Текст книги "Каирская трилогия (ЛП)"

Автор книги: Нагиб Махфуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 99 страниц)

33

За час до того, как отправиться на пятничную молитву, Ахмад Абд Аль-Джавад вызвал к себе в комнату Камаля. Обычно он звал к себе членов семьи только по очень важному поводу. На самом деле мысли его пребывали в растерянности, а он сам готовился допросить сына о том, что же так занимало его. Накануне вечером некоторые из друзей обратили его внимание на статью, появившуюся в еженедельнике «Зухр», принадлежавшую перу одного молодого литератора, Камаля ибн Ахмада Абд Аль-Джавада. И хотя никто из них не читал статьи полностью, за исключением названия: «Происхождение человека», и подписи, они принялись комментировать, дразнить и поздравлять Ахмада, пока тот всерьёз не задумался попросить шейха Мутавалли Абдуссамада изготовить молодому человеку амулет от сглаза. Мухаммад Иффат сказал ему: «Имя твоего сына напечатано в одном журнале вместе с именами великих писателей. Молись Аллаху, чтобы Он уготовил ему такое же ослепительное будущее, как и им». Али Абдуррахим тоже сказал так: «От одного уважаемого человека я слышал, что покойный Аль-Манфалути приобрёл целую сельскую усадьбу своими трудами, так что надейся на лучшее». Остальные же рассказывали, как талантливое перо пробило многим путь и помогло снискать благосклонность у лидеров и правящих классов. Они приводили примеры таких авторов, как Шауки, Хафиз, Манфалути. Когда же очередь дошла до Ибрахима Аль-Фара, то он пошутил: «Свят Тот, Кто создал из чресла невежды учёного». Сам же Ахмад бросил взгляд на название статьи и на слова «молодой литератор», затем положил журнал на свой кафтан, который снял из-за июньской жары и паров виски, отложив чтение до тех пор, пока он не будет один дома или в лавке. Затем оставшийся вечер он продолжал ощущать радость и гордость.

В действительности он впервые начал пересматривать свою подавляемую враждебность к выбранному юношей педагогическому колледжу. Он говорил себе, что «ребёнок», кажется, «чем-то» станет, несмотря на свой неудачный выбор, и фантазировал о «талантливом пере», благосклонности власть предержащих и о поместье, таком же, как у Манфалути. Да, кто знает? Может, он будет не только учителем, но и на самом деле пробьёт себе дорогу в такую жизнь, о которой его отец даже и не задумывался?

В тот день на рассвете, закончив молитву и завтрак, Ахмад растянулся на диване и раскрыл журнал, начав с интересом читать его вслух, чтобы уловить смысл. Но что же он нашёл в этой статье? Он читает политические статьи, и понимает их без труда; эту же статью он читал с встревоженным сердцем. Он снова внимательно прочитал её вслух, пока не наткнулся на учёного по имени Дарвин и его работы на далёких островах. Он проводил утомительные сравнения между различными животными, пока его не поразил странный вывод, утверждающий, что человек является потомком животных! Более того, он эволюционировал от одного из вида обезьян!.. Этот важный пункт Ахмад прочитал ещё раз с возрастающей тревогой; его смутила грустная реальность: его собственный сын, его плоть и кровь утверждает – без всякого протеста или спора – что человек – это потомок животных!.. Он очень расстроился и в недоумении спросил себя: действительно ли детям преподают такие опасные идеи в государственных школах? Затем он вызвал к себе Камаля.

Камаль пришёл, совершенно не подозревая о том, что на уме у отца. Тот несколько дней назад также вызывал его к себе, чтобы поздравить с переходом на третий курс, и потому не подозревал, что новое приглашение грозит неприятностями. Как и когда-то давно, в последнее время он выглядел бледным и худым. Его семья трактовала это огромными усилиями, которые он тратил, готовясь к экзаменам. Но подлинный же секрет его состояния был скрыт от них. В течение пяти последних месяцев он мученически страдал, словно узник от своих адских тиранических чувств, которые почти что погубили его.

