Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Глава 19

Странная это была ночь. Самая необычная и, наверное, самая лучшая из всех, что прожил фараон Рамзес за свою долгую жизнь. Ему никогда еще не было так легко. Жуткий, липкий страх остался позади, и он бездумно бросал на стол резные пластины с картинками, движение которых внезапно приобрело вполне понятный смысл. Он слушал бессмысленный треск, который издавала его жена, а в сердце его зрело какое-то незнакомое ранее чувство, наполнившее грудь приятной теплотой. Он никогда не ощущал ничего подобного рядом с женщиной. Может, это любовь?

Рамзес так удивился, что даже карты опустил. Да нет, быть того не может. Он познал за свою жизнь сотни женщин и ценил их всех вместе взятых не дороже ячменной лепешки. В этом дворце тысячи баб, все они по праву принадлежат ему, но только одна из всех бросила всё и встала рядом с ним в момент опасности. Так, как обещала в самом начале. Как бы ни была царица Нейт-Амон по его понятиям проста и незатейлива, она не могла не понимать, что идет на верную гибель. Ведь в случае его смерти ей конец, потому-то он и отослал ее туда, где она с детьми может сесть на корабль и уплыть на Кипр. А если и не конец, то оставшийся кусок жизни был бы хуже любой смерти. В стране Та-Мери знают толк в мучениях. Для этого не нужен бич из кожи гиппопотама и клещи. Сначала человека ломают, как тонкую веточку…

Рамзес улыбнулся, представив, как поступит со своими врагами, а особенно с гнусным гаремным бабьем, которое фальшиво стонало, когда он брал их, и уверяло, что он подарил им неземное наслаждение. Десятки их с нетерпением ждут его смерти. А он не перестает изумляться человеческой неблагодарности.

– Скажи, господин мой, – спросила вдруг Лаодика. – Ты ведь тогда шутил, когда говорил, что должен будешь изгнать жрецов Сераписа? И что ты оставишь пост первого жреца Амона?

– Я совершенно точно оставлю его, – Рамзес поднял взгляд от карт и серьезно посмотрел на нее. – Само солнце карает меня за мои проступки. Не дело царя ломать старинные обычаи. Моя страна тысячи лет стоит благодаря им. Если мы откажемся от почитания своих богов и отступим от установлений предков, Та-Мери погибнет. А что касается жрецов Сераписа… Возможно, у меня получится оставить их в столице. Я еще не решил. Это будет зависеть от того, как пройдут следующие пару месяцев. Я ведь уже сказал, что твоя глупая суета расстроила мои планы. Я приготовил ловушку для сотни антилоп, а попадет туда едва ли десяток. Я сейчас понятно сказал, Нейт-Амон?

– Прости, – Лаодика прикусила губу. – Я так испугалась за тебя… Но заговор?

– Заговор – это тоже ниспровержение основ, – терпеливо пояснил фараон. – Никому не позволено менять установленное богами. А убийство одного из них, живого Гора – тягчайшее преступление. Тем не менее, моя ошибка должна быть исправлена. Я и есть основа священной гармонии Маат. Если сам царь нарушает ее, то и остальные тоже будут нарушать. Это не слабость с моей стороны, это всего лишь восстановление должного порядка вещей. Соблюдение традиций – это высшая из добродетелей, царица. Отступление от них – зло, за которое неизбежно придет наказание. Выгляни на улицу, Нейт-Амон, и ты убедишься в правоте моих слов.

– Понятно, – кивнула Лаодика, которая ни в чем не была убеждена, но спорить не осмелилась. Люди Египта так и оставались для нее чужаками. Они жили по-другому и думали по-другому. Для них важным было то, что для нее так и осталось сущим пустяком. Все же египтянином нужно родиться.

