Текст книги "Каирская трилогия (ЛП)"

Автор книги: Нагиб Махфуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 78 (всего у книги 99 страниц)

7

«Как замечательно здесь сидеть… Хотя у меня не так уж много денег. С этого тёплого места видно как тех, кто уходит, так и тех, кто приходит… И с улицы Муски, и с… Атабы. И если бы не суровый январский мороз, этот женский угодник не скрывался бы за окнами кофейни, и несмотря на отвращение, покинул бы этот прекрасный уголок на противоположной стороне тротуара, являвшийся частью кофейни. Но когда-нибудь ведь придёт и весна…

Да, весна придёт, несмотря на то, что у меня не так много денег. Шестнадцать лет или даже больше, как ты застрял в этой должности на госслужбе седьмого класса. Лавка Аль-Хамзави продана за ничтожную сумму… Несмотря на то, что сдаваемый дом в Аль-Гурийе и большой, он приносит лишь несколько фунтов… А дом в Каср аш-Шаук это моё жильё и убежище. Если у Ридвана есть богатый дед, то у Каримы нет никого, кроме меня, главы семьи и повесы-любовника. К сожалению, у меня нет состояния».

Внезапно его растерянные глаза остановились на длинновязом худом парне с густыми усами и очками в золотой оправе: тот шёл, раскачиваясь в своём чёрном пальто со стороны Муски в направлении Атабы. Ясин улыбнулся и выпрямился, как будто собираясь встать, однако не покинул своего места. Если бы Камаль не спешил так, он подошёл бы к нему и пригласил присоединиться. Камаль был хорошим собеседником, когда Ясин чувствовал досаду. Камалю так и не пришла в голову идея жениться, несмотря на то, что ему было около тридцати.

«А ты сам не поторопился ли с женитьбой?.. и почему ты поспешил жениться во второй раз, не успев оправиться от первого удара?.. Но разве есть кто-то, кто не жалуется: женатый ли, холостой?.. Узбакийа была приятным местом для развлечений, вот только сегодня она в запустении, центр встреч для всяких подонков и отбросов общества. Всё, что осталось у тебя из мира удовольствий, так это наблюдение за перекрёстком, и преследование лёгкой добычи, самое лучшее – какая-нибудь служанка-египтянка, что работает в семье у иностранцев… В большинстве случаев такая бывает хорошо воспитанной и чистенькой. Но главным её преимуществом, бесспорно, является не самая высокая нравственность. Таких полно на овощном рынке, что на площади Аль-Азхар».

Ясин закончил пить свой кофе и сидел за закрытым окном, разглядывая перекрёсток и следя за каждой хорошенькой женщиной и запечатлевая их образы в глазах: и тех, что носили пальто, и тех, что были закутаны в традиционные накидки. Он наблюдал за ними и в целом и в деталях с неослабеваемым рвением. Иногда он так засиживался подолгу, часов до десяти вечера, а иногда только пил кофе, а затем быстро поднимался вслед за добычей, которая, как он чувствовал, окажется лёгкой и отзывчивой, словно он был торговцем подержанного товара. Однако в большинстве случаев он обходился только наблюдением, а иногда просто следовал за какой-нибудь красоткой без серьёзных намерений. Бывало и так, что он проявлял настоящую смелость и увязывался за какой-нибудь распутной служанкой или вдовой лет так за сорок, но это случалось с ним редко и при исключительно сильном желании, поскольку он был уже не тот Ясин, что прежде, и не потому только, что его доходы были обременены тяжким бременем, но и из-за своих сорока лет, что свалились на него без спроса и без приглашения, словно неожиданный гость.

