Текст книги "Антология фантастики и фэнтези-80. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Антон Демченко

Соавторы: Борис Орлов,Степан Вартанов,Олег Борисов,Алексей Вязовский,Роман Романович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 164 (всего у книги 215 страниц)

* * *

– Читать долго будет… Дело такое: писал я посланнику о некоторой комиссии. Вот боремся мы с Пугачем, а у него инвенции военные… То ли от французов, то ли от Фридриха… Нам також потребны хорошие оружейники, англичане. У меня и списочек есть, кого и откуда вызвать надо. Пресрочно.

Чернышев протянул Екатерине лист бумаги с фамилиями.

– Там, по закону ихнему – продолжал генерал – Таким мастерам от королевских заводов отъезжать нельзя. Да за большие деньги, если умеючи подойти, и бросят службу, соберут там некоторые секретные инструменты и машины небольшие, которые нам тут очень нужные и потихоньку к нам переберутся… Я о них и писал Мусину-Пушкину…

– Депешей, шифрами?

– Д-да… то есть нет… Зачем? Почтой, письмом, как обычно…

Екатерина осуждающе покачала головой. Но Чернышев, занятый своею мыслью, не заметил этого и продолжал:

– Что же получаю в ответ? Выговор по всей форме. Мне! От него!.. Пишет то, о чем я и сам знаю: что невозможно проделать ничего из требуемого, ибо в Англии то запрещено, се запрещено. И пишет: «Каково мне будет, если прочли на почте письмо и королю сказали, чем посол русский промышлять намерен?» Потом целую проповедь прибавил. «Что бы, – спрашивает Пушкин, – тут в Петербурге сказали, ежели бы сэр Уайтворт стал русские секреты увозить, закупать людей?.. Верно, не похвалили б за то». Дальше пишет, что про все теперь известно в министерствах. И ежели бы он пошел на отвагу – ему все равно не удастся затея. Теперь смотрение усиленное будет за всем, что нам надобно… Что ты на это скажешь, матушка?! Как он посмел писать такое мне?

– Д-да, нехорошо… Плохо для нас с тобой, генерал! А что делать, знать желаешь? На сей раз уступи ему. Алексей Семенович там давно живет, порядки хорошо знает… Потом и попросим снова все наладить, как суматоха теперешняя забудется. Потерпим, подождем…

– Да время не ждет, государыня… Пугач то Нижний взял

– Пускай взял – Орлова ему укорот даст. Знаешь присловье русское – «Тише едешь – дальше будешь»?..

– От места от своего, да не от цели… Ну, подождем… – и, совсем насупясь, Чернышев медленно стал прятать документы в карманы мундира.

– Вот какой вы неуступчивый сегодня, генерал! – по-французски начала Екатерина. – За это я вам секрет открою… Большой… Конец скоро маркизу. Помнишь как я пустила к нам иезуитов беглых?

Граф кивнул, взял из табакерки понюшку.

– Так вот. Потравят они Пугачева. Уже ихний генерал дал команду своим людишкам при маркизе.

– Ах как славно! – воодушевился Чернышев – Эдак нам и делать ничего не надо будет.

Глава 7

В помещениях Благовещенского монастыря, превращенных в лазарет, царил смрадный дух и атмосфера уныния. Люди стонали, блевали, кашляли. Здесь были собраны надышавшиеся жженой серой. Не все конечно. Большая часть из трех тысяч солдат атакующей волны повернула назад своевременно, но было много и тех, кто героически продолжили атаку и чрезмерно надышались серного духа. За прошедшие сутки, в страшных муках уже умерло сорок семь человек. И почти тысяча валялась сейчас на полу монастырских коридоров, хоть и живые, но не в силах выполнять хоть какую то работу.

Навстречу Орлову, вытирая руки грязной тряпкой, вышел полковой лекарь и поклонился в приветствии.

– Что у нас по отравившимся? Когда они оклемаются? – резко спросил генерал.

Доктор помялся и уклончиво ответил:

– Все в руках божьих. Но я жду что упокоится ещё десяток самых тяжелых. А прочие, если будет на то воля всевышнего, через неделю на ноги встанут.