– Прости и ты, Нейт-Амон, я сомневался в тебе, – ласково посмотрел на нее Рамзес. – Ведь я сначала подумал, что это ты все затеяла. Многое указывало на то, что именно из твоих покоев вылетела первая стрела в начавшейся битве. Наш сын Неферон не имеет ни малейшего шанса на престол, но в случае моей смерти его дядя Эней мог бы ему помочь. Два легиона и жрецы Сераписа вполне могли принести тебе победу. Я подумал, если ты виновна, то сбежишь под крыло к Энею, когда узнаешь, что я выжил. И тогда мне не придется тебя казнить, и торговля не пострадает. А потом ты приехала сюда, начала подкупать воинов, и я понял, что ошибся. Ты невиновна. Не можешь же ты быть глупа настолько, что сначала спланировала мою смерть, а потом побежала меня спасать. Это даже для тебя было бы чересчур.

– Конечно. Это же кем надо быть! – презрительно фыркнула Лаодика. Она облилась холодным потом, ничуть не обидевшись на то, что муж только что усомнился в ее умственных способностях. Напротив, она была счастлива. Она и не думала раньше, что оказаться полной дурой настолько хорошая судьба. И что иногда это даже может спасти тебе жизнь.

– Господин, – управляющий дворцом вкатился в покои, непрерывно кланяясь. – Они скоро подойдут. Мне доложили, что два десятка человек с оружием собрались у священного пруда. Их уже окружают твои шарданы.

– Мне пора, – Рамзес встал и небрежно бросил карты на стол. – Интересная забава, жена. Мы еще как-нибудь сыграем с тобой.

Фараон взял щит, застегнул пояс с мечом и вышел за дверь, а Лаодика бездумно смотрела на пылающую жаровню. Она не знала, что прямо сейчас Андромаха, подслушивающая за стеной, трясущимися руками пишет донесение Кассандре. Вдова Гектора не стала ждать, чем закончится этот день. Она отправит еще одного голубя, когда все случится.

* * *

Я еще никогда не видел Кассандру настолько растерянной. Она молча положила передо мной донесение из Пер-Рамзеса, и я даже за голову схватился, когда его прочитал. Вот так считать себя самым умным. Египтянин, поднаторевший в политических интригах, в момент раскусил нашу игру, и только сущая случайность спасла дело многих лет. Искренняя любовь Лаодики к собственному мужу, которая перевесила даже любовь к сыну. Разве можно такое спланировать? Она была готова пожертвовать троном для своего наследника ради того, чтобы его отец остался жив. Такого фокуса мы в своих раскладах не учитывали, хотя учитывали возможность того, что Рамзес узнает о заговоре и предотвратит его. И на этот случай мы… хм… подстраховались. Но, черт побери! Мы и подумать не могли, что фараон сумеет просчитать того, кто столкнул первый камень, увлекший за собой лавину.

– И как у твоей матери могло родиться такое? – только и смог выговорить я.

– Сама не понимаю, – совершенно искренне ответила Кассандра. – Сестрица Лаодика всегда была самой красивой из дочерей царя Париамы. Но ведь ты и сам понимаешь, государь, что боги не дают человеку сразу все. Часто красота идет в ущерб голове. Хотя в этот раз, похоже, она оказалась умнее всех нас…

– Государь! Госпожа! – секретарь вошел в кабинет. – Прошу меня простить, но дело не терпит отлагательств. Еще один голубь из Египта прилетел. Вот сообщение, но если кратко, то убийц перебили, а царица Тия и ее сын, узнав об этом, успели принять яд.

– Плохо, – поморщилась Кассандра. – Египетская белена – надежная штука, она куда сильнее той, что растет у нас. Теперь все ниточки, ведущие к жрецам, обрезаны. Никакой розыск не даст результата. Дворцовое бабье и виночерпии-ааму получали указания лично от царицы. И они ничего больше не знают. Я готова съесть свой плащ, если это не так.

* * *

Месяц спустя. Пер-Рамзес.

Следствие продолжалось которую неделю. Тяжелое облако невыразимого ужаса повисло и над дворцом, и над всей столицей. Горький стон стоит над великим городом, в десятках домов поселился страх. Этот страх так силен, что даже родные матери боятся оплакать своих дочерей. Тех самых, которых с великими трудами отдали служить во дворец. Несчастные родители даже представить себе не могли, чем все это закончится для их семей.