Отец сделал ему знак присесть, и Камаль уселся на краешек дивана, вежливо глядя на отца. Тут он заметил, что мать сидит рядом с гардеробом и занята раскладыванием и починкой одежды. Отец же бросил журнал между собой и сыном и с притворным спокойствием сказал:

– Тебе принадлежит статья в этом журнале, не так ли?

Обложка журнала попалась на глаза Камалю, и он в замешательстве посмотрел на него. Взгляд его указывал на то, что он совсем не ожидал такого сюрприза… Откуда у отца этот новый интерес к литературным журналам?!.. Он уже когда-то публиковал в «Ас-Сабахе» свои размышления о прозе и рифмованной прозе, в которых были невинные философские суждения и эмоциональные стенания. Он был всецело уверен, что отец не в курсе об этом. Во всей семье это было известно одному Ясину, которому он сам прочитал свою статью, и тот молча слушал её, а потом прокомментировал так: «Это плод моего изначального руководства над тобой. Я научил тебя поэзии и историям. Прекрасно, профессор, это глубокая философия, но откуда ты достал её?» Или дразнил его: «Кто те красавицы, что вдохновили тебя на эту деликатную жалобу? Однажды ты, профессор, узнаешь, что с ними помогает только один метод – битьё башмаками».

Однако сейчас ему стало известно, что отец прочитал самую опасную вещь из тех, что он написал: ту самую статью, что разожгла в его груди адскую борьбу, когда он думал над ней. Разум его почти сгорел в этом горне. Но как же так случилось? И есть ли тому иное объяснение, кроме того, что друзья отца – сторонника «Вафда» – стремились скупить все газеты и журналы, так или иначе связанные со своей партией? И мог ли он надеяться выйти целым и невредимым из этой трудной ситуации? Он поднял глаза от журнала и тоном, по которому нельзя было различить его волнение, сказал:

– Да, так. Мне пришла в голову идея написать на тему, которая поддержит полученные мной знания и поощрит меня продолжить занятия…

С притворным спокойствием отец промолвил:

– В этом нет ничего дурного. Написание статей в газеты было и остаётся средством завоевания признания и положения среди великих мира сего. Но тема, на которую пишет автор, это важный момент. Чего ты хотел сказать этой статьёй? Прочитай и разъясни мне её. Мне было неясно, что ты имеешь в виду…

«Какое несчастье! Эта статья не для широкой публики, и уж точно не для отца!»

– Это длинная статья, папа. Разве вы не читали? Я разъясняю в ней научную теорию…

Отец поглядел на него пристальным сверлящим взглядом. «Так значит, вот что они сегодня зовут наукой?.. Проклятье Господне тогда и на науку, и на всех учёных…»

– Что ты говоришь об этой теории? Моё внимание привлекли странные выражения, утверждающие, что человек – потомок животных. Это так?

Ещё вчера Камаль вёл отчаянную борьбу с собственной душой и вероубеждениями, которая утомила и тело, и дух его, а теперь предстоит бороться с отцом. В первом же бою он был измучен, словно от лихорадки… А в этом поединке он дрожит от страха. Господь может отстрочить своё наказание, но зато его отцу свойственно приводить наказание в исполнение тотчас, не медля…

– Это утверждает теория!

Отец повысил голос и возбуждённо спросил:

– И что же говорит эта научная теория об Адаме, отце всего человечества, которого создал Господь из глины, вдохнув в него от духа своего?!

Уже давно Камаль терзался тем же вопросом, пугаясь его точно так же, как и отца. Он не смыкал глаз той ночью до самого утра, ворочаясь в постели и спрашивая себя об Адаме, Творце и Коране, и десятки раз говорил: «Или Коран полностью правда, или это не Коран».

«Ты винишь меня потому, что не знаешь, сколько я выстрадал. Если бы я не выдержал всех тех мук, не привык к ним, то смерть забрала бы меня ещё той ночью».