«Какая страшная реальность – белый волос на моём виске! Я столько раз уже говорил парикмахеру сделать что-нибудь с ним, а тот отвечал, что седой волос это пустяк, но седина не замедлила появиться. Да пропади пропадом и седина, и парикмахер! Он посоветовал мне одну полезную краску, но я никогда не стану прибегать к этому! Мой отец к пятидесяти годам не имел ни одного седого волоса. И что я по сравнению с ним?! Дело не только в седине: он был молод и в сорок лет, и в пятьдесят. Но я!! Господи, я ведь не был ещё более неумеренным, чем отец. Дай покой своей голове и нагрузи работой сердце. Интересно, жизнь Гаруна Ар-Рашида была на самом деле такой, как повествуется в историях?.. И как сюда вписывается Зануба?! Брак с одной стороны – подлый обман, но сила его состоит в том, что ты сам пествуешь этот обман, пока жив. Страны прекратят своё существование и пройдут века, но судьба по-прежнему будет порождать женщину, занятую своим делом, и мужчину, серьёзно преследующим её. Молодость это одно проклятие, а зрелость это куча проклятий. Где же сердце найдёт свой покой, где?.. Самое худшее, что есть в этом мире, это то, что тебе придётся однажды спросить себя в полной растерянности: где же это я?!»

Он вышел из кофейни в половине десятого и не спеша пересёк улицу Атаба, направляясь по улице Мухаммада Али, затем вошёл в бар «Звезда» и поприветствовал в своей традиционной манере Хало, который стоял за барной стойкой. Тот поприветствовал его в ответ широкой улыбкой, обнажившей сломанные передние жёлтые зубы, и подбородком указал ему на комнату внутри, словно сообщая Ясину, что его уже ждут там друзья. Вдоль бара тянулся коридор, который заканчивался тремя смежными комнатами, в которых раздавался громкий смех. Ясин прошёл в самую последнюю, в которой имелось одно-единственное окно с железными решётками, что выходило на переулок Аль-Маварди. По углам стояло три стола, два из которых были пустыми, а третий окружали друзья, которые с восторгом приветствовали его, как делали каждый вечер. Ясин, несмотря на все свои жалобы, был самым младшим из них. Самым же старшим был холостяк-пенсионер, рядом с которым сидел старший клерк Министерства вакфов. Были тут также глава отдела кадров из университета и неработающий адвокат, который владел недвижимостью. Пристрастие к алкоголю было заметно по внешности: мутному взору и налившейся кровью либо чрезмерно бледной коже. Они собирались в баре между восемью и девятью вечера и покидали его лишь под утро, выпив худшие и самые крепкие виды алкоголя, зато и самые дешёвые. Однако Ясин не проводил в их компании всё время от начала до конца, разве что в редчайших случаях. Он оставался с ними два-три часа, как получалось, и по обыкновению старый холостяк встречал его такими словами:

– Добро пожаловать, хаджи Ясин…

Он упорно звал его хаджи в честь уважения к его благословенному кораническому имени. Что же касается адвоката, который был самым заядлым алкоголиком из всех, то он сказал:

– Вы задержались, герой, так что мы даже сказали себе, что вы наткнулись на женщину, что лишит нас вашей компании на всю ночь…

Старик холостяк прокомментировал слова адвоката философски:

– Двоих мужчин может разлучить лишь женщина!

Ясин, заняв место между ним и старшим клерком из Министерства вакфов, в шутку ответил:

– С этой стороны вам нечего бояться…

Поднося рюмку к губам, старый холостяк заметил:

– За исключением отдельных дьявольских моментов, когда меня может искусить четырнадцатилетняя девчонка…

Старший клерк сказал:

– Говорить это в январе – одно, а делать в феврале – совсем другое!

– Не понимаю, что вы имеете в виду такими холодными словами.

– И я тоже не понимаю!

Хало принёс Ясину рюмку и семена люпина. Взяв рюмку, Ясин сказал:

– Поглядите, какой в этом году январь.

Начальник отдела кадров произнёс:

– Аллах много чего создаёт. Январь принёс холод, но зато безвозвратно унёс Тауфика Насима!

Адвокат воскликнул:

– Спасите нас от этой политики! Мы ещё не напились, а политика у нас в качестве закуски, пока она не испортит весь эффект. Приглядите-ка другую тему…

Начальник отдела кадров сказал:

– Наша жизнь по сути – политика, и ничего больше…

– Вы заведующий отделом кадров шестого класса. Что у вас общего с политикой?

Тот вызывающе бросил:

– Я уже давно состою на госслужбе шестого класса, ещё со времён Саада Заглула!

Старый холостяк сказал:

– А у меня шестой класс со времён Мустафы Камиля. В дань уважения к нему я вышел на пенсию в этом классе… Послушайте, нам лучше напиться или спеть?