А чати Та, что вел следствие, стоял перед своим повелителем и зачитывал папирус, в котором писцы его канцелярии скрупулезно зафиксировали каждую деталь. Фараон сидел недвижим, и лишь иногда судорога кривила его лицо. Он даже не подозревал, что все зашло так далеко…

– Год 28-й, IV месяц сезона Ахет, день 15-й при Великом Царе Верхнего и Нижнего Египта, Усер-маат-Ра Мери-Амон, Сыне Ра, Рамзесе, Правителе Гелиополя, дающем жизнь, подобно Ра, – бубнил визирь. – В этот день было произведено расследование

великого преступления, совершённого втайне против владыки земли. Был учреждён великий суд, состоявший из высших сановников дворца, начальников войск, и царских писцов, чтобы исследовать это дело и установить истину1.

– Что касается царской жены Тии, она была та, кто возбудила мятеж

внутри гарема. Она вступила в соглашение с женщинами гарема и с мужчинами, имевшими доступ к внутренним покоям. Она послала к начальнику покоев

Пебеккамену, говоря ему: «Подними людей, которые будут действовать в назначенный день». Её преступление было установлено. Её вина была доказана перед судом. Было постановлено: она должна умереть. Но, как знает сын Ра, она уже умерла по собственной воле.

– Великий преступник, Паибеккамен, который был тогда начальником царских покоев. Он был приведен, потому что он был в сговоре с Тией и женщинами гарема; он объединился с ними; он начал передавать их слова их матерям и их братьям, которые были там, говоря: «Поднимите народ! Разжигайте вражду, чтобы поднять восстание против их господина!» Он был поставлен перед великими чиновниками суда; они расследовали его преступления; они нашли, что он совершил их; его преступления настигли его; чиновники, которые допрашивали его, подвергли его наказанию.

Ведь он был ближайшим ко мне человеком! – думал потрясенный Рамзес. – И должность имел великую. Начальник тех, кто под рукой царя, так она называлась. Он же моими покоями заведовал. Он и пропустил бы убийц прямо ко мне…

Даже изуродованное имя, которое значило «Слепой слуга», не сбило с толку фараона. Здесь всем дали клички вместо имен. Они ведь и не люди вовсе.

– Что касается Пентаура, сына Тии, он был тем, кто сказал: «Я стану царём вместо моего отца». Он вступил в соглашение со своей матерью и с теми, кто совершал преступление. Его преступление было доказано перед судом. Было постановлено: пусть он умрёт своей собственной смертью в месте, где он находится.

– Великий преступник Меседсура, который был тогда виночерпием. Он был приведен, потому что он был в сговоре с Паибеккаменом, который был тогда начальником покоев, и с женщинами, чтобы разжечь вражду и поднять восстание против их господина. Он был поставлен перед великими чиновниками суда; они расследовали его преступления; они нашли его виновным; они подвергли его наказанию.

– Великий преступник Пенок, который был тогда смотрителем царского гарема…

– Великий преступник Пендуа, который был тогда писцом царского гарема…

– Великий преступник Птевентеамон…

– Великий преступник Керпес…

– Великий преступник Пелука, ликиец, который был тогда виночерпием и писцом казны…

– Великий преступник, ливиец Инини, который был тогда виночерпием…

С каждым новым именем, которые били по сердцу, словно настоящий удар ножа, фараон бледнел и хватался за голову. Он до самого конца надеялся, что ошибался. Он ведь воевал вместе этими людьми, они принимали из его рук награды. Многих из них он поднял с самого дна. А они… Они предали его, обрекли на смерть.

– Жены людей от ворот гарема, – продолжил чати, – которые объединились с мужчинами, замышлявшими дела, которые были поставлены перед чиновниками суда; они нашли их виновными; они подвергли их наказанию. Шесть женщин.

– Что касается писцов, изготовлявших магические письмена; людей, писавших заклинания для ослабления членов и смятения разума; они были приведены на суд. Они признались в содеянном. Маг Паибака и его сообщник Паисе. Их вина была доказана. Они были сожжены.