Он тихим голосом ответил:

– Дарвин является автором этой теории, и он не говорит ничего о нашем господине Адаме…

Отец гневно воскликнул:

– Тогда этот Дарвин безбожник, попавший в ловушку шайтана. Если бы человек происходил от обезьяны или другого животного, то Адам не был бы праотцом людей… Это самое что ни на есть безбожие, дерзкая и безобразная нападка на величие Господа!! Я знаю коптов и евреев с базара ювелиров, и все они верят в Адама. Все религии верят в Адама. К какой вере принадлежит этот Дарвин?! Он безбожник и слова его – кощунственны, а передача его теории – это безрассудство. Скажи мне, он один из твоих преподавателей в колледже?

Это вызвало бы у Камаля смех, если бы в сердце его ещё оставалось место для смеха. Но оно было переполнено страданиями, любовным разочарованием, болью сомнения и предсмертной агонией веры. Его сжигало страшное столкновение между верой и наукой. Как может разумный человек отречься от науки? Камаль скромно пояснил:

– Дарвин – это английский учёный. Он уже давно умер…

Тут мать дрожащим голосом произнесла:

– Будут прокляты все эти англичане…

Камаль и его отец быстро повернулись к ней, и заметили, что она отложила в сторону своё шитьё и иголку и следила за их разговором. Но так же быстро они оставили её в покое. Отец снова спросил:

– Скажи мне, в вашем колледже преподают эту теорию?

Камаль тут же ухватился за эту нить спасения, что так неожиданно кинули ему, и скрываясь за ложью, он произнёс:

– Да…

– Странное дело! И ты будешь потом преподавать её своим ученикам?!

– Нет, я буду преподавать литературу, которая никак не связана с научными теориями…

Ахмад ударил рукой об руку; в этот момент ему захотелось распоряжаться наукой в той же мере, что и собственной семьёй. Он яростно воскликнул:

– Тогда зачем её преподают вам?! Неужели их цель – поселить в ваших сердцах безбожие?

Содрогающимся голосом Камаль ответил:

– Упаси Боже, если это как-то повлияет на наши религиозные убеждения…

Отец с подозрением сверлил его глазами, и наконец промолвил:

– Но твоя статья распространяет безбожие!

Камаль смущённо сказал:

– Да простит меня Аллах. Я просто объясняю эту теорию, чтобы читатель с ней познакомился, но не верил в неё. Едва ли мнение атеиста повлияет на сердце верующего…

– Ты не нашёл другой темы, на которую писать, кроме этой преступной теории?

Почему он написал свою статью? Он долго колебался, прежде чем послать её в журнал, как будто хотел известить людей о кончине своих религиозных убеждений. Его вера была непоколебима все эти два последних года перед бурями сомнений, которые породили Абу Ала Аль-Маари и Омар Хайям, но пала под натиском железной хватки науки, которая стала роковой.

«Но я, по крайней мере, не безбожник, я по-прежнему верую в Аллаха. А вот вера..? Где же вера? Она исчезла! Как исчезла и голова Хусейна, как исчезла Аида, как исчезла моя уверенность в себе!..»

Камаль грустно произнёс:

– Я, наверное, ошибся. Но моё оправдание в том, что я изучаю эту теорию…

– Это не оправдание. Ты должен исправить свою ошибку…

Какой добрый человек его отец! Он жаждет заставить Камаля выступить против науки ради защиты мифа. Да, Камаль и впрямь много страдал, но он больше никогда не согласится вновь раскрыть своё сердце всем этим мифам и суевериям, после того как очистил его от них. Хватит уже мучений и обмана.

«С этих пор я больше никогда не поддамся иллюзиям. Свет – это свет, наш отец – Адам! Он не отец мне, пусть лучше моим предком будет обезьяна, если так угодно истине, это лучше, чем быть одним из бесчисленных потомков Адама. Если бы я действительно происходил от этого пророка, то надо мной не посмеялись бы так!..»

– Как я могу исправить ошибку?

Отец вспыльчиво, но в то же время просто ответил:

– Есть бесспорная реальность: Аллах сотворил Адама из земли, и Адам это прародитель человечества. Это упомянуто в Коране, и ты должен лишь пояснить, в чём состоят наиболее серьёзные ошибки этой теории, это для тебя несложно. Иначе какой толк от твоего образования?

