Текст книги "Каирская трилогия (ЛП)"

Автор книги: Нагиб Махфуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 81 (всего у книги 99 страниц)

14

Камаль был в своём кабинете, когда к нему вошла Умм Ханафи и доложила:

– Господин Фуад Аль-Хамзави пришёл к господину хозяину…

Камаль, облачённый в свой просторный джильбаб, поднялся и поспешил вниз. Значит, Фуад спустя год отсутствия в Каире вернулся будущим государственным прокурором по району Кена!.. В груди его кипели дружба и любовь к нему, однако к ним примешивалось чувство неловкости. Его дружба с Фуадом и раньше, и сейчас таила в себе борьбу между привязанностью и отвращением, любовью и ревностью. Сколько бы ни пытался он возвыситься в плане интеллекта, несмотря на это, его инстинкты выталкивали его на низкий мирской уровень. Спускаясь по лестнице, он не сомневался, что этот визит вызовет у него счастливые воспоминания, хотя в то же время и разбередит раны, что почти уже зажили. Когда он прошёл в гостиную, где на кофейную посиделку собрались его мать, Аиша и Наима, он услышал шёпот матери:

– Он попросит руки Наимы…

Почувствовав присутствие в комнате Камаля, она обернулась к нему и сказала:

– Твой друг здесь. До чего же он мил! Хотел даже поцеловать мою руку, но я не дала ему!

Камаль увидел отца, сидевшего по-турецки на диване, и Фуада, сидящего на кресле напротив него. Старые друзья пожали друг другу руки, и Камаль поприветствовал Фуада:

– Слава Богу за твоё благополучное возвращение. Добро пожаловать… Ты в отпуске?

Вместо него ответил господин Ахмад с улыбкой на лице:

– Нет, его перевели в прокуратуру Каира. Наконец-то он здесь после долгого отсутствия в Верхнем Египте…

Камаль уселся на диван и сказал:

– Поздравляю. Отныне и впредь мы надеемся видеть тебя почаще.

Фуад ответил:

– Конечно. С первого числа следующего месяца мы будем жить в Аббасийе. Мы снимаем там квартиру по соседству с полицейским участком Аль-Вайли…

Внешне Фуад не слишком изменился, однако здоровье его явно поправилось: и фигура располнела, и лицо налилось румянцем. Зато глаза всё так же источали искры сверкающего интеллекта. Господин Ахмад спросил молодого человека:

– Как поживает ваш отец?.. Я не видел его целую неделю.

– Его здоровье не так уж хорошо, как хотелось бы. Он по-прежнему сожалеет, что оставил работу. Но надеется, что преемник его выполняет свои обязанности добросовестно.

Господин Ахмад засмеялся:

– Сейчас ему требуется моё постоянное внимание. А ваш отец, да исцелит его Аллах и да пошлёт ему крепкого здоровья, занимался всеми делами сам…

Фуад выпрямился в своём кресле и положил ногу на ногу, и это движение его привлекло внимание Камаля, вызвав у него тревогу. Отец, казалось, даже и не заметил этого. Значит, вот как развиваются дела у Фуада?! Да, он видный прокурор. Но неужели он забыл, кто сидит перед ним? Боже! И это ещё не всё! Он вытащил портсигар и протянул его господину Ахмаду, но тот любезно отклонил его! Да, и впрямь, его юридическая карьера заставила его забыть о таких вещах, но к сожалению, эта забывчивость распространялась и на того, кто был его благодетелем, сделавшим ему одолжение, которое рассеялось в воздухе, словно дым от этих роскошных сигарет.

В жестах Фуада вроде бы и не было никакой натянутости и неестественности, поскольку он сам был теперь господином, бравшим на себя ответственность. Отец обратился к Камалю:

– Поздравь его и ты с продвижением в прокуратуре.

Камаль улыбнулся:

– Поздравляю. Поздравляю. Надеюсь, что в скором времени буду поздравлять тебя с занятием места судьи.

Фуад ответил:

– Это будет следующим шагом, Иншалла…

Он, по всей видимости, считал, что как только станет судьёй, ему будет позволительно даже помочиться перед тем, кто сидел сейчас перед ним! А учитель начальной школы так и останется учителем, и не более того. С него достаточно и его густых усов и многотонной культуры, под тяжестью которой его голова склонилась вниз.

Господин Ахмад с интересом поглядел на Фуада и спросил:

– Как там политическая ситуация?