– Что касается людей, которые знали о заговоре и не донесли о нём, их вина

была доказана. Они были наказаны согласно их преступлению. Так было уничтожено зло, возникшее в гареме против владыки земли. Так была восстановлена Маат – истина, порядок и справедливость. Да живёт царь вечно, да будет уничтожен всякий, кто замыслит зло против своего владыки.

Чати закончил читать и свернул папирус.

– Это всё? – спросил Рамзес, который почернел и высох за последние недели. Ведь каждого из этих людей он знал лично. А с некоторыми даже делил постель. Они детей ему рожали, хоть и признал он далеко не всех.

– Нет, господин, это не всё, – покачал головой Та. – Были обнаружены судьи, которые спали с женщинами гарема во время этого процесса. Судьям Пейбесе и Маю за это отрезали нос и уши. А Махару, писца гарема, который свел их с женщинами, заставили покончить с собой.

– Как спали с женщинами? – недоуменно посмотрел на него Рамзес. – Они спали с моими женщинами?

– Да, господин, – кивнул Та. – Женщины дворца сами соблазнили судей, чтобы смягчить свою участь. Из двенадцати судей виновны шестеро.

– Да что же творится на этом свете, – простонал Рамзес. – Сколько заговорщиков казнено?

– Двадцать восемь человек, о сын Ра, – ответил чати, – включая тех, кого забили палками при допросе. Их тела бросили в Нил без мумификации. И десятерым было позволено умертвить себя ядом. В это число входит царица и ее сын, чье имя нельзя называть.

– Что с остальными? – с каменным лицом спросил Рамзес.

– Многим отрезали носы и уши, – продолжил чати. – Многих заклеймили и обратили в рабство. Имена казненных будут уничтожены, а их память предана забвению. Их Ка и Ба будут вечно страдать, а зверь Амит пожрет их сердце на последнем суде. Нет наказания хуже, господин.

– А бабы? – брезгливо спросил Рамзес. – Те, что знали, но не донесли. Вы ведь не стали казнить их.

– Не стали, господин, – покачал головой Та. – Но участь их хуже смерти. Избавь нас боги от такой.

* * *

Все три царицы, окруженные своими свитами, стояли у ступеней Дома Женщин. Лаодику трясло от ужаса, но полученный приказ двоякому толкованию не подлежал. Они должны стоять и смотреть. От начала и до конца. И Тити, и Исида находились тут же, и им нелегко было сохранить непроницаемый вид. Лаодика заметила, как мелко тряслись губы сестры фараона, и как две самые близкие ее придворные дамы аккуратно поддерживали ее под локти.

Виновных бичевали одну за другой. Сначала высекут тех, кого оставят в живых, а потом возьмутся за приговоренных к смерти. Египтяне оказались совершеннейшим зверьем. Лаодика и не знала до этого, что мучить можно не только тело, но и душу. Тростниковые плети поднимались и опускались без остановки. Милосердное оружие из речной травы милосердно лишь на первый взгляд. Он не ломает кости, как кнут с вплетенными шариками из клыков гиппопотама, но раздирает нежную кожу дворцовой дамы мельчайшими зубчиками, какие сложно увидеть невооруженным глазом. Десяток ударов, и спина бывшей придворной красавицы превращается в кровавое пятно, а сама она – в комок мяса, воющий от безумной боли.

Жуткий плач, стоящий у ворот в Обитель радости, оборвался внезапно, оставив лишь негромкие всхлипывания и стоны. Два десятка обнаженных женщин, чьи макушки только начали обрастать волосами, сбились в кучу, умоляюще глядя на цариц. Но те смотрели сквозь них. К преступницам подошел писец и громко, так, чтобы его слышали все, возвестил.

– Отныне у вас нет имен. Отныне и до смерти ваше имя – Грязь, Нечистоты, что оставляют свиньи. Так назовут нас на последнем суде, когда бог Тот взвесит ваше сердце на весах истины. Впрочем, жрецы уже вопросили богов. Вы можете не ждать суда, его результат известен. Вы уже виновны перед лицом Маат. Ваше сердце сожрет зверь Амит, и оно сгинет вовеки. Ваши души превратятся в голодных демонов, и они будут скитаться по земле, не получив положенных жертв, забытые всеми.