Тут до них донёсся голос матери:

– Что может быть проще, чем разъяснить ошибку, что противоречит словам Милосердного Господа? Скажи этому англичанину-атеисту, что Аллах говорит в своей великой книге: Адам – отец всех людей. Твой дед был благословен, он знал книгу Аллаха. И ты должен пойти его путём. Мне так отрадно, что ты стремишься стать учёным, как и он…

На лице отца промелькнуло недовольство, он упрекнул её:

– Да что ты понимаешь в книге Аллаха или в науке? Оставь в покое его деда и занимайся тем, что делаешь…

Она застенчиво сказала:

– Господин мой, я только лишь хотела, чтобы он стал таким же, как его дед – одним из учёных, что освещают этот мир светом Божьим…

Мужчина яростно закричал:

– А он вот начал распространять мрак…

Женщина в испуге ответила:

– Упаси Боже от этого, господин мой. Может быть, вы не поняли…

Ахмад жёстко посмотрел на неё. Он ослабил хватку в обращении с ними, и каков был результат? Камаль распространяет теорию о том, что человек произошёл от обезьяны, а его мать спорит с ним и говорит, что он не понял.

Он закричал на неё:

– Дай мне говорить, не перебивай и не вмешивайся в то, что не понимаешь. Займись своим делом, да поразит тебя Аллах…

Обернувшись затем к Камалю с мрачным лицом, он сказал:

– Скажи мне, ты сделаешь то, что я тебе говорил?

«Дома у тебя есть цензор, поражающий свободную мысль настолько, что в мире не найти ему равных. Но ты боишься его столько же, сколь и любишь, и твоё сердце никогда не позволит себе причинить ему вред. Проглоти эту боль, ты ведь выбрал для себя жизнь борьбы…»

– Как я могу отреагировать на эту теорию? Если я ограничу свои рассуждения тем, что приведу ссылку на Коран, то в этом не будет ничего нового, ведь любой знает, о чём я говорю и верит в то же самое. Но с научной точки зрения мои рассуждения предназначены для специалистов-учёных в этой области…

– А зачем ты пишешь о том, что тебя не касается?

Серьёзное возражение по сути, но к сожалению, он не мог найти в себе смелости признаться отцу, что верил в эту теорию как в научную истину, и поэтому он не мог рассчитывать на то, чтобы создать общую философию бытия, выходящую за рамки науки. Отец же воспринял его молчание признанием ошибки, отчего его грусть и злоба лишь удвоились. Введение в заблуждение в такой области грозило серьёзными последствиями, и над этим у Ахмада не было никакой власти. Он почувствовал, что перед этим потерянным юношей руки его были связаны, как до того было с Ясином, когда тот ускользнул от его наставлений. Неужели и с ним произойдёт то же, что случилось с другими отцами в это странное время?!.. До него доходили невероятные новости, чуть ли не мифы, о «сегодняшних» молодых людях. Некоторые ученики увлеклись курением, другие издеваются над достоинством учителей, а третьи вообще взбунтовались против своих отцов. Его собственное достоинство не унижено, но какой результат дала долгая история его решительности и суровости? Ясин падает всё ниже и уже почти пропал. Камаль спорит, препирается и пытается ускользнуть из его рук.

– Выслушай меня внимательно. Я не хочу быть с тобой грубым, так как ты вежлив и послушен. Что же касается нашей темы, то у меня есть лишь совет для тебя. Ты должен помнить, что никто из тех, кто поступал наперекор моим советам, не был благополучен…

После недолгой паузы он продолжил:

– Вот Ясин как раз пример того, о чём я говорю. Я давно советовал также и твоему покойному брату не бросаться в собственную погибель. И если бы он был сейчас жив, то был бы выдающимся человеком.

Тут мать голосом, похожим больше на стон, откликнулась:

– Англичане убили его. Они либо убивают, либо распространяют безбожие!