Фуад с удовлетворением отметил:

– Свершилось чудо! В Лондоне был подписан договор. Я услышал по радио об объявлении независимости Египта[80]80
  Предысторией движения за независимость Египта считается период с начала Первой мировой войны. В 1914 г. хедив Аббас II встал на сторону Османской империи и центральных держав в Первой мировой войне, и был быстро свергнут англичанами в пользу его дяди Хусейна Камиля. Османская власть над Египтом, которая была чуть больше, чем юридическая фикция с 1805 г., теперь была официально прекращена, Хусейн Камиль был объявлен султаном Египта, и страна стала британским протекторатом. Партия «Вафд» приняла участие в Парижской мирной конференции 1919 г., чтобы потребовать независимости Египта. Входил в группу политический лидер, Саад Заглул, который впоследствии стал премьер-министром Египта. Когда группа была арестована и депортирована на остров Мальта, произошло восстание в Египте. С марта по апрель 1919 г. – массовые демонстрации и забастовки по всему Египту, ненасильственные акции гражданского неповиновения в поддержку политических лидеров либерально-националистической партии «Вафд». Британские репрессии привели к гибели около 800 человек. В ноябре 1919 г. комиссия во главе с Альфредом Милнером была послана в Египет, чтобы попытаться урегулировать ситуацию. В 1920 г. лорд Милнер представил свой доклад лорду Керзону, британскому министру иностранных дел и рекомендовал заменить протекторат договором о союзе. В результате Керзон согласился принять египетскую миссию во главе с Заглулом и Адли-Пашой для обсуждения. Миссия прибыла в Лондон в июне 1920 года и договор был заключен в августе 1920 года. В феврале 1921 года британский парламент одобрил соглашение и Египет попросил прислать ещё одну миссию в Лондон с полномочиями заключить окончательный договор. Адли-Паша привёл эту миссию, которая прибыла в июне 1921 года. Тем не менее, делегаты на конференции в 1921 году подчеркнули важность сохранения контроля над зоной Суэцкого канала, и Керзон не смог убедить Кабинет согласиться на любые условия, которые Адли-Паша был готов принять. Миссия вернулась в Египет. В декабре 1921 года британские власти в Каире ввели военное положение и вновь депортировали Заглула. Демонстрации вновь привели к насилию. В знак уважения к растущему национализму и по предложению Верховного комиссара, лорда Алленби, Великобритания признала независимость Египта в 1922 году, отменила протекторат и преобразовала Султанат Египет в Королевство Египет. Сарават-Паша стал премьер-министром. Британское влияние, однако, продолжало доминировать в политической жизни Египта и способствовало финансовой, административной и правительственной реформам. Великобритания сохранила контроль над зоной канала, Суданом и обороной Египта. Представляя партию «Вафд», Заглул был избран премьер-министром в 1924 г. Он потребовал, чтобы Великобритания признала египетскую власть над Суданом и единство долины Нила. 19 ноября 1924 г. британский генерал-губернатор Судана сэр Ли Стэк был убит в Каире и проегипетские беспорядки вспыхнули в Судане. Британцы потребовали заплатить взнос, принести извинения и вывести войска из Судана. С ростом националистических настроений Великобритания официально признала независимость Египта в 1922 г., и преемник султана Хусейна Камиля султан Фуад I сменил титул султана на короля. Тем не менее, британская оккупация и вмешательство в дела Египта сохранились. Особую озабоченность в Египте вызывали британские усилия, направленные на то, чтобы лишить Египет прав на управление Суданом. Правительство Египта в свою очередь подчёркивало, что король Фуад I и его сын Фарук I являются «королями Египта и Судана». Хотя британцы провозгласили Судан англо-египетским кондоминиумом, территория, официально находящаяся под совместным британским и египетским управлением, была таковой скорее формально, чем на деле. Такое положение постоянно отвергалось египтянами, как правительством, так и общественностью в целом, которые настаивали на «единстве долины Нила». Спор и вражда между Египтом и Великобританией продолжались до провозглашения независимости Судана в 1956 г. В 1923 г. вводится конституция, предусматривающая деятельность парламента. В 1924 г. партия «Вафд» победила на выборах, а её лидер Саад Заглул стал премьер-министром и находился на этом посту с 26 января до 24 ноября 1924 г. В марте 1928 г. в Исмаилии (Египет) учителем Хасаном аль-Банна основана межарабская религиозно-политическая ассоциация «Братья-мусульмане». Правление Фуада было ознаменовано противостоянием с партией «Вафд», требовавшей полной, а не формальной независимости Египта. В 1930 г., пытаясь упрочить королевскую власть, Фуад I отменил конституцию 1923 г., заменив её новой, в которой парламенту отводилась только консультативная роль, однако в связи с широким общественным протестом он был вынужден вернуть прежнюю конституцию в 1935 г. В мае 1936 г. премьер-министр Али Махир провёл парламентские выборы, на которых победила партия «Вафд». Премьер-министром становится её лидер Мустафа ан-Наххас. В 1936 г. между Англией и Египтом была достигнута договорённость, согласно которой Египет становился полностью независимым государством, однако британские войска оставались в зоне канала ещё на 20 лет до 1956 г. (в том году договор должен был быть пересмотрен или мог быть продлён). Сразу после начала самостоятельного правления 17-летний король Фарук вступил в противостояние с популярной и влиятельной националистической партией «Вафд» и её лидером, премьер-министром Мустафой ан-Наххасом. В декабре 1937 г. Фарук сместил ан-Наххаса и назначил новое правительство, и последующие парламентские выборы в апреле 1938 г. партия «Вафд» бойкотировала. Конец правления короля Фарука характеризуется всё более и более националистическими настроениями, недовольными британской оккупацией, королевской коррупцией и некомпетентностью власти и катастрофическими результатами арабо-израильской войны 1948 г. Все эти факторы окончательно подорвали позиции королевского режима Фарука и проложили путь к революции. 22–23 июля 1952 г. Движение свободных офицеров во главе с Мухаммадом Нагибом и Гамаль Абдель Насером свергло короля Фарука, которого военные обвинили в провале войны с Израилем в 1948 г., тем самым начав египетскую революцию 1952 г. Фарук был вынужден отречься от престола в пользу своего малолетнего сына Ахмада Фуада, который стал королём Фуадом II, в то время как управление страной перешло к Движению свободных офицеров.