Лаодика и не знала, что кричать можно настолько сильно. Женщины, которых только что высекли, казалось, снова легли бы под плеть, чтобы не слышать самого страшного приговора, какой только может получить египтянин. Они плакали навзрыд и царапали лица в кровь. Но на этом их мучения не закончились. На них надели уродливые маски демонов и повели по мимо выстроившихся в ряд людей. В них летели оскорбления, а чуть позже, когда толпа вошла в раж, несчастных стали избивать, таскать за уши и колоть иглами. Они перестали быть людьми.

– Смотрите! – надрывался писец. – Вот они, пособники Хаоса Исфет! Великие преступники и святотатцы! Нет им прощения!

– Великая Мать! – шептала Лаодика. – Да когда же это закончится! Я упаду сейчас.

Шестерых приговоренных к смерти вытащили из толпы, им заломили руки и куда-то увели. Лаодика поняла, что сейчас их убьют и сделают это так, чтобы никто этого не видел. Для тайны есть весьма серьезная причина: женщины царя – это тело царя, а их казнь – это его осквернение. Его величество фараон не может выносить на люди свой позор. Ведь он живой бог.

Лаодика повернулась, чтобы пойти к себе, но поймала два взгляда, которые ударили ее штормовой волной. Один, принадлежавший царице Исиде, был тяжел, как каменная плита. А вот второй, царицы Тити, полыхал такой неприкрытой ненавистью, что Лаодика почувствовала, как по ее позвоночнику бежит волна ледяного ужаса. За эти недели она узнала о Египте намного больше, чем за все годы, что тут прожила. Ей стало безумно страшно.

1 В главе приведены отрывки из Туринского судебного папируса. Интерпретаций этого документа множество, но здесь используются материалы из статьи A. de Buck. Source: The Journal of Egyptian Archaeology, Dec., 1937, Vol. 23, No. 2 (Dec., 1937), pp. 152–164

Поскольку в реальной истории следствие велось уже при Рамзесе IV, в данной главе изменена дата и имя фараона. Чати Та к моменту реального заговора уже не было в живых, но так как у нас дело идет на три года раньше, то здесь он еще занимает свой пост и лично ведет расследование.

2 В папирусах есть упоминание про виновных женщин. Там написано так: « Они были умерщвлены в месте сокрытом, чтобы не было сказано о доме царя». На основании этого многими популяризаторами египтологии 19 века была выдвинута очень живучая гипотеза о том, что казнь поручили самим обитательницам гарема, включая родственниц. Эта версия не находит подтверждений и является литературным мифом, который, тем не менее, упорно кочует от автора к автору.

Глава 20

Год 18 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон, Морскому богу посвященный. Январь 1157 года до новой эры. Где-то на южном побережье Каспийского моря.

Кулли сидел, закутавшись в теплый плащ поверх кафтана, и зябко тянул руки к пылающему очагу. Острый ум его гонял мысль за мыслью, выстраивая их в стройную цепочку. Он непременно должен договориться с вождями мидян. У него просто другого выхода нет. Почему? Да потому что его караван прошел по горным долинам, где правили мелкие князья-лулубеи, подобно урагану. С первыми двумя он попробовал сначала договориться, но цена за проход оказалась такой, что Кулли, согласившись для вида, просто приказал перерезать обнаглевших горцев прямо на пиру. Неслыханная подлость по всем обычаям, но купец не увидел другого выхода. Либо платить непомерную цену и остаться ни с чем уже к середине пути, либо идти на север войной. Он выбрал второе. Людей у него хватало, и он просто шел через горы, разоряя по пути все, что видел.

– Отличный способ сэкономить на пошлинах, – хмыкнул Кулли. – И на еде. И стража моя добычу получила. Только у всего этого есть и оборотная сторона. Так, сущая мелочь… Я ведь теперь для всех лулубеев смертельный враг. И назад мне не вернуться ни за что. Меня на обратном пути целое войско ждать будет. Интересно, что они насчет меня решили? Просто кожу сдерут или что-то повеселее придумают?