Отец продолжал:

– Если ты обнаружишь что-то противоречащее религии в своих уроках и будешь вынужден заучивать это наизусть, чтобы преуспеть на экзамене, не верь этому, и не публикуй в газетах, а не то – понесёшь за это ответственность. Пусть твоя позиция в отношении науки этих англичан будет такой же, как наша позиция в отношении их оккупации: непризнание законности их власти над нами, даже с помощью тирании…

Застенчивый и мягкий голос матери снова вмешался:

– И посвяти свою жизнь после этого разоблачению лживости этой науки и распространению света Божьего…

Отец закричал на неё:

– Я сказал, что в твоём мнении нет никакой нужды!

Она вернулась к своей работе, а Ахмад угрожающе поглядел на неё, пока не убедился в том, что она замолчала, затем повернулся к Камалю и спросил:

– Понял?

Тоном, внушающим уверенность, Камаль ответил:

– Разумеется.

Теперь, если он хотел что-то написать, то должен был публиковаться в еженедельнике «Ас-Сийаса», куда не могла дотянуться рука вафдистов, вроде его отца. Что же касается его матери, он пообещал ей в тайне посвятить свою жизнь распространению света Господнего. Не это ли свет истины? Да. Освободившись от религии, он будет ближе к Аллаху, чем тогда, когда у него была вера. Что есть истинная религия, если не наука? Это был ключ к тайнам бытия и его величия. Если бы пророки были посланы сегодня, своим посланием к людям они выбрали бы науку. И именно так он сам просыпался от сна мифов, чтобы предстать перед неприкрытой истиной, оставляя за собой эту бурю, – в которой невежество боролось не на жизнь, а на смерть. Эта борьба служила водоразделом между суеверным прошлым и светлым будущим. Так перед ним откроется путь, ведущий к Богу, путь знаний, добра и красоты. Он же попрощается с прошлым с его обманчивыми мечтами, несбывшимися надеждами и чрезмерными страданиями…

34

Подходя к особняку семейства Шаддад, он принялся с огромным вниманием и интересом разглядывать всё, что попадалось ему на глаза. Когда он оказался у входа, то принялся разглядывать всё вокруг с ещё большим вниманием и интересом. Он верил, что это будет его последним визитом в этот дом, к его обитателям и своим воспоминаниям, да и как могло быть иначе, когда Хусейн в конце концов вырвал у отца согласие на своё путешествие во Францию? Он всматривался во все глаза и с обострёнными чувствами в ту боковую тропинку, ведущую в сад, в окно, выходящее на улицу, откуда её изящная тонкая фигурка глядела на него нежным взглядом, не означающим ровным счётом ничего, как взгляд далёких звёзд. Это ласковое приветствие не было адресовано никому конкретно, как и трель соловья, увлечённого собственной радостью и не обращающего внимание ни на кого. Затем он бросил взгляд на сад, простиравшийся между задней частью дома и широкой стеной, граничащей с пустыней. Между тем и другим были лишь лозы жасмина, кучка пальм и розовые кусты. И наконец, внушительного вида беседка, под сенью которой он испытал опьянение любовью и дружбой. Тут он вспомнил английскую поговорку, что говорила: «Не клади все яйца в одну корзину», и грустно улыбнулся. Хотя он и знал её с давних времён, но не извлёк из неё пользу, и по своей небрежности, а может глупости или роковому стечению обстоятельств отдал всё своё сердце этому дому: часть его – любви, а другую часть – дружбе. И потерял и любовь, и вот теперь ещё и друга, который решил складывать чемоданы, готовясь к поездке. Завтра он не найдёт ни любимой, ни друга. Как он мог утешиться от этой потери, что отпечаталась в его груди и приклеилась к сердцу? Это место стало для него привычным и милым: и дом, и сад, и даже пустыня, как в целом, так и в деталях, и имена Аида и Хусейн Шаддад точно так же впечатались в его память. Как он мог лишить себя этого зрелища или довольствоваться тем, чтобы видеть издалека, подобно прочим прохожим? Он настолько был увлечён этим домом, что однажды даже назвал себя в шутку идолопоклонником!..