– Что нужно чтобы быстрее поставить их в строй?

– Питание и покой. Иных лекарств против серного духа не придумано.

Орлов, уже уставший буйствовать и ругаться, не спавший почти сутки, кивнул и молча вышел во двор сопровождаемый доктором. Надо было ехать на военный совет и принимать решение о продолжении кампании. А кроме того ему надо было определиться с тем, что именно писать в донесении императрице.

– Слушай меня внимательно, – ухватил Орлов врача за ворот камзола. – Про количество умерших будешь говорить так. Мол умерло от подлости Пугачовской семьсот воинов православных. Понял? И подручным своим поясни також.

Доктор сначала замер осмысливая эту вводную, а потом, сообразив, мелко закивал.

– Все сделаю, как Вы скажете, ваша светлость.

Орлов еще разок зыркнул на врача, и взлетел в седло.

Разгром Семеновского полка преуменьшить уже не выйдет. Он почитай уничтожен вчистую. Но в этом его личной вины нет. Здесь легко можно выставить крайним Кашкина. Все едино он мертв и возразить не сможет. А вот тяжелые потери войск под его личным руководством можно было задрапировать чудовищной подлостью и злодеянием Пугачева. Дескать, в честном бою погибло всего двести человек, что хоть и много, но не слишком. А остальные семьсот – это все следствие гнусности ребеленов. Этак в Петербурге хоть и ужаснутся, но лично в его адрес упрека не будет. Надо только в донесении численность войск пугачевцев на три умножить.

Кроме того, размышлял Орлов, не стоит упоминать в докладе и про две с лишним тысячи раненых что сейчас в Спасском и прочих монастырях отлеживаются. В отличии от надышавшихся серой, больше половины из них встать в строй через две недели не смогут. Можно считать, что в этой кампании он их уже потерял.

Раздраженный фаворит прибыл в дом казненного им муромского воеводы Пестрова. Там за большим овальным столом сидели командиры полков и отдельных батальонов, а вдоль стен их штабисты, ординарцы и прочие порученцы. Под потолком висел табачный дым.

Увлеченные чем то офицеры не сразу заметили Орлова, но поспешно поднялись и приветствовали его поклоном. Он махнул им что бы садились и проворчал не обращаясь ни к кому конкретно:

– Что у вас там такое интересное?

– Вот, ваше сиятельство, извольте взглянуть – худой как жердь командир Ингерманландского полка Отто фон Бок протянул фавориту горсть пуль.

Орлов их разумеется узнал. Пугачевская новина, принесшая им столько беды. Орлов тяжело уселся за стол, потер красные от недосыпа глаза

– Видал я их уже. Что за чертовщина с этими пулями вы выяснили?

Лифляндец поклонился, продолжил:

– Никакой чертовщины, ваша светлость. Загадка столь дальней и точной стрельбы ребеленов, что удивила всех нас недавно, кроется в форме пули и отчасти в чистоте свинца из которого она изготовлена. При выстреле её слегка распирает и оттого газы пороховые лучше используются. В сравнительных стрельбах из обычного мушкета новая пуля показывает вдвое большую убойную дальность и вдвое лучшую кучность на обычной дистанции стрельбы. Но если зазор между стенкой ствола и пулей будет велик, то летит она хуже подобной круглой. Больше ничего необычного я не нашел. Навеска пороха обычная, порох обычный мушкетный.

Орлов покрутил в пальцах инвенцию пугачевцев, спросил:

– Мы можем быстро перевооружить армию на эти пули?

Полковник пожал плечами.

– Почему нет? Закажите пулелейки с учетом нашего обычного разнобоя с калибрами. И все. Но, – он поднял палец, – трудно будет приучить солдат к стрельбе на дальние дистанции. Старые привычки будут мешать. Быстро не получится.

– Хорошо, – кивнул Орлов. – Где то поблизости есть железоделательный завод братьев Баташевых. Вился тут один из них во Владимире.

Орлов оглянулся и приметил у дверей ротмистра из своего лейб-гвардии конного полка. Во времена усмирения чумного бунта он себя показал преотлично и с тех пор вышел в доверенные люди князя.