Вот так Кулли прошел в места, где обжились пришельцы из далеких северных степей. Неслыханная даль на берегах моря, которого никто из вавилонян не видел. О нем даже слышали немногие, называя его «великие воды на краю земли». Кулли точно знал, что так далеко не забирался никто из вавилонских купцов. Но вовсе не потому, что они были хуже него, а потому, что незачем сюда идти. Тут нет на продажу ничего, кроме шерсти и грубой пряжи, а такого добра полно в окружающих Междуречье горах. Нет нужды идти так далеко, рискуя товаром и жизнью в местах, где пасут свой скот свирепые лулубеи, гутии и касситы. Да и такой не слишком привычный способ уклониться от уплаты пошлин не пришел бы в голову нормальному человеку. Торговец – существо сугубо практичное. Он не станет превращать караванный путь в дорогу смерти, ведь иначе вернуться туда уже не получится. Никто не станет сжигать за собой все мосты, как сделал это Кулли.

– Приветствую тебя! – повернулся купец на скрип двери.

– Здравствуй, гость! – в его хижину ввалился местный князь, носивший имя Багдай.

Мидянин сбросил грубый войлочный плащ и остался в одном кафтане, который тут же распахнул, подставив грудь теплу, исходящему от огня. Широкоплечий мужик, до глаз заросший густой бородой, на настоящего владыку был похож примерно так же, как и любой из стражников каравана. Но тут, на севере, народ живет небогато. Пастухи, что с них взять. Только роскошный пояс, подарок Кулли, и выделялся в его откровенно бедном наряде.

– Что слышно? – спросил его Кулли.

– Мой гонец вернулся, – князь тоже протянул руки к огню. – Они придут, чтобы говорить с тобой, гость. Прими совет, пусть твои дары будут достойными. Мы щедрый народ, и наше сердце открыто к друзьям. Удиви их.

– Я так и хотел, – кивнул Кулли. – Мои слова будут весомы. Прямо как то оружие, что я вам привез.

Соседи тянулись целую неделю. Племя матай пришло в эти места поколение назад. Оно откочевало с севера, откуда их понемногу вытесняли родичи – парсуа и арии. Скудно стало в тамошних степях, а великая сушь убила траву, без которой нет жизни для скота. Вот и ищут мидяне новой родины для себя, для своих коней и баранов. Все это Кулли узнал, понемногу разговаривая со здешними людьми. Их языком владел проводник, да и сам Кулли, живя среди них, кое-как научился объясняться уже через месяц. Он же купец, он учит чужую речь с самого детства. Тот, кто смог освоить шесть языков, освоит и седьмой. Кулли приготовил нужные слова, а потом перевел их на язык мидян, оттачивая каждую интонацию и каждую паузу. Он ждал князей, а еще он ждал весны, потому что кормить две сотни человек невероятно дорого даже для него, поставившего на кон то, что было заработано за всю жизнь. Только те бараны, которых он забрал в разоренных лулубейских деревнях, еще как-то держали его на плаву. Кулли с надеждой смотрел на небо, замечая, как удлиняются дни, предвещая неизбежный приход тепла. И вот, наконец, все шестеро князей собрались вместе. Последний, владыка из дальнего рода, прискакал с целой свитой из сыновей и зятьев.

– Седел они не знают, – тут же отметил про себя Кулли. – Стремян тоже. Они не воюют на конях, а только передвигаются на них.

Ошибся государь. Если это и мидяне, то уж точно не те лихие всадники, о которых он говорил. Да и живут они севернее, чем он сказал. Почти у самых берегов моря, именуемого государем Каспийским. Племя каспиев – родственно мидянам, и они соседи. Впрочем, кони у них неплохие, раз могут нести человека. Вместо седел мидяне используют плотные попоны, но копейного удара не знают, и выстрелить из лука на полном скаку не сумеют. Они останавливают коня и стреляют потом(1).