Ясин, который уже собирался опорожнить свою рюмку, сказал:

– Отец, сначала давайте напьёмся…

В своей жизни Ясин не имел удовольствия насладиться крепкой дружбой, однако на любом сборище – в кофейне или в баре – у него имелись приятели. Он быстро мог подружиться и ещё быстрее находил себе друзей. С тех пор, как нога его ступила в этот бар – а это было вслед за изменениями в его финансовом положении, – это место стало у него излюбленным для ночных посиделок с ними. Эти узы укрепились между ними, хотя вне стен бара он не встречал никого из них, и даже не стремился к тому. Их объединяло пристрастие к алкоголю и экономия средств. Всех превосходил в этом отношении начальник отдела кадров, у которого было множество домочадцев. Адвокат же приходил сюда в погоне за крепкими напитками, после того как чистый алкоголь больше не мог подействовать на него, и он пристрастился к этому бару. Ясин, выпив, начал болтать, бросившись в буйный водоворот, прокатившийся по всему этому месту и столкнувшись с каждым его углом. Из всей компании ему наиболее приятен был старый холостяк. Он никак не хотел перестать поддразнивать его, особенно всяческими намёками на секс. Старик предостерегал его не перегибать палку, напоминая ему о его семейных обязанностях. Но Ясин пренебрежительно и хвастливо отвечал: «Все в нашей семье для того и созданы: таков мой отец, а до того таким же был мой дед». Он повторил эту фразу и сейчас. Адвокат шутливо спросил его:

– А как же насчёт вашей матери?.. Она тоже была такой?

И они рассмеялись, а вместе с ними и Ясин, хотя сердце его погрузилось в пучину мук. Он переусердствовал с выпивкой, и несмотря на опьянение, ему показалось, что он валится с ног: ни это место было его местом, ни алкоголь – его алкоголем, ни день – его днём. «Всюду, куда бы я ни пошёл, меня высмеивают. Куда мне до отца? Нет большего несчастья для человека, чем когда ты становишься старше, а денег у тебя меньше. Но зато милость алкоголя велика: он разливается в тебе в виде приятной общительности и прекрасного утешения, когда каждая проблема кажется сущим пустяком. Скажи: „До чего же мне приятно!“ Утраченную недвижимость, как и прошедшую молодость уже не вернуть, однако алкоголь годится в качестве лучшего друга на всю жизнь. Я вскормлен им с юношеских лет, и теперь, когда я зрелый мужчина, он также веселит меня, а когда моя голова покроется сединой, то будет трястись от алкогольного экстаза. И потому независимо от страданий, моё сердце ликует. Завтра, когда Ридван станет взрослым мужчиной, а Карима – невестой, я подниму тосты за счастье на площади Аль-Атаба Аль-Хадра. До чего же мне приятно!»

Тут компания его собутыльников затянула песню «Какое унижение видит тот, кто пленён любовью», затем «Эй, соседка из долины». В комнате царила шумная атмосфера буйства и разгула. Люди из остальных комнат и коридора тоже подхватили песню, а затем наступила гнетущая тишина. Начальник отдела кадров принялся рассказывать об отставке Тауфика Насима и спросил о пакте, целью которого была защита Египта от угрозы со стороны Италии, скверной соседки, оккупировавшей Ливию. Но коллектив вместо того в один голос вновь запел: «Опусти занавеску рядом с нами… Даже самые лучшие соседи опорочат нас». Хотя старик пил и буянил больше всех, он был против такого бесцеремонного ответа и обвинил их в том, что они несут пустой вздор вместо подобающей делу серьёзности. Тогда они в один голос ответили ему: «Истинно ли твоё недовольство или это только шутка?» Здесь уже старик не мог не рассмеяться и сам безоговорочно присоединился к всеобщему хохоту.

Ясин покинул питейное заведение около полуночи, и к часу ночи прибыл наконец домой, в Каср аш-Шаук. По привычке каждую ночь он обходил все комнаты квартиры, будто совершал инспекционный обход. Он обнаружил Ридвана в комнате: тот всё ещё занимался учёбой. Юноша оторвался от учебника по праву, чтобы обменяться с отцом улыбкой. Их связывала глубокая любовь, как и уважение, что питал к отцу Ридван, несмотря на то, что ему было известно: отец возвращается в такой час исключительно подвыпивши. Ясин же премного восхищался красотой сына, а также его умом и усердием. Он видел в нём будущего прокурора, который повысит статус его самого, даст ему повод гордиться им и во многом станет его утешением. Он спросил Ридвана:

– Как твоя учёба?