– Загряжский бери эскадрон, найди завод этих Баташовых. Не давайте им спать, есть и в церкву ходить, но заставь этих купчишек изготовить потребное число пулелеек. Каких и сколько Отто Густавович скажет.

Ротмистр кивнул, принимая распоряжение.

– Теперь давайте думать как будем воевать дальше.

Орлов встал из-за стола, прошелся из конца в конец комнаты и остановился.

– У нас сейчас под рукой гвардейской и линейной пехоты десять с половиной тысяч. Это я посчитал со всеми теми из раненых, кто встанет в строй в течении недели. Орудий суммарно пятьдесят стволов. Конницы две с половиной тысячи. Возможно, успеет подойти ещё сколько то из московского дворянского ополчения и с Воронежа. Так что конницы будет поболее.

Офицеры сидели и кивали соглашаясь с подсчетами командарма. Каждый из них уже этим вопросом задавался. Но самое интересное было, какова сила противника.

– По сведениям от захваченного офицера-поляка, у Пугачева два вида пехоты. Обученная, что идет с ним еще от Оренбурга и Казани и новобранцы, что пришли в его армию только в Нижнем. Обученной пехоты у него восемь полков по тысяче человек в каждом. Необученных крестьян около пяти тысяч. Кавалерии около четырех тысяч, половина инородцы, половина казаки. Пушек шесть десятков.

Орлов помолчал и добавил.

– В новой форме только два полка. Остальные в обычной солдатской форме или в простонародном. На новые пули перевооружены все.

– Еще у Пугачева есть воздушный шар, – напомнил полковник фон Бок.

– С него флажками сигналы передают, – подал голос лейб гвардии Измайловского полка подполковник Михельсон

Офицерское собрание зашумело и Орлову пришлось повысить голос:

– В общем расклад вам ясен, господа. Численного и качественного преимущества у нас нет. В обороне ребелены чрезвычайно сильны, в чем мы имели несчастливую возможность убедиться. Потому я хочу слышать ваши соображения о том, как мы будем проводить кампанию далее.

Несколько часов екатерининские военачальники ломали голову. И наступать без двойного преимущества сочли невозможным, но и надежно сковать силы Пугачева тоже было нечем. Михельсон обмолвился об отступлении к Москве и перегрупперовке, но его зашикали.

Орлов мрачно слушал подчиненных, время от времени утихомиривая особо буйных. Когда речь зашла о том, как заставить Пугачева не оставлять пределов Нижнего Новгорода, он внезапно произнес.

– Я знаю, как его заставить не бросать город. Мы ему и горожанам отправим такое послание, которое они не понять не смогут.

В голосе князя было столько мрачной угрозы, что присутствующие побоялись переспросить. Вскоре все разошлись, так и не приняв какого то единого решения. Все сошлись к тому, что нужно ещё больше узнать о противнике, подтянуть дополнительные силы и готовиться к сражению.

Сам Орлов, после собрания, направился к пленным пугачевцам. За время собрания он для себя поставил несколько зарубок в памяти и теперь надо было выдавить ответы из пленных и особенно из поручика Чекальского.

Вообще пленных могло бы и не быть, если бы не помощь старичка священника из церквушки на окраине Мурома. Это он открыл проход в подземелья Благовещенского монастыря во время второй атаки. Жаль, что старик сообразил, что дело плохо, только после утренней неудачи гвардии. Приди записка накануне того дня, первая атака могла стать и последней.

Но получилось так, как получилось. Несколько сотен, не сильно отравившихся дымом, егерей под командованием лейб-гвардии Измайловского полка капитана Олсуфьева успели проникнуть в лаз выходящий в овраг. И отдышавшись, ударили в спину обороняющимся. Это и позволило отрезать группу бунтовщиков. В плен те сдаваться не желали, но патроны у них вскоре кончились. А в рукопашной ничего противопоставить опытным егерям эти полуобученные крестьяне не смогли.

И вот уже сутки из них выдавливали все возможные сведения о войске Пугачева. Больше всех знал, конечно, поляк. Его особо пытать не пришлось хватило подвешивания на дыбу и пары ударов кнутом. Причин запираться у шляхтича не было и Орлов узнал от него много интересного о самозванце.