[Закрыть] и прекращении действия четырёх оговорок Великобритании, и не мог поверить своим ушам. Да и кто бы поверил такому?

– Значит, вы рады договору?

Кивнув головой так, как будто он лично в этом участвовал, Фуад сказал:

– В целом да. В отношении этого договора есть те, кто настроен против него, но есть и те, кто делает это, кривя душой. Если рассмотреть обстоятельства, в которых мы находимся, и вспомнить, что наш народ терпел эпоху правления Исмаила Сидки, и несмотря на всю её горечь, не бунтовал против него, нам следует считать договор успешным шагом. Он устранил оговорки и подготовил почву для упразднения иностранных концессий, ограничил срок оккупации над определённым регионом. Без сомнения, это значительный шаг.

Энтузиазм Ахмада по случаю заключения договора был больше, чем у Фуада, но осведомлённость о его условиях – меньше. Ему бы хотелось, чтобы молодой человек больше соглашался с его мнением, но когда его ожидания не оправдались, он упрямо заявил:

– В любом случае, нам следует помнить, что «Вафд» вернул нации конституцию и добился для неё независимости, хоть и спустя время…

Камаль подумал: «Фуад всегда холодно относился к политике, и видимо, не изменился, хотя, кажется, он склоняется в сторону „Вафда“. Я сам долгое время был эмоционально увлечён всем этим. Но затем со мной случилось превращение, и я больше ни во что не верю. Даже сама политика не избавит меня от ненасытного сомнения. Но моё сердце не перестаёт биться в националистическом пылу, несмотря на мой разум».

Фуад смеясь, продолжил:

– В период революции прокуратура замыкается и отступает назад, тогда как полиция, наоборот, выходит на первый план, поскольку периоды волнений и революции это ещё и время власти полиции. И если «Вафд» вернётся к власти, он вернёт прокуратуре её статус, а полицию заставит соблюдать рамки. В период естественной власти последнее слово будет за законом.

Ахмад прокомментировал это так:

– А разве можно забыть эпоху Сидки?! Солдаты сгоняли население с помощью дубинок в дни выборов. Многие наши знатные друзья заплатили слишком высокую цену за непоколебимую верность «Вафду»: их дома разрушили, а сами они обанкротились. И вот мы видим, что этот «шайтан» уже в составе переговорной комиссии в одеждах либерального националиста!

Фуад ответил:

– Сами обстоятельства требовали коалиции. И такой коалиции бы не было, если бы этот шайтан не присоединился к ней со своими помощниками. Самое главное – это конечный результат.

Фуад задержался в обществе Ахмада ещё ненадолго, попивая кофе, пока Камаль внимательно разглядывал его. Он заметил на нём элегантный белый шёлковый костюм и алую розу в петлице, а также сильную личность, в которую превратила его должность. В глубине души он почувствовал, что несмотря на всё, он будет рад, если этот молодой человек попросит руки его племянницы, хотя сам Фуад не затрагивал эту тему. Казалось, он даже хочет уйти, и сказал господину Ахмаду:

– Должно быть, сейчас пришло время отправляться в лавку. Я останусь с Камалем, но навещу вас до отъезда на курорт в Александрию, где решил провести остаток августа и начало сентября.

Он поднялся и пожал руку Ахмаду на прощание, затем вышел из комнаты вслед за Камалем. Они поднялись вместе наверх, где устроились в кабинете. Фуад принялся с улыбкой рассматривать книги, выставленные рядами, и спросил:

– Нельзя ли мне взять у тебя книгу почитать?

Скрывая недовольство, Камаль ответил:

– Я буду только рад. А что ты обычно читаешь в свободное время?