И указал на себя, как бы говоря: «Если я тебе нужен, то я здесь». Ридван улыбнулся: улыбка была в его бархатных чёрных глазах, унаследованных от бабушки, Ханийи. Отец вновь заговорил:

– Тебя побеспокоит фонограф, если я включу его?

– Что до меня, то нет. Но в такой поздний час соседи уже спят.

Ясин вышел из комнаты, насмешливо сказав:

– Спокойного им сна!

Проходя мимо спальни детей, он обнаружил, что Карима погрузилась в сон на своей маленькой постели, тогда как постель Ридвана на противоположной стороне комнаты пустовала, ожидая, пока он освободится от своих занятий. Ему на миг пришла в голову идея разбудить её, чтобы пошутить, но он вспомнил, что если её разбудить в такой час, это выльется в ропот и недовольство, и отказался от своей затеи, направившись в собственную комнату. Самыми прекрасными вечерами в этом доме, по правде говоря, были вечера в канун пятницы, священного для всех выходного. Когда он возвращался домой в четверг вечером, сколько бы ни было времени на часах, он, не колеблясь, звал Ридвана посидеть вместе с ним в гостиной, а затем уже просыпались от послеобеденного сна Зануба и Карима. Он включал фонограф и заводил с ними разговор, шутил почти до самого утра. Он любил свою семью, и особенно Ридвана. Да, правда, что он не утруждал себя – или, точнее, у него не было времени – чтобы следить за их воспитанием и направлять его в нужное русло, переложив это дело на плечи Занубы и её врождённой мудрости!

Как бы там ни было, он ни на миг не мог вынести даже самой мысли о том, чтобы играть ту же суровую роль в обращении с ними, что играл его собственный отец. Ему глубоко претила мысль о том, чтобы вызывать у Ридвана страх и трепет, который сам он испытывал к отцу!.. На самом деле он и не мог сделать этого, даже если бы захотел. И когда он собирал их всех вместе подле себя ближе к полуночи, то выражал им свою привязанность без всяких ограничений, разгорячённый и алкоголем, и любовью. Он шутил с ними и беседовал, и возможно, даже рассказывал им анекдоты о пьяницах, с которыми сталкивался в баре, не обращая внимания на их воздействие на неокрепшие ещё души и пренебрегая протестами Занубы, всячески намекавшей ему на это. Казалось, он забывал самоё себя и проявлял все заложенные в нём качества без какой-либо оглядки на других или осторожности.

Он обнаружил, что Зануба спала – по своему обыкновению – только наполовину. Так было всегда. Ещё не войдя в комнату, он услышал её храп, и когда достиг середины спальни, она зашевелилась и открыла глаза, и своим насмешливым тоном произнесла: «Хвала Аллаху за твоё благополучное прибытие». Затем она встала, чтобы помочь ему раздеться и сложить одежду. Когда её лицо не было накрашено, она казалась даже старше своих лет. Он часто думал о том, что она сравнялась с ним по возрасту. Но она стала ему подругой жизни, и её корни переплелись с его корнями. Этой в прошлом музыкантше, в отличие от его прежних жён, сопутствовал успех: она вышла за него замуж и жила с ним все эти годы, заложив прочные основы его семейной жизни. Да, поначалу этому предшествовали ссоры и крики, но она всегда показывала ему, насколько стремится к семейной жизни с ним. С годами, когда она стала матерью и перенесла утрату своего первого ребёнка, так что у неё осталась одна Карима, она лишь удвоила свои усилия по укреплению семьи, особенно после того, как столкнулась с увяданием красоты и преждевременно давшим знать о себе возрастом. Дни научили её украшать себя терпением и примирением. Она в полном смысле этого слова научилась быть «дамой». Она пошла на такую крайность, как перестала выставлять себя напоказ вне стен дома, так что в конце концов заслужила уважение и на Байн аль-Касрайн, и в Суккарийе, да ещё какое! Одним из замечательных решений её было то, что она заставила себя обращаться с Ридваном точно так же, как и с Каримой, выказывая ему точно такую же огромную нежность и любовь, несмотря на то, что она не чувствовала к нему любви, особенно после того, как потеряла своего единственного сына, рождённого от Ясина. Несмотря на столь разительные перемены, она очень заботилась о красивой одежде, элегантности и чистоте.