Огромный бронзовый котел вмещал барана целиком, и Кулли даже завистливо присвистнул. У пришельцев с севера бронзы было довольно много. Они использовали ее не только для фибул, которым скалывали плащи. На боку каждого воина висел длинный кинжал, по размерам напоминавший скорее короткий меч. Все князья были неуловимо похожи друг на друга. Широкоплечие, с обветренными лицами, на которых выделялись крупные носы. Густые черные бороды тщательно расчесаны, а на руках звенят браслеты. Все они внимательно разглядывают Кулли. Молчаливые женщины расставили блюда на столе, а перед купцом положили часть бараньей головы. Не самый вкусный кусок, зато один из самых почетных. Так скотоводы без слов показывают свое отношение к гостю.

– Отважнейшие князья! – начал Кулли, когда была выпита первая чаша его же собственного вина. Мидяне не сажали виноградную лозу, они пили перебродившее кобылье молоко. Вино понравилось всем, оно было редкостью в этих селениях. Но особенно князьям понравилось имя гостя. Цилли-Амат придумала его. И значило оно «Мардук – хранитель городов, собиратель земель». Местные по достоинству оценили его мощь и размер. Мидяне тоже знали толк в тщеславии.

– Отважнейшие князья! – повторил Кулли. – Меня зовут Мардук-нацир-алани-каниш-мататим. Я посол царя царей Энея, владыки Тассии, Угарита, Милаванды, Ахайи, Крита, Сикании и многих других земель. Он шлет вам свой привет и дары.

Князья, которые прослушали имена, титулы и названия земель с выражением тупого недоумения на бородатых лицах, при слове «дары» оживились. Среди племен уже поползли слухи о невероятно богатом караване, который зачем-то пришел в их земли. Они бы ограбили его, но гость у мидян священен. Да и обещания передали самые заманчивые.

– Я эвпатрид царя царей, – продолжил Кулли. – Знатный воин, если по-вашему. Близкий к нему человек.

– Разве ты не торговец? – перебил его один их гостей.

– Мои люди торгуют, не я, – небрежно ответил Кулли. – Дорога сюда длинна. Три месяца по пустыням и горам нужно идти, чтобы добраться до ваших земель. И при этом нужно кормить две сотни человек. Торговля – не самый плохой способ для этого.

– Угу, – кивнул тот и, удовлетворенный ответом, налил себе вина, не дожидаясь тоста.

– Царь царей шлет вам свои подарки! – хлопнул в ладоши Кулли, и каждому из князей вручили роскошный воинский пояс, длинный бронзовый меч с позолоченной рукоятью и шлем, украшенный пышным плюмажем.

Стон восторга пронесся по нищей лачуге, служившей дворцом местному владыке. Князья с детской непосредственностью тянули к себе оружие соседей, сравнивали пояса и тончайшую выделку чеканных пластин. Кулли даже пот пробил. Не приведи боги, кто-то посчитает, что его подарок хуже, чем дали соседу. Так ведь дело и до поножовщины может дойти. Не дошло. Удовлетворенное ворчание, похожее на то, что издает сытый зверь, вскоре стихло, и на Кулли уставились шесть пар глаз, которые в полной мере оценили серьезность его намерений. Стоимость подарков тут была понятна всем. Вот теперь можно и поговорить.

Кулли, не забывая наливать вино, начал свою речь. Он расписывал величие царя Энея, превознося его мощь и богатство. Он напропалую врал, рассказывая, что слухи о доблести мидян дошли до самого Энгоми. А потом рассказывал, как хороши высокогорные пастбища, где ничтожные лулубеи пасут свой скот. И как будет хорошо, если он, Кулли, наймет пару тысяч молодых воинов за еду и железо, и как славно нанятые парни пограбят по дороге, когда пойдут в Вавилон. Как они вернутся домой, звеня серебряными браслетами на руках, в новой одежде и с новым оружием из лучших мастерских. Как они будут убивать мужей и брать их женщин. Как о них сложат песни…

А потом, когда Кулли замолчал, он обвел победительным взглядом задумавшихся князей, и червячок сомнения закрался в его душу. Что-то уж очень долго размышляют они над его словами.