– У меня есть сборники стихов Шауки, Хафиза, Мутрана, некоторые книги Аль-Джахиза и Аль-Маарри. Но особенно я люблю «Правила дольней жизни и религии» Маварди[81]81
  Маварди Абу Аль-Хасан Али ибн Мухаммад ибн Хабиб Аль-Маварди (972 – 1058) – видный арабский юрист, социолог, дипломат, политический мыслитель и писатель-моралист. Выдающийся знаток мусульманского права, тонкий дипломат, человек, обладавший высочайшим нравственным авторитетом, он сделал блестящую карьеру на службе багдадских халифов. Он был назначен главным судьёй Багдада, а потом послом по особым поручениям халифа в разных странах. Он играл ключевую роль в установлении добрососедских отношений между Аббасидским халифатом и набирающими силу воинственными и агрессивными государствами сельджуков и бувахидов. Автор книг-зерцал: «Правила дольней жизни и религии», «Законы визирской власти и политика владычества», «Облегчение рассмотрения и ускорение триумфа», в которых не только предлагал правящему халифу и его министрам наставления, советы и правила управления государством, основанные на религиозном праве, мусульманских традициях и жизненном опыте человечества, но и выдвигал высокие требования к людям, претендующим на высшую власть в государстве. Ему принадлежат также книги по мусульманскому праву.


[Закрыть], не говоря уже о произведениях современных авторов, наряду с Диккенсом и Конан Дойлем. Но моя полная отдача закону отнимает у меня большую часть времени.

Он встал и принялся осматривать книги, читая их названия, затем вернулся и фыркнул:

– Чисто философская библиотека. Ко мне она не имеет никакого отношения. Я читаю журнал «Аль-Фикр», для которого ты пишешь статьи, и последовательно слежу за ними несколько лет. Не стану утверждать, что читал все или помню что-либо из них. Философские статьи читать тяжелее всего, а государственный прокурор обременён работой. Почему бы тебе не писать на популярные темы?

Камаль так часто слышал собственными ушами, как принижают плоды его стараний, что не очень-то и огорчался из-за этого, ибо уже привык. Сомнения поглощали всё, даже саму грусть. А что есть слава? И что есть популярность? На самом деле его даже радовало, что Фуад находил чтение его статей бесполезным времяпрепровождением для себя. Он спросил его:

– Что ты имеешь в виду под популярными темами?

– Литературу, к примеру.

– Когда мы были вместе, я читал некоторые остроумные литературные вещи, однако я не литератор…

– Тогда оставайся один в философии. Разве ты не философ?

«Разве ты не философ?! Эта фраза врезалась в его сознание настолько, что сердце его задрожало от ужаса, ведь именно она прозвучала из уст Аиды на Дворцовой улице когда-то!»

Чтобы скрыть волнение, закипавшее в груди, Камаль громко рассмеялся и вспомнил те далёкие дни, когда Фуад был привязан к нему и следовал за ним повсюду, словно тень. И вот теперь он смотрит на важного человека, достойного дружбы и верности!..

«А какую пользу я извлёк из своей жизни?..»

Его друг рассматривал его усы и внезапно засмеялся и сказал:

– А если?!

В глазах Камаля появился вопрос, что означали эти последние слова. Фуад ответил:

– Нам обоим почти тридцать, и никто из нас так и не женился. Наше поколение так и кишит холостяками. Кризисное поколение, ты не находишь?

– Я не сдвинусь с места…

– Не знаю почему, но я уверен, что ты никогда не женишься.

– Всю свою жизнь ты был очень проницательным…

Нежно улыбаясь, как будто желая тем самым заранее оправдать свои слова, Фуад сказал:

– Ты эгоист. Отказываешься жениться только ради того, чтобы быть полновластным хозяином собственной жизни. Брат мой, наш пророк женился, но это нисколько не мешало ему иметь возвышенную духовную жизнь…

Он засмеялся и пояснил:

– Извини, что я привёл пример с пророком. Я ведь почти что забыл, что ты… Ну да ладно, не будем спешить. Ты больше не тот старый атеист, что прежде. Сейчас ты сомневаешься даже в самом атеизме, а это уже полезный шаг на пути к вере…

Камаль спокойно ответил:

– Давай не будем философствовать. Тебе это не нравится. Скажи-ка мне лучше, почему ты сам всё ещё не женился, если у тебя такое мнение о холостяцкой жизни?

Он тут же почувствовал, что не должен был задавать ему этот вопрос, из страха, что Фуад расценит это как тонкий намёк на сватовство к Наиме! Но Фуад, казалось, и не думал об этом, более того, он даже громко рассмеялся, не выходя за рамки сохранения достоинства, и сказал:

– Ты же знаешь, что я поздно испортил свою жизнь, а не в раннем возрасте, как ты. Я ещё недостаточно нагулялся!

– А когда нагуляешься, женишься?

Фуад отмахнулся в воздухе тыльной стороной ладони, словно отгоняя ложь, и признался:

– Раз уж я терпел до сегодняшнего дня, то потерплю и ещё, пока не стану судьёй, например. И тогда смогу породниться хоть с министром, если захочу…

«О, да ты сын Джамиля Аль-Хамзави!.. Жених дочери министра, свекровь которой откуда-нибудь из рабочего района, вроде Аль-Мубайиды! Я брошу вызов Лейбницу, который доказал наличие зла в мире, чтобы доказать это!»