Хусейн Шаддад и Исмаил Латиф сидели на стульях друг напротив друга перед столиком, на котором стоял традиционный графин и три стакана. Как и каждое лето, они по своему обычаю были одеты в рубашки с расстёгнутым воротом и белые фланелевые брюки. Камаль поглядел на их контрастирующие лица: у Хусейна было прекрасное светлое лицо, а у Исмаила лицо с резкими чертами и напористым взглядом. Он в своём белом костюме, притронувшись к феске, с которой свешивалась кисточка, подошёл к ним. Они пожали друг другу руки, затем Камаль сел, повернувшись спиной к дому – дому, который прежде повернулся спиной к нему!.. Исмаил тут же обратился к Камалю, многозначительно засмеявшись:

– С этих пор мы обязаны искать новое место для встреч…

На губах Камаля появилась тусклая улыбка. До чего счастлив и доволен Исмаил своим сарказмом, не знавшим боли. У Камаля только и остались, что он, да ещё Фуад Аль-Хамзави – друзья, что составляли компанию его сердцу, но не сливались с ним в унисон. Он стремился к ним, убегая от одиночества. Ничего не оставалось, как смириться с тем, что ему уготовано.

– Мы будем встречаться в кофейнях или на улице, раз Хусейн решил оставить нас…

Хусейн с сожалением покачал головой. То было сожаление человека, который добился столь дорогой, желанной цели и пытается угодить друзьям, выражая грусть расставания, которая на самом деле мало что значила для него. Он сказал:

– Я покину Египет, но в моём сердце тоска от разлуки с вами. Дружба это священное чувство, которым я дорожу до глубины души. Друг – это партнёр, отражающий нас самих, он – отголосок твоих эмоций и мыслей. Неважно, что мы во многом различны, поскольку по сути мы схожи. Я никогда не забуду эту дружбу, и мы будем продолжать писать друг другу письма, пока снова не встретимся…

Красивые слова это утешение для раненого покинутого сердца. Разве он недостаточно уже страдал от рук его сестры?

«Значит вот как ты меня бросишь одного, без единого настоящего друга. А завтра покинутого тобой друга убьёт насмешливая жажда духовного общения». Камаль мрачно спросил:

– Когда мы встретимся снова?… Я ещё не забыл твоего горячего стремления всё время путешествовать. Но кто мне гарантирует, что ты не уедешь навсегда?

Исмаил, также уверенный в его словах, согласился:

– Моё сердце подсказывает мне, что птичка не вернётся в клетку…

Хусейн отрывисто засмеялся, хоть смех его и был украшен радостью:

– Я добился согласия отца на свою поездку только после того, как пообещал ему, что продолжу свою учёбу на юриста. Однако я не знаю, насколько долго смогу выполнять своё обещание. Между мной и правом нет особой привязанности. Более того: мне кажется, что я не смогу вытерпеть систематической учёбы. Я хочу изучать только то, что мне нравится. Моё сердце разрывается между различными дисциплинами, которые ни один колледж не может объять воедино, как я уже неоднократно говорил. Я хочу посещать лекции по философии искусства, а также по поэзии и прозе, исследовать музеи и посещать музыкальные выступления, влюбляться и развлекаться. Какой вуз включает все эти возможности?! Есть к тому же ещё один факт, и вы оба о нём знаете: я предпочитаю слушать, а не читать, чтобы мне объяснял кто-то другой, чтобы я мог ему внимать. Тогда я направлю свои чувства и осведомлённый ум к склону холмов, берегам морей, в бары, кафе, танцевальные залы, и вам будет отправляться серия отчётов от меня об этих уникальных опытах!