На этот раз в допросной, организованной в подвале большого кирпичного купеческого дома, висел пугачевский капрал. Это был самый упорный из пленников. От него практически ничего добиться не удалось. Но его истерзанный вид очень хорошо влиял на остальных пленников и те намного охотнее отвечали на вопросы.

Окровавленный кусок мяса, который когда то был человеком, безжизненно повис на дыбе. Окатывание ледяной водой, в сознание его больше не приводило, хотя сердце его еще билось и дыхание туманило поверхность лезвия поднесенного к губам. Орлов недовольно потер ладонью вспотевший от духоты лоб.

– Этого снять и позвать к нему доктора. – бросил он писарю и профосам, – кто там ещё остался?

Писарь зашуршал бумагой и подобострастно ответил:

– Мальчонку еще не допрашивали.

– Какого ещё мальчонку? – Удивился Орлов.

– Этой ночью поймали. Пытался выбраться из Мурома. Возможно именно их тех малолеток, что сигнальными флажками знаки передавали.

Орлов заинтересованно взглянул на писаря.

– Уже обрабатывали?

– Нет ещё ваша светлость. Не успели.

Григорий кивнул:

– Давай его сюда.

В подвал втащили и привязали к доске в форме креста, белобрысого испуганного подростка лет двенадцати, тринадцати. Допрос, по знаку Орлова, начал писарь. Пацан, назвавшийся Прошкой, всеми силами пытался выдать себя за местного, но увы, города он толком не знал и где кто живет, правильно ответить не мог. Уличенный на лжи мальчишка просто замолчал и перестал отвечать на вопросы.

Орлов кивнул профосу и тот принялся ритмично лупцевать пацана плетью. Тот орал и дергался в путах, но на вопросы отвечать отказывался. Наконец Орлову надоело и он взял факел и ткнул пацана в голый живот. Нечеловеческий визг перешел в хрип и парень обвис на кресте.

Из забытья его вырвали пара ведер холодной колодезной воды. Он тихо подвывая уставился на мучителей.

– Слушай ты, вошь – начал Орлов, – если будет надо, мы тебя будем резать на кусочки, пока ты нам не расскажешь что за сигналы используют у самозванца. Руки для показа мы тебе калечить не будем, но каково тебе без ног жить то будет? Глаза тебе тоже не нужны болтать. Даю слово, что если нам все без утайки расскажешь, то тебя подлечат и отпустят. Ну? Будешь говорить?

И Орлов снова приблизил факел к пареньку. Тот дернулся в своих путах и что то прохрипел.

– Не слышу. Чего ты там шепчешь? – ухмыляясь, переспросил Орлов.

– Ничего я вам, людоедам, не скажу. Скоро все вы в преисподню отправитесь. Царь, заступник наш, никого из вас не пощадит – и, зажмурившись, забормотал скороговоркой. – Упокой господи душу усопшего раба твоего Прохора и елико в житии сем яко человек согреши…

Писарь и профос переглянулись. Заупокойную молитву по самому себе у них тут ещё ни кто не читал. Не менее подчиненных удивленный Орлов снова ткнул факелом в живот подростка, а потом ещё. Пацана снова отливали водой, били кнутом, ломали кости ног. Но так и не услышали от него ничего кроме воплей и заупокойной молитвы.

* * *

Вечером, в нарядном атласном кафтане и свежем парике, граф Шереметьев – один из богатейших дворян империи – поднимался по мраморной лестнице дворца Суворова. Солнечные блики играли в зеркальных окнах, полицейский офицер дежурил у подъезда. В это прохладный апрельский день в Санкт-Петербурге поднялся ветер, на Неве появились пенные барашки волн.

В прихожей приветливые ливрейные лакеи приняли у графа шляпу и плащ. На нижней площадке мраморной лестницы Шереметьева встретил мажордом в кафтане и парике, которым позавидовал бы средний чиновник.

– Вас ожидают, ваша светлость?

– Доложи. Сенатор Шереметьев по срочному делу.

– Ви, коспотин генерал, имеет железный сдоровья…

– Знаю, – отвечал Суворов.