Ясин с улыбкой наблюдал за ней, пока она укладывала волосы перед зеркалом. И хотя время от времени она надоедала ему настолько, что вызывала раздражение, он чувствовал, что и впрямь она стала драгоценной частью его жизни, той, без которой он не мог обойтись. Она принесла шаль и закуталась в неё, дрожа от холода, и пожаловалась:

– До чего же холодно!.. И как тебе не жаль себя – проводишь ночи в баре вдали от дома зимой?!

Он насмешливо произнёс:

– Алкоголь меняет времена года местами, насколько тебе известно. Зачем ты утруждаешь себя, просыпаясь в такой час?

Она глубоко вздохнула:

– И дела твои, и слова утомляют!

В своём длинном джильбабе он казался дирижаблем. Проведя рукой по животу, он с удовлетворением посмотрел на жену, и его чёрные глаза сверкнули. Затем он внезапно засмеялся и сказал:

– Эх, если бы ты только видела, как я обменивался приветствием с офицерами! Офицеры, что патрулировали в самом конце ночи, стали моими дорогими друзьями!

Вдохнув, она пробормотала:

– Как я рада!

8

Когда Ридван, сына Ясина, шёл неспешными шагами в Аль-Гурийю, внешностью своей он привлекал немалое внимание. Ему было семнадцать лет, и отличали его чёрные бархатные глаза, средний рост с небольшой склонностью к полноте, элегантность, да такая, что можно было счесть это щегольством, и розовая кожа, которой он был обязан семейству Иффат. Он источал блеск и свет, а в жестах его проглядывало кокетство человека, для которого собственная красота не секрет. Когда он проходил мимо Суккарийи, то направил взгляд на эту улицу с улыбкой, тотчас же вспомнив о тёте и двоюродных братьях: Абдуль Муниме и Ахмаде. Когда они пришли ему на память, то не вызвали даже вялой симпатии, ведь, по правде говоря, он ни разу не находил никаких стимулов взять любого из своих родных в друзья в истинном смысле этого слова.

Он поспешно прошёл через ворота Аль-Мутавалли, затем свернул в Ад-Дарб Аль-Ахмар, пока не подошёл к воротам старого дома, постучав в которые, принялся ждать. Ему открыл Хилми Иззат, его старый друг детства и теперешний однокурсник на юридическом факультете, а также и соперник – как было очевидно – в вопросах внешности. Лицо Хилми просияло при виде Ридвана. Оба юноши обнялись и обменялись поцелуем в щёку, как было у них заведено при встрече. Вместе они поднялись вверх по лестнице. По дороге Хилми отметил галстук друга и его сочетаемость по цвету с рубашкой и носками. Они оба были примерами элегантности и хорошего вкуса, не говоря о большом внимании к своей одежде и моде, впрочем, как и к политике и изучению права. Они прошли в большую комнату с высоким потолком. Наличие кровати и письменного стола указывало на то, что она была предназначена и для сна, и для учёбы. По правде говоря, оба друга часто оставались здесь по вечерам, чтобы готовить уроки, а затем ложились спать рядышком на большой кровати с чёрными ножками и москитной сеткой. Ночёвки Ридвана за пределами дома не были чем-то новым. Он с детства привык к тому, что его звали в разные дома провести там несколько дней, вроде дома деда Мухаммада Иффата в Гамалийе или дома матери в Аль-Мунире, у которой больше не было детей, кроме него, несмотря на брак с Мухаммадом Хасаном. Из-за этого, а также из-за безразличия его отца и скрытого одобрения мачехи-Занубы всего, что даже ненадолго удерживало его подальше от её дома, его ночёвки в доме у друга на время подготовки к сессии не вызывали никаких возражений. Позже это вошло в привычку, и уже никто не обращал на это внимания.