Он словно описывает им рай, в который сам Камаль утратил веру!.. Но этот рай был отрицательным, берущим и не дающим взамен. Он же сам стремился к другому идеалу. Что до Хусейна, то он вряд ли он будет когда-либо скучать по своему старому жилищу, если его уже захватила эта зажиточная жизнь в розовом свете. Исмаил тоже выразил некоторые мысли Камаля, когда сказал Хусейну:

– Ты не вернёшься к нам. Прощай, Хусейн! У нас примерно одна мечта. Отложи в сторону философию искусства, музеи, музыку, поэзию и склоны холмов…, и так далее, и тогда мы могли бы быть единой личностью!.. Напомню тебе в последний раз, что ты больше никогда к нам не вернёшься…

Камаль удивлённо посмотрел на Хусейна, словно спрашивая его мнения о том, что только что сказал Исмаил, и он ответил:

– Нет, я часто буду возвращаться. Египет будет в моём обширном маршруте, чтобы я мог увидеться с семьёй и друзьями, – тут он обратился к Камалю. – Я с нетерпением буду ждать, когда ты отправишься за границу, и начиная с этого момента почти что чувствую это!

Кто знает? Возможно, его ложь обернётся правдой, и он пересечёт эти дальние горизонты. Но как бы то ни было, сердце подсказывало ему, что Хусейн однажды всё-таки вернётся, и эта их глубокая дружба не иссякнет понапрасну. Его искреннее сердце верило в это, как верило и в то, что любовь не вырвана в нём с корнем, увы! Он умоляюще сказал:

– Путешествуй и делай всё, что тебе хочется, но потом возвращайся в Египет, чтобы сделать его своим домом. Ты можешь оставить его и отправиться в путь всякий раз, как захочешь попутешествовать.

Исмаил сказал «Аминь», согласившись с его мнением:

– Если ты и впрямь хороший человек, то согласишься с этим благородным решением, которое примиряет и твоё, и наши желания…

Склонив голову, словно убеждённый их словами, Хусейн сказал:

– Мои странствия в конце концов приведут меня к этому решению, я убеждён…

Слушая друга, Камаль пристально смотрел на него, особенно в его чёрные глаза, которые так напоминали глаза Аиды, и его жесты – нечто среднее между возвышенными и мягкими. Его тонкий дух был почти видимым, и Камаль мог его почувствовать. Если этот дорогой ему друг исчезнет, то что тогда останется от благодати дружбы и воспоминании о любви?.. Дружбы, через которую он познал платоническую привязанность и спокойное счастье, и любви к сестре Хусейна, которая вдохновила небесную радость и адские мучения?!..

Хусейн, обращаясь сначала к одному из них, потом у другому, сказал:

– Когда я вернусь в Египет, ты станешь бухгалтером в Министерстве финансов, а ты – учителем. И вполне вероятно, что я застану вас уже отцами!.. До чего это удивительно!

Исмаил засмеялся и спросил:

– Ты можешь представить, что мы будем чиновниками? Представь себе Камаля учителем! – тут он обратился к Камалю. – Ты должен хорошенько располнеть, прежде чем предстанешь перед учениками. Тебе предстоит встретиться с целым поколением бесов, по сравнению с которыми мы – ангелы. И ты обнаружишь, что несмотря на то, что ты упорный сторонник «Вафда», правительство вынудит тебя наказывать тех учеников, что проводят демонстрации в поддержку «Вафда»!.

Замечание Исмаила вывело его из потока мыслей, поглощавших его. Он спросил себя: как он может предстать перед учениками с такими выдающимися головой и носом?! И почувствовал горечь и обиду. Ему казалось – по аналогии с теми учителями, которых он знал в жизни, – что ему потребуется быть суровым в обхождении с учениками, чтобы защитить свою персону от их озорных выходок!.. Но он также спрашивал себя, сможет ли он быть таким же суровым к другим, как и к себе?.. Импровизируя, он сказал:

– Не думаю, что я до конца жизни буду учителем…

В глазах Хусейна промелькнул мечтательный взгляд, и он сказал:

– А, из педагогики в журналистику, я полагаю. Не так ли?

Камаль поймал себя на том, что задумался о будущем и снова вспомнил о той всеобъемлющей книге, которую так мечтал написать. Что же осталось от той первоначальной темы?.. Пророки больше не были пророками, рая и ада не существовало, а изучение человека было лишь главой в науке о животных. Тогда ему следует искать новую тему. Он снова сымпровизировал:

– О, если бы я смог когда-нибудь создать журнал для продвижения современной мысли!