– Но в атин плокой тень ви бутете умирайт через удар.

– Это почему же?

– Вследствие вашей полноты…

И он запретил главе Тайной экспедиции спать после обеда и ужинать на ночь.

От ужинов Суворов отказаться не мог, но после обеда старался не ложиться. И теперь, когда мажордом доложил ему о приезде Шереметьева, он даже обрадовался.

– Проведи в кабинет!

Графа провели через огромный зал с нефритовыми колоннами и венецианскими зеркалами в небольшой салон, отделанный в стиле Людовика Тринадцатого, в приёмную, где молодой чиновник, сидя за секретером, перебирал какие-то бумаги. Он по-французски попросил Шереметьева обождать и снова взялся было за бумаги, как вдруг из-за дверей кабинета донёсся слабый звон серебряного колокольчика. Стоявший около них лакей в ливрее распахнул двери, и граф переступил через порог. Кабинет был устроен так, чтобы всякий входящий в него сразу понял, что имеет дело с главой Тайной экспедиции – самой могущественной коллегии империи.

Мраморные бюсты, драгоценные картины на стенах, удивительные часы английской работы, длинный ряд шкафов из красного дерева терялись в огромном светлом помещении, скорее похожем на зал. В глубине его, около последнего окна, за письменным столом работы парижского мастера Жакоба, в кресле сидел Василий Иванович.

– Петр Борисович! – Суворов встал, раскланялся с сенатором – Какими судьбами? Вот, присаживайся – глава Тайной экспедиции подвел графа к роскошному креслу у стола

– Жалобиться приехал, Василий Иванович – Шереметьев сел, тяжело вздохнул. Суворов расположился напротив гостя, вытер платком вспотевший лоб.

– Нет никакой жизни из-за маркиза – начала рассказывать граф – В имениях волнения крестьян, на заводах мастера бунтуют. Говорят – Петр Федорович, царь наш истинный придет, волю даст.

– Господь с тобой, Петр Борисович! – Суворов нахмурился – Заповедано строго матушкой Пугача то царским именем называть!

– Пущай будет Емельяшка – отмахнулся Шереметьев – Богом молю, Василий Иванович! Дай ты мне солдат да приставов навести порядок в имениях. Ведь жгут ироды что ни попадя. Вот в Кусково – как Орлов ушел – картинную галерею подпалили злыдни. Еле портреты да пейзажи спасти успели. А ведь там полотна кистей Швейкхардта да Эрарди!

– Ах, Петр Борисович! – вскочил с кресла Суворов – До твоих ли картин мне нынче?! Вот, полюбуйся!

Генерал выхватил со стола из пачки документ, сунул его Шереметьеву.

– Что сие? – удивился граф, разглядывая бумагу с вензелями и большой красной печатью в виде воющего волка

– Высочайший рескрипт! – усмехнулся Суворов – Видишь ли Пугач решил наградить неким Орденом Боевого Красного Знамени моего сына. А також всех генералов, что воюют в южной армии, кроме Румянцева. На днях перехватили.

– Раньше же прелестные письма рассылали? – еще больше удивился граф

– А нынче указы. И не токмо генералам. Солдатам-ветеранам Пугач обещает пожизненный пенсион за их победы над турками, новикам – пять лет службы, да особые земельные наделы после отставки.

– Ширится измена – закручинился Шереметьев – Конец России!

– Сие подметные указы идут во все губернии – загорячился Суворов – Требует Пугач присяги ему да воинских сил. Докладывают мне – шатания идут в волостях и уездах! Кое-кто уж вступил в корреспонденцию с самозванцем.

– Головы рубить! – махнул рукой граф – На плаху изменников!

– Всем не отрубишь – глава Тайной экспедиции поколебался, потом все-таки решившись достал двумя пальцами из пачки еще один листок. Желтоватый, с разноцветной картинкой.

Глаза Шереметьева расширились, он начал хватать губами воздух.