Примерно в такой же атмосфере равнодушия вырос и Хилми Иззат. Его отец – офицер полиции – скончался десять лет назад. За это время все его шесть сестёр вышли замуж, и он жил со своей престарелой матерью. Поначалу ей было нелегко контролировать его, и вскоре он сам уже руководил всем домом. Вдова жила на небольшую пенсию, оставшуюся от мужа, и на те средства, что получала, сдавая внаём первый этаж старинного дома. Со времени кончины отца семья не знала лёгкой жизни, однако Хилми смог продолжить учёбу в школе, пока не поступил на юридический факультет, соблюдая всё это время требуемые самой жизнью приличия. Ни одна радость не могла затмить для Хилми радости видеть друга. Ему приятно было проводить с ним время и в работе, и на отдыхе. Поэтому его присутствие дарило ему энтузиазм и бодрость. Он усадил его на диван рядом с дверью машрабийи, и сам сел около него, задумавшись над тем, какую выбрать тему для разговора, ведь было так много разных тем. Но в глазах Ридвана был скорбный взгляд, который охладил пыл Хилми. Он вопросительно поглядел на него, строя догадки, что за ним кроется, и пробормотал:

– Ты навещал свою мать? Держу пари, что ты идёшь оттуда…

Ридван понял, что тот догадался по выражению его лица, и в глазах его заблестели огоньки раздражения. Он кивнул головой в знак согласия, но промолчал. Хилми спросил:

– И как она поживает?

– Отлично…

Затем он глубоко вздохнул:

– Но только этот тип, Мухаммад Хасан!! Ты не знаешь даже, что значит иметь отчима-мужа твоей матери, который тебе не отец!

Хилми утешительно сказал:

– Такое часто случается. Тут нет ничего зазорного. Да и потом, это такое давнее дело!

Ридван сердито закричал:

– Нет, нет, нет! Он постоянно сидит дома и покидает его, лишь когда отправляется в своё министерство. На этот раз я хотел навестить её, когда она одна, а ему захотелось сыграть роль отца и наставника. Долой его ко всем чертям! При любой возможности он напоминает мне, что он начальник архивного отдела в министерстве, и не колеблясь критикует поведение моего отца на работе. Но я, со своей стороны, не обхожу это молчанием…

Он молчал минуту, чтобы охладить свои эмоции, затем продолжил:

– Моя мать дура, что согласилась выйти замуж за этого человека. Разве не было бы лучше, если бы она вернулась к отцу?

Хилми было хорошо известно о пресловутом поведении Ясина, и он с улыбкой произнёс:

– Сколько же я оплакивал то, что принесла мне страсть!

Упрямо махнув рукой, Ридван сказал:

– Ну и что с того? Вкус женщин это страшная тайна, а что ещё хуже – что она, кажется, вполне всем довольна!

– Не давай шанса тому, что расстраивает тебя…

Ридван грустно сказал:

– Как странно, большая часть моей жизни прошла в несчастье. Я ненавижу мужа своей матери и не люблю жену своего отца. Атмосфера заряжена отвращением и ненавистью. Мой отец – как и мать – сделали плохой выбор. Но что могу сделать я?! Жена моего отца хорошо со мной обращается, но не думаю, что она любит меня. До чего же мерзкая эта жизнь!

Пожилой слуга принёс им чай, и у Ридвана потекли слюни, ибо ему пришлось пережить по дороге сюда жестокость февральских ветров. Пока они размешивали сахар, воцарилось молчание.

Выражение лица Ридвана изменилось, что предвещало об окончании грустной истории. Хилми обрадовался этому и с облегчением произнёс:

– Я привык учить уроки вместе с тобой, даже и не знаю, как буду делать это один…

Ридван улыбнулся в ответ на это нежное замечание друга, но тут внезапно спросил:

– А тебе известно об изданном указе о формировании делегации на переговорах?

– Да, но многие устраивают шумиху в атмосфере, окружающей эти переговоры, питая пессимизм в их отношении. Создаётся впечатление, что Италия, которая угрожает нашим границам, и есть истинный стержень, вокруг которого вертятся переговоры, а англичане, со своей стороны, угрожают нам в случае провала в достижении соглашения!

– Ещё не остыла кровь мучеников, как нам опять предстоит проливать новую кровь!