– Ты рассматриваешь брак как…

Фуад, посмеиваясь, оборвал его, прежде чем он успел закончить свою фразу:

– Это лучше, чем вообще не рассматривать его!

– Но как же счастье?..

– Не философствуй!.. Счастье – это субъективное искусство. Ты можешь найти счастье с дочерью министра, тогда как не найдёшь ничего, кроме горя, если женишься на ком-то из твоей среды. Брак – это договор, вроде того, что подписал вчера Ан-Наххас. Это и торг, и оценка, и сметливость, и дальновидность, и выгоды, и недостатки. В нашей стране высокое положение можно приобрести только таким путём. На прошлой неделе один человек, которому нет ещё и сорока, был назначен старшим судьёй, тогда как я всю жизнь служу этой системе, выполняя кропотливый труд, так достигнув этого высокого поста!

Что мог сказать учитель начальной школы?.. Вся его жизнь проходила на государственной службе шестого класса, хотя философия переполняла его голову до краёв…

– Твоё положение освобождает тебя от ввязывания в такие авантюры…

– Если бы не эти авантюры, ни один премьер-министр не смог бы собрать кабинет!

Камаль засмеялся через силу и сказал:

– Тебе нужна всё же доля философии, глоток Спинозы…

– Ты лучше пей её сам. Ну да хватит об этом. Лучше расскажи мне, где можно хорошо поразвлечься и выпить. В Кене я должен был делать это потихоньку, осторожно. Наше положение требует от нас скрываться от людей и избегать их в таких местах. Вечная борьба между нами и полицией требует ещё большей осторожности. Государственный прокурор это серьёзная и утомительная должность…

«Мы снова возвращаемся к разговору, угрожавшему разорвать меня на части от горечи. В таком свете по сравнению с твоей моя жизнь кажется дисциплинированной и культурной, но также и величайшим испытанием для моей философии, вечно ставящей меня в тупик…»

– Представь, что обстоятельства сводят меня со множеством знатных персон, которые затем приглашают меня в свои особняки, и я чувствую себя вынужденным отказаться от этих приглашений, чтобы это не отразилось на исполнении мной своих обязанностей по службе. Но их менталитет не приемлет и не понимает этого. Все местные вельможи обвиняют меня в высокомерии, тогда как моей вины здесь нет.

«Да нет, ты надменен, заносчив и ревностно заботишься о своём положении».

Однако вслух Камаль этого не сказал, а просто согласился с Фуадом:

– Да…

– И по тем же причинам я лишился доверия полиции. Я не доволен их непрямыми методами работы, и потому устраиваю им засаду. За мной стоит закон, а за ними – средневековое варварство. Все ненавидят меня, но право на моей стороне…

«Ты прав, и я давно это знаю. Ум и честность есть в тебе, но ты их не любишь и не можешь любить, ведь ты не держишься за то, что правильно просто потому, что это правильно, ты делаешь это из тщеславия, высокомерия и чувства неполноценности. Таков уж человек. Я сталкиваюсь с подобными тебе, которые занимают даже самые низкие должности. Человек, который одновременно и мил, и влиятелен, не более чем миф. Однако каков же тогда смысл любви?.. И идеализма?.. И вообще чего-нибудь?!»

Их долгий разговор длился в таком ключе, и когда Фуад хотел уже уходить, он склонился к уху Камаля и спросил:

– Я новичок в Каире. А ты, конечно же, знаешь одно такое заведение, или даже несколько, и разумеется, тайное?..

Камаль улыбнулся:

– Учитель, как и прокурор, постоянно соблюдает осторожность…

– Прекрасно. Мы встретимся в скором времени. Сейчас я занят приведением в порядок новой квартиры. Нам обязательно надо будет как-нибудь хорошо провести время вечером!

– Договорились!

Они вместе вышли из комнаты, и Камаль не покидал его, пока не проводил до входной двери. Когда он проходил мимо первого этажа, возвращаясь назад, то встретил мать, ожидающую его у входа. Она с волнением спросила его:

– Он не говорил с тобой?

Он понял, о чём она его спрашивает, и испытал от этого невиданное прежде мучение. Однако он притворился, что ничего не знает, и в свою очередь спросил её:

– О чём?

– О Наиме!..

Камаль возмущённо ответил:

– Нет…

– Странно!..

Они обменялись долгим взглядом. Затем Амина снова заговорила с ним:

– Однако Джамиль Аль-Хамзави разговаривал с твоим отцом!

Камаль, скрывая, насколько возможно, свою ярость, сказал:

– Возможно, он говорил с ним не от имени сына…

– Это недостойно… Разве он не знает, кто он сам, и кто – она? Твой отец должен был дать ему понять его истинное положение.