– Да это… Да это же – граф схватился за сердце

– Так и есть – Суворов брезгливо бросил картинку на стол – Лубок для простого народа. Вылавливают и в Москве, и в Ярославле, и во Владимире…

На картинке была изображена на карачках императрица в царской короне. Сзади, задрав платье к ней пристроился мужчина, похожий на среднего брата Орлова. Под фигурой мужчины было подписано – «Гришка». Спереди перед лицом Екатериной сняв панталоны стоял второй младший брат – Алексей. Под ним тоже имелась подпись. «Жонка устами ласкает полюбовника Алешку Орлова».

– Боже, боже – закрестился Шереметьев – Как сие возможно?!?

* * *

Огромный плот с потрепанным полком Крылова приплыл в Павлово через сутки после окончания боя. Полноводная, весенняя Ока неторопливо пронесла утлое плавсредство сто верст, экономя силы уставших и раненых людей. Нога у полковника распухла и до моего пристанища в доме управляющего обширной вотчиной Шереметьевых его несли на носилках.

Я сам ещё был слаб после отравления и встречал героя, полулежа в графской спальне. Поскольку приличных домов в селе было мало, я повелел Крылова разместить вместе со мной под одной крышей. Максимова и мою охрану это вполне устроило.

Вместе с Крыловым в дом просочились любопытные соратники – Подуров, Перфильев, Овчинников, Чика-Зарубин, Чумаков и Мясников. Жан быстро организовал застолье с алкоголем (по моему особому разрешению) и мы принялись слушать историю обороны города Мурома.

По мере рассказа мои казачки выражали свои эмоции все шумнее и шумнее. И мне даже пришлось прикрикнуть на особо буйного Чику, который начал скакать по дому в каком-то подобии гопака, размахивая полотнищем боевого знамени Семеновского полка.

Кое-как успокоив Зарубина, казачки продолжили слушать рассказ, часто перебивая Крылова вопросами. К сожалению, по численности и составу речной рати Орлова полковник ничего конкретного сказать не смог. Сам он видел только один стяг Томского полка, но судя по всему, войск приплыло изрядно.

Закончился рассказ тем, как больше тысячи человек почти сутки боролись с неуклюжим мостом заставляя его плыть по стремнине, стаскивая с отмелей и жаря прямо на плоту мясо одной из убитых киргизских лошадей.

– Вот так мы и доплыли до вашей ставки, государь – закончил рассказ Крылов. – Полк потерял триста тридцать два человека убитыми и оставшимися на берегу. Тяжко раненых восемьдесят четыре человека, легкораненых под две сотни. По моей оценке противник потерял убитыми более полутора тысяч. В плен к нам попало девять сотен человек. Из них шесть сотен после разгрома Семеновского полка я отправил пешим порядком под конвоем киргизов. А три сотни преображенцев, что дымом надышались, мы с собой на плоту привезли.

Крылов усмехнулся и добавил:

– Есть там один прапорщик, сын Муромского воеводы. Очень, государь, с тобой поговорить жаждет. Говорит, у него на глазах Орлов его отца без суда и следствия повесил. Мыслю, присягнуть задумал.

Приближенные довольно заулыбались.

– Хорошо. Потом поговорю с этим мстителем – я хлопнул полковника по плечу – Верти дырку для ордена на мундире!

Теперь уже казаки посмотрели на Крылова с завистью. Бывший дворянин имел все шансы обогнать генералов с наградами.

– А можно мне одну просьбу, государь, – под одобрительный шум присутствующих шепнул Крылов.

Я кивнул.

– Сил нет на кепи эти новомодные смотреть. Дозволь другие головные уборы в полку завести.

Я чуток задумался и улыбнулся.

– Будет вашему богатырскому полку, Андрей Прохорович, свой головной убор.

После заслуженных здравиц Крылову, я решил немного испортить всем настроение.

– Андрей Прохорович и его воины совершили, конечно, подвиг, сомнений нет. И награда будет щедрой. Но боюсь я, что Орлова бой с полком Крылова обеспокоил до крайности. О силах наших, оружейных инвенциях сведения тот наверно имеет самые свежие и обязан как начальный человек предполагать, что такие бои его ждут всякий раз, как он наступать соберется. И потому наш прежний план с засадами на тракте от Мурома до Нижнего можно смело забыть. Не попрет он вперед, как баран.