Исмаил Латиф тоном наставника-проповедника заметил:

– Нет, политика – вот это ходовой товар. Посвяти идеям, если хочешь, колонку на последней странице. В стране есть достаточно место для нового сатирика-вафдиста…

Хусейн громко засмеялся:

– Мне не кажется, что наш друг положительно относится к политике. Достаточно и той жертвы, что принесла его семья для своей страны. А что касается мысли, то тут открыто широкое поле деятельности… – Затем он обратился к Камалю… – То, о чём ты говорил, возможно. Но твой атеистический бунт был внезапным скачком, которого я не ожидал…

До чего же осчастливило Камаля это новое определение, в котором он видел приветствие своему бунту и лесть своему самолюбию. Лицо его даже покраснело от этого. Он сказал:

– Как же замечательно, когда человек посвящает свою жизнь истине, добру и красоте!..

Исмаил три раза присвистнул, каждый раз вместе с новым качеством, упомянутым Камалем, а затем насмешливо заметил:

– Слушайте и повинуйтесь!

Хусейн же серьёзно сказал:

– А я как и ты! Но только я довольствуюсь знаниями и удовольствиями!

Искренним, пылким тоном Камаль произнёс:

– Эти вещи более возвышенны. Это борьба ради истины, и цель её – благо всего человечества, иначе в жизни нет смысла, по-моему…

Исмаил ударил рукой об руку – этот жест напомнил Камалю об отце – и сказал:

– Ну тогда просто обязательно, чтобы в жизни не было смысла! Как же ты страдал и томился, пока не освободился от оков религии!.. Я так никогда не утомлял себя, потому что религия никогда не интересовала меня. А как по-твоему, я прирождённый философ?! Мне достаточно и того, что я живу той жизнью, которая не нуждается в объяснении. Но я по природе своей достигаю того, чего ты – только путём упорной борьбы. Да простит меня Господь, но ты этого ещё не достиг, ведь ты по-прежнему, даже став атеистом, веришь в истину, добро и красоту и хочешь посвятить этому жизнь. Разве не к этому призывает религия?! Как же ты отрицаешь основу, но при этом веришь в её часть?

«Не обращай внимания на эту деликатную шутку. Только вот почему те ценности, в которые ты веришь, становятся объектом насмешки?! Представь, а если бы тебе пришлось делать выбор между Аидой и праведной возвышенной жизнью, то что бы ты выбрал?!.. Но Аида всегда предстаёт перед моими глазами как высший пример!..»

Вместо Камаля ответил Хусейн, ибо молчание затянулось:

– Верующий черпает свою любовь из религиозных ценностей, а свободный человек любит их ради них самих.

«Боже мой! Когда же я снова увижу тебя?..», подумал Камаль. Исмаил же засмеялся, что означало переход его мыслей на другую тему, и спросил Камаля:

– Скажи-ка мне, ты всё ещё молишься?.. И собираешься ли поститься в следующий Рамадан?

«Мои молитвы за неё были самыми приятными из молитв, а мои ночи в этом доме более счастливыми, чем ночи Рамадана…»

– Я больше не молюсь, и не буду поститься…

– И ты объявишь о том, что не постишься?

Он засмеялся:

– Нет…

– Ты предпочитаешь лицемерить?

Камаль обиделся:

– Нет необходимости причинять боль тем, кого я люблю…

Исмаил насмешливо спросил:

– Ты считаешь, что с таким мягким сердцем сможешь когда-нибудь противостоять обществу, которое это ненавидит?!

«А как же насчёт басни про „Калилу и Димну“?! – Эта великолепная идея прогнала все его обиды. – Боже мой, неужели я наткнулся на основную идею для книги, о чём я ещё и не задумывался?!»

– Обращение к читателям это одно, а обращение к родителям с заявлением о том, что ты бросил пост, это другое!

Исмаил заговорил с Хусейном, указав на Камаля:

– Вот тебе философ из семьи, в которой глубоко укоренилось невежество!