– Фуад здесь ни при чём. Возможно, его отец поторопился и не задумался над этим, даже несмотря на лучшие побуждения…

– Но он, без сомнения, разговаривал с сыном. Неужели тот отказался?… Тот самый Фуад, который при помощи наших денег стал государственным служащим!..

– Не стоит говорить на эту тему…

– Сынок, это просто уму непостижимо. Разве он не знает, что принятие его как члена нашей семьи не делает нам чести?!..

– Ну тогда и не сожалей об этом, если этого не будет…

– Я не сожалею, я в гневе от такого оскорбления…

– Нет никакого оскорбления. Это только недоразумение…

И он грустный и смущённый вернулся в свою комнату, и принялся разговаривать сам с собой: «Наима – это прекрасная роза. Но я как человек, у которого из всех добродетелей только и осталось, что любовь к истине, должен спросить себя: действительно ли она ровня государственному прокурору?.. Несмотря на своё скромное происхождение, он может найти себе в спутницы жизни более образованную, богатую, да ещё и красивую девушку. Его добрый отец поторопился, хотя это не его вина. Но в разговоре со мной он был бестактным, да, без сомнения, он нахал, хотя и умный, честный, достойный, и в то же время бессовестный и высокомерный. Виноваты в том факторы, что разделяют нас и заражают нас этими недугами».

15

Журнал «Аль-Фикр» занимал первый этаж дома номер двадцать один по улице Абдель Азиз. Зарешёченные окна комнаты его владельца, господина Абдель Азиза Аль-Асьюти, выходили на затенённый переулок Баракат, и потому свет в ней горел и днём, и ночью.

На самом деле, каждый раз, как Камаль приходил в редакцию журнала, расположение её у самой земли и обветшалая обстановка напоминали ему о положении «мысли»[82]82
  «Мысль» по-арабски «Аль-Фикр», что соответствует названию журнала, для которого писал Камаль.


[Закрыть] в его собственной стране и о его собственном положении в этом обществе.

Господин Абдель Азиз встретил его с приветливой дружеской улыбкой, что было совсем не удивительно, ибо они были знакомы ещё с 1930 года, то есть с того момента, когда Камаль начал отправлять ему свои философские статьи. По прошествии шести лет между ними было искреннее, хотя и неоплачиваемое сотрудничество; да по правде говоря, все авторы журнала способствовали развитию философии и культуры абсолютно бесплатно, ради царствия небесного!..

Всех авторов-добровольцев, включая тех, кто, как и он сам, специализировался на исламской философии, Абдель Азиз радушно приветствовал. Хотя он и был выпускником Аль-Азхара, он отправился во Францию, где провёл четыре года, занимаясь исследованиями и читая лекции, но не приобрёл учёной степени. Получая ежемесячный доход от недвижимости размером пятьдесят фунтов, он был достаточно обеспеченным, чтобы зарабатывать себе на жизнь, однако в 1923 году учредил журнал «Аль-Фикр», и упорно продолжал выпускать его, несмотря на то, что доходы от него не превышали все его старания.

Едва Камаль занял своё место на стуле, как в комнату вошёл мужчина примерно одного с ним возраста: одетый в серый полотняный костюм, высокого роста, хотя и меньше Камаля, худощавый, но полнее него, круглолицый, со лбом среднего размера, толстыми губами, тонким носом и острым подбородком, придававшим особые черты его полному лицу. Он лёгкой походкой и с улыбкой подошёл и протянул руку господину Абдель Азизу, и тот, пожав её, представил его Камалю:

– Господин Рияд Калдас, переводчик из Министерства образования. Он недавно присоединился к коллективу авторов «Аль-Фикр» и влил свежую кровь в наш научный журнал своими ежемесячными обзорами мировых пьес и короткими рассказами.

Затем он представил Камаля:

– Господин Камаль ибн Ахмад Абд Аль-Джавад. Возможно, вы читали его статьи?!

Оба мужчины пожали друг другу руки, и Рияд с восхищением произнёс:

– Я читаю эти статьи в течение многих лет. Это ценные статьи во всех смыслах этого слова…

Камаль осторожно поблагодарил его за похвалу, и оба сели напротив друг друга на стулья перед столом господина Абдель Азиза, который продолжил:

– Господин Рияд, не ждите от него, что он ответит вам подобным образом, и скажет, что читал ваши ценные рассказы. Он вообще не читает рассказы…

Рияд очаровательно засмеялся, показывая ряд своих блестящих зубов с промежутком между средними резцами.

– Так значит, вы не любите литературу?.. Нет ни одного философа, у которого бы не было своей особой теории о красоте, которая появляется на свет только после исчерпывающего исследования различных видов искусства, в том числе и литературы, разумеется…

С некоторым беспокойством Камаль сказал:

– Я не ненавижу литературу. Долгое время я отдыхал, читая стихи и прозу, но у меня так мало свободного времени!