Вижу, что свита крепко задумалась. Чика даже кубок с вином отставил прочь.

– Мыслю, будет он теперь сидеть на месте, караулить нас и ждать подкреплений – я тяжело вздохнул – Так что давайте теперь думать, как будем его громить до подхода армии из Таврии.

Шпионская сеть Шешковского начала поставлять все больше сведений – уже было ясно, что вторая ударная армия под руководством Голицына выйдет из Крыма к середине лета. По донесениям, что присылал мне Хлопуша из Нижнего с курьерами выходило, что к июню южные полки будут у Киева, а в июле нам надо встречать их в районе Тулы или Воронежа. Пускать правительственные войска в центральную Россию было бы большой глупостью.

Наш «мозговой штурм» длился весь остаток дня и половину ночи. Жан и его подручные дважды приносили еду и напитки, несколько раз ставили самовар. Один раз совещание безапелляционно прервал Максимов, для осмотра нас с Крыловым. У того, вероятно, была трещина в ноге, и врач повторно наложил шину. После процедур, доктора мы тоже вовлекли в планирование и он, выслушав наши аргументы, согласился подыграть на завтрашнем военном совете.

* * *

На следующий день, по лесной дороге от Павлово к Молявино двигался небольшой отряд. После долгого и бурного военного совета в расположение своих полков возвращались Петр Матвеевич Чернышов и Николай Арнольдович Ефимовский. Их сопровождали два поручика и семеро казаков охраны, приставленной к ним ещё в Нижнем Новгороде. Чернышов ни секунды не сомневался, что среди этой охраны наверняка есть соглядатаи Шешковского, который завтра должен прибыть из Нижнего и начать следствие по поводу отравления самозванца.

«Как жаль, что у отравителя ничего не получилось!» – подумал про себя Петр Матвеевич – «Весь этот кошмар закончился бы раз и навсегда».

Максимов на расширенном военном совете доложил, что жизнь самозванца вне опасности, а между тем одного из казаков, которые отравились вместе с Пугачевым, отпели в церкви утром того дня. Так что говорит ли доктор всю правду – было большим вопросом. Тем более что он категорически потребовал не тревожить пациента и не перемещать его минимум две недели.

Вместо самозванца на совете верховодил этот безграмотный казачий атаман Подуров. Петр Матвеевич раздраженно сплюнул.

Видите ли, Орлова ему заповедано государем разгромить и двигаться на Москву. И три оренбургских полка должны стать наконечником копья в этой атаке! То есть их погонят на убой, прямо на штыки и пушки гвардии вместе с толпой еще менее подготовленных солдат других полков и даже безоружных крестьян кои массово приходят в Павлово и Нижний. Тысячи и тысячи, вместе с семьями и скотиной тянутся на присягу к самозванцу.

Впрочем, на всех этих крестьян ему плевать, но своя жизнь – вовсе не расходный материал. Он прекрасно понимал, что с военной точки зрения Пугачев обречен. Даже успех этого дурака Крылова в Муроме ни о чем не говорит. Скорее стечение благоприятных обстоятельств, да необычных инвенций самозванца.

Но те же пули наверняка можно легко перенять в орловские полки – и следующее сражение будет если не концом мятежа, то началом конца. Так что сейчас самый подходящий момент, чтобы сделать давно задуманное.

Чернышов дал знак поручикам, убедился, что его поняли, и пришпорил коня, нагоняя переднюю двойку казаков. Саженей за десять он выхватил из седельных кобур два пистолета и не торопясь, в упор, выстрелил в спины охранников. Тотчас же загремели выстрелы и сзади.

Не отвлекаясь, Чернышов выхватил шпагу и, для верности, поочерёдно вонзил её в тела казаков. Обернулся. Поручики деловито добивали раненого охранника, успевшего схватиться за саблю. А посреди всего этого, удивленный и растерянный, сидел на коне полковник Ефимовский.

Чернышов выхватил заряженный пистоль из кобуры убитого казака и направил коня к бывшему соратнику.

– Николай Арнольдович, будьте любезны, слезьте с коня и отдайте оружие.

Поручики, закончив с конвойным, тоже направились к Ефимовскому.

