и сводный брат Элим, что был младше на три года. Доспехом своим я занимался днем, когда нормальные люди ложатся подремать. Впрочем, я тут уже за нормального не схожу. Знаю, что начинают коситься и обсуждать за спиной. Едва выпросил у отца полотно, ему моя затея баловством кажется.

В нашем городе традиций производства одежды практически нет. Собственно, большую часть времени на мне только набедренная повязка. Когда немного холодает – надеваю хитон, когда холодает еще – плащ. Это у нас так называют прямоугольный кусок плотной ткани, который застегивается на плече бронзовой фибулой. Штанов тут не носят, лишь обматывают ноги полосами ткани, а вместо одного короткого хитона люди побогаче могут надеть два, и длинные, почти до земли. Впрочем, тут и зимой не так чтобы запредельно зябко. Ни льда, ни снега я никогда не видел, хотя ветер с моря дует пронизывающий.

За размышлениями я даже не заметил, как упала на землю непроницаемая чернильная темнота, и меня привычно потянуло в сон. Как же не хватает телевизора! Тут ведь тоска! Скука смертная!

* * *

Что это за шум? – вздрогнул я просыпаясь. – Ночь ведь!

– Царь собирает воинов! – заорал кто-то во дворе. М-да, оказывается, насчет скуки – это я самую малость погорячился.

– Что случилось на ночь глядя? – это недовольный отец вышел из своей комнаты, а из-за его плеча пугливо выглянула Скамия. Ишь ты, она уже и ночует у него. Ушлая бабенка. Раньше, бывало, покряхтит немного за стеной, и к себе идет. А тут до утра под отцовым боком греется. Не то в законные жены метит?

– Рыбак с фракийской стороны приплыл, гостеприимец наш, – торопливо затараторил гонец, тощий, как ветка паренек лет четырнадцати. – Шесть кораблей данайцев там заночевали. То ли ионийцы, то ли ахейцы, он из кустов не понял, что за племя. Сейчас в гавани за острым мысом прячутся, а к рассвету на нас пойдут.

Я знаю этого мальчишку. Нелей его имя. Он бегает так, что иному коню завидно. Только теперь его служба окончена, наш черед настал. Мы гонцов посылаем в ближайшие деревни, а те уже – в дальние. Воины тамошние, получив известие, хватают оружие и скорым шагом идут в Дардан, под начало царя. Выручили нас соседи, и не в первый раз. Мы тут так и живем: то фракийцы нас выручают, то мы их. Иначе никак, потому что вокруг города и в нем самом и сотни бойцов не наберется.

– Садись поешь, Нелей, – повел рукой отец, который уже послал слуг со злой вестью. – Скамия накормит тебя.

Паренек чиниться не стал, лишь благодарно кивнул и сел за стол. Ему воевать еще не по возрасту, а мы с отцом пошли собираться. Как раз готов мой новый доспех, только-только завязочки пришил. Получился на редкость уродливый хитон с разрезной юбкой и наплечниками, склеенный из восьми слоев льняного полотна. Тяжелый он, как кирпич, и надевается сверху, прямо на обычную одежду, иначе кожу можно разодрать до крови.

– Выводи коней! – сказал отец слугам. – Мы выходим сейчас.

Оказывается, я и не знал до этого, что такое настоящий восторг. Легкая двухколесная тележка, которую на рассвете мчат два конька по ровной дороге – вот оно, истинное счастье. Лошадки чувствуют даже малейшее движение пальцев, которыми я сжимаю упряжь. Кстати, об упряжи – это полное дерьмо, которое душит несчастную животину. И мундштука тоже нет, а вместо него – бронзовые нащечники по бокам. Поменять бы… Впрочем – плевать, потом разберусь. Сейчас я наслаждаюсь поездкой и горячу лошадей, не обращая внимания на поджатые губы своего возницы, который стоит за спиной. Не одобряет он такого мальчишества. А вот и Дардан. Его ворота открыты, и воин, что стоит у них, поднял в приветствии руку. Он наш дальний родственник. Впрочем, тут все в той или иной степени наши родственники, так что неудивительно.