– Это значит, что вы читали те рассказы, что смогли осилить, поскольку современная литература почти целиком состоит из коротких рассказов и пьес…

Камаль продолжил:

– Я много прочитал за всю свою жизнь, но я…

Но тут Абдель Азиз Аль-Асьюти, многозначительно улыбнувшись, прервал его:

– Отныне и впредь вы, господин Рияд, должны убеждать его в истинности ваших новых идей, и с вас вполне достаточно знать, что он философ, и его мания – это мысль.

Затем он обратился к Камалю с вопросом:

– Вы принесли свою ежемесячную статью?

Камаль вытащил среднего объёма конверт и молча положил его перед редактором, который в свою очередь взял его и извлёк несколько страниц статьи. Внимательно изучив название, спросил:

– О Бергсоне?… Замечательно!

Камаль заметил:

– Идея состоит в том, чтобы дать общее представление о роли, которую философия сыграла в истории современной мысли. Возможно, я дам более детальный обзор в дальнейшем…

Рияд Калдас с интересом следил за разговором и, ласково взирая на Камаля, сказал:

– Я следил за вашими статьями в течение многих лет, с тех пор, как вы начали писать о философии древних греков. Это были разнообразные статьи, зачастую даже противоречащие друг другу с точки зрения представляемой ими философии. Я понял, что вы историк, хотя я напрасно пытался отыскать вашу личную позицию в этих статьях, к какой школе принадлежите именно вы.

Абдель Азиз Аль-Асьюти заметил:

– Мы новички в философских учениях, и должны начать с общего представления идей. Может быть, доктор Камаль породит свою собственную, новую философскую школу? А вы, господин Рияд, возможно, станете одним из приверженцев кемализма?!

Они все рассмеялись. Камаль снял очки и принялся полировать линзы. Он быстро включался в разговор, особенно если ему был приятен собеседник, а атмосфера казалась приятной и безмятежной. Он сказал:

– Я всего лишь турист в музее, в котором ему ничего не принадлежит, просто напросто историк. Я даже не знаю, где я стою…

С возросшим интересом Рияд Калдас произнёс:

– Другими словами, вы на перекрёстке дорог. Я раньше тоже стоял на таком же месте, пока не нашёл свой путь. Но предполагаю, что за этой позицией скрыта какая-то история, так как обычно конец одного этапа бывает началом другого. Разве вы до того, как достичь этой позиции, не познали различных оттенков веры?

Мелодия этого разговора вернула Камалю воспоминание о старинной мелодии, вросшей корнями в его сердце. Этот молодой человек и этот разговор… Эти бесплодные годы он был лишён духовной дружбы, пока наконец не привык разговаривать сам с собой каждый, раз когда ему требовался собеседник. Так давно никто не пробуждал в его груди этой духовной энергии: ни Исмаил Латиф, ни Фуад Аль-Хамзави, ни десятки учителей. Неужели пришло время, когда кто-то займёт место Хусейна Шаддада, опустевшее после его отъезда?!

Он вернул очки на место и улыбнулся:

– Конечно, за этим скрыта история. Как водится, у меня тоже были религиозные убеждения, затем я поверил в истину…

– Я помню как вы излагали материалистическую философию с пылом, наводящим на сомнение…

– То был искренний пыл, но я скептически отвернулся от неё…

– Тогда, может быть, рационалистическая философия?

– Затем я снова скептически отвернулся. Философия представляет собой прекрасный замок, который, однако, непригоден для проживания…

Абдель Азиз улыбнулся:

– Это заметил один из его обитателей!

Камаль равнодушно пожал плечами, а Рияд продолжал расспрашивать его:

– Есть ещё наука. Возможно, она спасла вас от сомнений?

– Наука это закрытый мир для нас, который знает лишь самые очевидные выводы. Я изучал мнения выдающихся учёных, которые сомневаются в соответствии научной истины реальности. Другие же отмечают существование теории вероятностей. Остальные не согласны даже с самой идеей о том, что есть абсолютная истина. И я скептически отвернулся от этого!

Рияд Калдас улыбнулся, но не произнёс ни слова, и его собеседник продолжил:

– Я даже погрузился в современный спиритуализм и вызов духов, и голова моя закружилась, да и сейчас ещё кружится в пугающем пространстве. Но что же есть истина?! Что есть ценности? Что есть что? Иногда я ощущаю угрызения совести при совершении добрых дел, словно творю зло!..

Абдель Азиз громко рассмеялся:

– Значит, религия взяла над вами реванш. Вы покинули её в преследовании высших истин, но вернулись с пустыми руками!

Рияд Калдас, в нотках которого прозвучала любезность, и не более того, отметил:

– Эта скептическая позиция великолепна! Вы наблюдаете, размышляете и при этом во всём у вас есть абсолютная свобода туриста!

Абдель Азиз обратился к Камалю:

– В своих идеях вы такой же одинокий холостяк, как и в жизни!