Хилми покачал головой и сказал:

– Говорят, что резня остановилась и начались переговоры. А что ты думаешь?

– В любом случае, «Вафду» принадлежит подавляющее большинство в переговорной команде. Представь себе, я спросил Мухаммада Хасана, мужа своей матери, о его мнении об этой ситуации, и он язвительно ответил мне: «Ты и впрямь питаешь иллюзии, что англичане могут уйти из Египта?!» Вот за какого человека моя мать согласилась выйти замуж!

Хилми Иззат громко засмеялся и сказал:

– А мнение твоего отца чем-то отличается?

– Мой отец ненавидит англичан, и с него довольно и этого.

– Он ненавидит их от всего сердца?

– Нет ничего, что бы мой отец ненавидел или любил от всего сердца!

– Тогда я спрошу тебя о том, каково твоё мнение. Ты уверен?

– Почему нет? До каких пор эта ситуация так и будет оставаться в подвешенном состоянии? Пятьдесят четыре года оккупации, ох! Не один я такой несчастный!

Хилми Иззат отпил последний глоток чая из своего стакана и с улыбкой сказал:

– Мне кажется, что ты говорил со мной с тем же пылом, когда он посмотрел на тебя!

– Кто?

На губах Хилми Иззата показалась странная улыбка:

– Всякий раз, как на тебя находит воодушевление, твоё лицо краснеет и становится ещё красивее. Я видел тебя в один из таких счастливых моментов, когда ты разговаривал со мной в тот день, когда делегация студентов направилась в дом наций, призывая к единству и коалиции. Ты разве не помнишь тот день?

Ридван спросил его с интересом, который не пытался скрыть:

– Да. Но кто это?

– Абдуррахим-паша Иса!

Ридван ненадолго задумался, затем пробормотал:

– Я однажды видел его издалека…

– А вот он видел тебя тогда впервые.

На лице Ридвана появился вопросительный взгляд. Хилми продолжил:

– И когда он встретился со мной после твоего ухода, то спросил о тебе и попросил привести тебя к нему при первой же возможности!

Ридван улыбнулся и сказал:

– Ну выкладывай уже всё, что у тебя есть.

– Похлопав друга по плечу, Хилми сказал:

– Он позвал меня и со своей привычной живостью – кстати, он действительно очень живой и подвижный – спросил: «Что это за красавец разговаривал с тобой?» И я ответил ему, что это мой однокурсник с юридического факультета, а также старинный приятель, его зовут так-то и так-то. И он с интересом спросил меня также: «И когда ты представишь его мне?» Я, в свою очередь, спросил его, прикинувшись, что не понимаю, что он имеет в виду: «А зачем, господин паша?» И он разразился гневными речами – иногда живость доводит его до такого состояния – «Чтобы преподать ему урок по религии, конечно, сукин ты сын!» И я засмеялся в свою очередь, пока он не прикрыл мой рот своей рукой…

На миг наступила пауза, когда они могли слышать, как снаружи завывает ветер. Донёсся звук ударившейся о стену створки окна. Затем Ридван спросил:

– Я много о нём слышал. Он и впрямь такой, как о нём говорят?

– И даже более того…

– Но он же старик!

Лицо Хилми Иззата беззвучно смеялось:

– Это совсем не важно. Он высокопоставленный человек, изысканный, обладающий влиянием. Вероятно, в старости он даже более полезен, чем если бы был молод…

Ридван вновь улыбнулся и спросил:

– Где его дом?

– У него тихая вилла в Хелуане.

– А, и она переполнена просителями из всех классов общества?

– Мы будем только его учениками. Почему бы нет?! Он один из старейшин политиков а мы – из молодых!

Ридван задал осторожный вопрос:

– А его жена и дети?

– Какой же ты незнайка. Он холостяк, так и не женился и не любит подобных вещей. Был единственным ребёнком в семье, и живёт один со слугами, словно отрезанный ломоть. Если ты с ним познакомишься, то никогда не забудешь…

Они обменялись долгим заговорщицким взглядом с улыбкой, пока наконец Хилми Иззат не спросил с некоторым беспокойством:

– Спроси меня, пожалуйста, когда мы пойдём навестить его?

Ридван, глядя на осадок чая в чашке, переспросил:

– Когда мы пойдём навестить его?