– Мы верим тебе, гость, – сказал князь Багдай. – Нам по нраву то, что ты сказал. Мы дадим тебе молодых воинов, а ты дашь им железные ножи, добрые копья, и будешь кормить их. Пусть не возвращаются домой, тут все равно мало еды. На службе у тебя им будет лучше. И я скажу вот еще что. Мы слышали о землях на юге, но ты окончательно развеял наши сомнения. Раз они так богаты, то и мы, пожалуй, переберемся поближе к ним. Здесь плохо. Наши бараны худы, а у коней ребра скоро проткнул бока. Ты же сам сказал, что лулубеи ничтожны, и что их пастбища обильны. Нам как раз нужны такие. Мы их хотим!

Гости разошлись, покачиваясь в хмельном веселье, а Кулли погрузился в грусть. Все пошло не по плану. Лулубеи – враг старинный и понятный. Но какими будут новые соседи мидяне? Царь Эней сказал, что они хорошие воины. Не станет ли тогда лекарство хуже болезни? Не приведет ли он врага прямо к порогу собственного дома? На этот вопрос Кулли ответа не знал. Впрочем, у него все равно нет выхода. Чтобы попасть домой, ему нужна целая армия. И он ее получит, даже такой непомерной ценой. Две тысячи парней из дикого племени теперь будут висеть на его шее, словно мельничный жернов. Что во всем этом может пойти не так?

* * *

В то же самое время. Энгоми.

Сижу и глажу по голове любимую дочь, которая доверчиво смотрит на меня и улыбается искусанными в кровь губами. Клеопатра родила мальчика. Он первый наследник мужского пола после моего сына, и это скверно. Закон на стороне будущего отпрыска Ила, а вот обычай – на стороне этого младенца, который лежит рядом и жадно сосет грудь. Это может привести к массе неприятностей в будущем, и я вижу складку на лбу Креусы, которая стоит рядом с кроватью дочери. Она тоже это понимает. Ну и ладно! Будем решать проблемы по мере их поступления. Пока я сделал все, что мог, но именно этот мальчишка – наследник Ила. А потом придется провести немалую работу, чтобы заставить людей выполнять мои же законы. Кстати…

– Александр! – сказал я. – Я нарекаю его Александр.

– Алаксанду, господин мой? – подняла брови Креуса, которая стояла тут же, обхватив выпуклый живот. – В честь Париса? Хотя нет… Лет сто назад Троей правил великий царь(2) с таким именем. Мне нравится.

– Отдыхай, девочка моя, – я поцеловал дочь в покрытый испариной лоб и бросил на прощание повитухам. – Лед на живот. Три дня лежать. Если не уследите за ней…

– Не изволь понапрасну гневаться, государь, – поклонились тетки, получившие за сегодняшние роды годичный гонорар. – Глаз с царевны не спустим.

– Арсиноя, Береника! – позвал я. – Пойдем отсюда. Дайте отдохнуть сестре.

Я протянул руку, и дочери с неохотой пошли за мной, то и дело оглядываясь на Клеопатру и маленького племянника. Им до смерти хочется посидеть рядом, поохать по-бабьи и подержать малыша на руках. Но не сегодня.

– Государь! – секретарь склонился, показав лысеющую макушку. Сын горшечника приоделся, как я погляжу. И штаны, и рубаха из тончайшего льна. А поверх всего – щегольский кафтан, расшитый какими-то шнурами, отчего мне вспомнилась галерея героев Отечественной войны в Эрмитаже. Гусар у меня в приемной сидит! Денис Давыдов, итить колотить. У нас, оказывается, уже и мужская мода появилась. А я этого и не заметил даже.

– Царевич пришел? – спросил я.

– Полчаса уже как, – ответил секретарь и пугливо опустил голос до шепота. – Они, государь, и не дышат, по-моему.

– Они? – поднял я бровь. Значит, слухи не врут. Мой сын все-таки нашел, как выделиться из серой массы царей и царьков. Он теперь называется свою особу во множественном числе.