Камаль заинтересовался этой мимолётной фразой: был ли он одинок вследствие своих идей или всё как раз наоборот? Или и то, и другое это результат какого-то третьего фактора?

Рияд Калдас сказал:

– Холостяцкая жизнь это временное состояние. Может быть, он и в этом тоже сомневается!

Абдель Азиз возразил:

– Но он, кажется, вообще не намерен когда-либо жениться…

Рияд удивлённо спросил:

– А что стоит между сомнением и любовью? Что мешает влюблённому жениться? Что касается постоянного отказа от брака, то оно не оправдывается сомнением. А сомнению не знакомо упрямство!

Камаль спросил, не будучи уверенным в себе:

– Разве любви не требуется сколько-нибудь веры?

Рияд Калдас засмеялся:

– Нет, ведь любовь это своего рода землетрясение, что до основания сотрясает всё подряд: и мечеть, и церковь, и бордель…

«Землетрясение?.. Какое удачное сравнение. Землетрясение разрушает всё, погружая мир в мёртвую тишину», подумал Камаль.

– А как же вы сами, господин Калдас? Вы так превозносите скептицизм. Значит, вы сами скептик?

Абдель Азиз засмеялся и ответил на его вопрос:

– Он живое воплощение скептицизма!

Они расхохотались, затем Рияд, словно представляя сам себя, сказал:

– Я был какое-то время скептиком, а потом отошёл от этого. Я больше не питаю сомнений в отношении религии, так как я отказался от неё. Однако я верю в науку и искусство, и буду верить в них всегда, Иншалла[83]83
  Иншалла – по-арабски означает дословно «Если захочет Аллах».


[Закрыть]!

Абдель Азиз насмешливо спросил:

– Если захочет Аллах, в которого вы не верите?

Рияд Калдас улыбнулся:

– Религия – это собственность всех людей. А об Аллахе мы ничего не знаем. Кто же может утверждать, что не верит в Аллаха? Или что верит?.. Истинными верующими были пророки, и всё потому, что они видели Его, или слышали, или разговаривали с посланниками Его откровений!

Камаль спросил:

– Однако вы верите в науку и искусство?

– Да…

– Вера в науку обоснованна, но искусство?… Я скорее поверю в духов, чем в рассказы, например!

Рияд порицающе поглядел на него и спокойно сказал:

– Наука это язык интеллекта, а искусство это язык всей человеческой личности!

– До чего это похоже на стихи!

Рияд воспринял насмешку Камаля со снисходительной улыбкой и ответил:

– Наука объединяет людей в свете своих идей, а искусство объединяет их под сенью возвышенных человеческих эмоций. Оба они дают прогресс человечества и продвигают его к лучшему будущему…

«Какое самомнение! Пишет один рассказ в месяц на две страницы и полагает, что способствует тем самым прогрессу всего человечества. Однако и я сам не менее отвратителен, чем он, потому что обобщаю по главе из книги „История философии“, и в глубине души претендую на то, чтобы считаться ровней, по крайней, мере, Фуаду ибн Джамилю Аль-Хамзави, государственному прокурору из Ад-Дарб Аль-Ахмар. Но как иначе жизнь может казаться сносной? Безумцы ли мы, мудрецы ли, или может быть, мы просто напрасно живые? Да к чертям всё это!»

– А что вы скажете об учёных, которые не разделяют вашего энтузиазма в отношении науки?

– Нам не стоит толковать скромность науки как её беспомощность или отчаяние. Наука это магия человечества, его свет, наставник, чудеса. Это религия будущего…

– А рассказы?

Рияд впервые показался обиженным, хотя и пытался это скрыть. Камаль поправил себя, почти что извиняясь:

– Я имею в виду искусство в целом.

Рияд Калдас воодушевлённо спросил:

– А вы могли бы жить в полной изоляции? Нам нужны беседы по душам, утешение, радость, руководство, свет, путешествие во все концы земного шара и духа, и всё это – искусство…

Тут Абдель Азиз сказал:

– Мне пришла в голову одна идея… Что, если мы будем собираться раз в месяц с некоторыми нашими коллегами и беседовать на различные интеллектуальные темы, и беседы наши будут опубликованы под названием «Дебаты месяца…»?

Рияд Калдас, по-дружески глядя на Камаля, ответил:

– Наш разговор не прервётся, во всяком случае, мне бы этого не хотелось. Мы можем считать, что мы друзья?

Камаль с подлинным энтузиазмом произнёс:

– Ну конечно же! Мы должны встречаться при любой возможности…

Камаль был целиком пронизан счастьем благодаря этой «новой дружбе». Он чувствовал, что самая возвышенная часть его сердца проснулась после глубокой спячки. Сейчас он был уверен даже больше, чем раньше в серьёзности той роли, которую играла в его жизни дружба, бывшая жизненно важным, необходимым элементом, без которого он так и остался бы словно гибнущий от жажды в пустыне…