Здесь всё почти так же, как в Трое, только куда меньше. В самом городе живет две сотни семей. Дома мастеров и воинов жмутся друг другу каменными боками, так и теплее, и места больше. Самый здоровый дом из всех, сложенный из крупных булыжников, с двумя колоннами и жертвенником у входа – это и есть царский дворец. Он покрыт плоской черепицей, в отличие от домов бедноты. Здесь тоже работает кузнец и десяток ткачих, но это и близко не стоит рядом с дворцами Микен или Пилоса, где трудятся тысячи людей. Тут, в Дардане, живут рыбаки и горшечники, виноделы и плотники, торговцы и даже один золотых дел мастер, он же по совместительству цирюльник и костоправ. Одного такого специалиста на наш мегаполис вполне достаточно. Кстати, почти у каждого горожанина есть свой надел за стеной, не прокормиться у нас одним ремеслом. На полях вкалывают рабы, головы которых, стриженные уродливыми клоками, украшает хозяйское клеймо. Так везде делают, от самого Вавилона и до Проливов. Раб должен выделяться в любой толпе, а красивая прическа может быть только у свободного мужа.

Царь Акоэтес, дядя мой, ждал у входа. Он очень похож на своего младшего брата. Такой же крепкий, молчаливый и суровый мужик, только у него больше седины в волосах и бороде. Он немало повоевал, и его тело украшают шрамы, как и у всех, впрочем, кто перевалил через рубеж в двадцать лет. К этому возрасту пяток серьезных схваток ты пройдешь точно.

– Здравствуй, брат! – дядя обнял отца и благосклонно потрепал меня по плечу. – И ты здравствуй, Эней! А что это у тебя такое?

– Доспех из ткани сделал, дядя, – ответил я, невольно сжав зубы.

Вдруг он смеяться начнет. Нет, не стал. Только осмотрел внимательно, ковырнул обкусанным ногтем и хмыкнул недоверчиво. У него самого громоздкий колокол, собранный из бронзовых колец. Он его с ахейца снял, которого своей рукой убил. Хорошая штука, их сейчас не делают, уж очень дорого. Хрен его пробьешь, и мест уязвимых в нем почти нет. Лишь лицо и узкая полоска между верхнем краем поножи и юбкой доступны для удара, только туда еще попасть надо. Такого воина камнями завалить нужно, чтобы он под этой кучей от голода помер. У нас на все царство от силы десяток воинов в доспехе воюет. Правда, у остальных – чешуйчатый панцирь, закрывающий торс и бедра, и шлемы из кабаньих клыков и бронзы. У кого из клыков шлем – тому почета больше. У нас его делают только те, кто сам тех кабанов на копье взял. А это, на минуточку, больше тридцати голов добыть нужно. Кто стоял с копьем против озверевшего секача, тот знает, каково оно. Я вот стоял уже, оказывается. Так себе ощущения. Пьянящий восторг от схватки приходит позже, когда кабана разделали и запекли на огне.

– Мой отряд собрался уже, – сказал Акоэтес, – и я выдал парням колесницы и коней. Воинов из дальних селений нет пока. Если не успеют, придется в городе запереться.

– Давай колесницы оставим снаружи, дядя, – сказал я. – Мы покружим рядом, иначе они разорят поля. Пощекочем их и вернемся.

Два умудренных жизнью мужа переглянулись растерянно, а потом дядя сказал.

– Парень дело говорит, Анхис. Толковый он у тебя. Нас обложат в городе, а сами сожнут наш ячмень. Там зерно наливается уже.

– Они за ним и пришли, – зло сплюнул отец.

– Вижу паруса! – заорал часовой на воротной башне. – Сюда идут!