– Это предательство! – воскликнул полковник и осекся. Чернышов засмеялся.

– Дурак! Это попытка исправить содеянное, – потом голос его стал строже. – Учтите, к Пугачеву я вам вернуться не дам. Либо в землю сырую – Петр Матвеевич указал стволом вниз – Либо со мной

Тот обреченно вздохнул и потянул с плеч перевязь со шпагой.

* * *

Посредине лагеря у Плевны, занимаемого возвратившимися после удачного штурма отрядами, была раскинута большая палатка. Около нее стояли на часах два гренадера, в некотором расстоянии лежали турецкие знамена, около них находились на страже офицеры и еще двадцать солдат. Несмотря на царившее в лагере беспокойное волнение, около шатра было совершенно тихо. Только несколько адъютантов, тихо разговаривали, обсуждая состоявшийся штурм. После взятия крепости – серьезные силы у турков оставались только на азиатском берегу Босфора.

Офицеры скептически улыбались. Сколько было уже таких перемирий? И каждый раз паши возобновляли войну.

Тем временем в палатке около раскладного туалетного столика сидел Потемкин. Он разглядывал себя в зеркало.

Несмотря на видимое воздействие солнца, тягот войны, цвет его лица был слегка бледен, ноздри его тонкого, слегка горбатого носа трепетали, как у породистой лошади. Его тонкий рот со свежими губами и изумительно белыми зубами имел очень мягкое выражение; под высоким лбом, с красиво изогнутыми бровями, ярко блестели большие голубые глаза. На этом красивом, оригинальном лице, как казалось, отражались все пережитые впечатления; оно отличалось исключительною подвижностью. Иногда лицо генерала выражало почти женскую ласковость и мягкость, иногда же его глаза принимали чисто демоническое выражение, и из уст вылетало горячее, страстное дыхание. Его густые волосы были отброшены назад и завиты по-военному; легкий слой пудры лежал на густых кудрях, которые лишь с трудом подчинялись прическе, предписываемой воинским уставом.

– Что-то принесет мне этот день? – сказал Потемкин, вопросительно посмотрев в зеркало, как бы требуя ответа у своего собственного изображения. – Быть может, я сегодня стою на поворотном пункте своей жизни: или я поднимусь на недосягаемую, сияющую высоту, или же буду идти по скучной, томительной, однообразной дороге… Но нет, этого не будет! – воскликнул он и его глаза загорелись – Меня ждет Олимп!

Потемкин посмотрел на письмо от императрицы, что лежало на столике. Екатерина призывала его в Петербург, к себе.

Генерал натянул перчатки, нахлобучил на лоб измятую шляпу и, откинув занавеси, заменявшие дверь, вышел из палатки. К нему сейчас же подошел адъютант, подвел рыжего скакуна. Потемкин легко вскочил в седло и сказал:

– Следуйте за мной, господа!.. Я хочу еще раз посмотреть на наших солдат! Сегодняшний смотр не доставит нам чересчур много хлопот; раны и лохмотья наших геройских полков будут говорить сами за себя, и я уверен, что они будут главнокомандующему дороже всех остальных блестящих отрядов.

Офицеры вскочили на коней и последовали за ехавшим впереди генералом. Он был встречен мрачными взглядами солдат. Тем не менее полки салютовали Потемкину, кричали «Виват».

На самом крайнем крыле своего лагеря генерал подъехал к казачьим сотням. Рядом с некоторыми отрядами стояли вооруженные гренадеры. К их ружьям были примкнуты штыки.

– Ну что? – Потемкин повернулся к куренному атаману – Больше не бунтуются станичники? Красные повязки сожгли по моему указу?

Пожилой атаман, подкрутил усы, сделал знак казакам. Те недружно и вразнобой прокричали:

– Здравия желаем, батюшка!

Смотрели казаки дерзко, некоторые сплевывали не землю.

– Все слава богу – вздохнул атаман – Однакож с Родины печальные вести приходят. Ширится то смута…

– Ничего, матушка-императрица даст укорот пугачевцам. Отпиши свои родным, что пощады бунтовщикам не будет. Пока не поздно – пусть покаются