Текст книги "Антология фантастики и фэнтези-80. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Антон Демченко

Соавторы: Борис Орлов,Степан Вартанов,Олег Борисов,Алексей Вязовский,Роман Романович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 156 (всего у книги 215 страниц)

В подзорную трубу видна была суета на валах внутренней линии укреплений и поток людей тащящих, что-то вверх по Ивановскому съезду. Ну, что ж. Остается ждать. Думаю, что пламя весь кремль не охватит. Все таки валы внутри крепости вполне послужат брандмауэром. А когда нижняя часть прогорит и начнет обильно тлеть, можно будет провести и второй раунд переговоров с обещанием повторить аутодафе уже с верхним городом. Я дал остывающему шару самостоятельно опуститься на землю и отправился в свою резиденцию, перекусить. Хоть время было еще не обеденное, но аппетит разыгрался зверский.

Глава 16

Антонио подошел к раскрытому окну дворца Хофбург. В Вене было солнечное, яркое утро. Пробиваясь сквозь листву высоких деревьев, по его лицу бегали лучи солнца. «А еще говорят – нет правды на земле…» – усмехнулся Сальери – «Очень даже есть!».

Сегодня был день его триумфа. Несколько лет он шел к этой должности и теперь, на высочайшей аудиенции его должны утвердить капельмейстером итальянской оперной труппы. Выше в музыкальном мире Вены был только учитель Антонио – придворный дирижер Джузеппе Бонно. Но он стар. Антонио же молод, всего 24 года. Даже если его не оценят в Вене – император Иосиф II считает всякое подковерное соперничество музыкантов плодотворным для искусства и намеренно устраивает состязания между композиторами, заказывая им оперы на один и тот же сюжет – то перед Сальери будут открыты двери любого европейского двора.

Антонио оглянулся. Высоченные, огромные залы Хофбурга подавляли итальянца своей роскошью и великолепием. Яркие мундиры военных, бархатные камзолы придворных, шелковые платья дам, белые парики. «От всего этого захватывает дух» – признался сам себе Сальери – "Но я этого достоин!". Воодушевленный, он выхватил из кармана свинцовый карандаш, листок бумаги с нотами, начал черкать в партитуре. Фантазия начинала расправлять свои крылья, наводящая ужас сцена на церковном погосте словно сама ложится на бумагу. Напряжение драматической линии всё обостряется. Буффонное начало в музыке сопровождения должно отступить перед предвосхищением трагедии, что особенно следует подчеркнуть партиями духовых инструментов, всё более восходящих на первый план к концу оперы. Резкое начало как бы раскрепощает композитора. Оторвав карандаш от бумаги, Сальери вслушивается во что-то далекое… Присутствующие в приемной смотрят на Антонио с удивлением.

Распорядитель стукнул посохом, начался прием. Придворные вошли в тронный зал, выстроились в очередь. Первым кого увидел Антонио была грузная, дородная женщина в голубом платье, усыпанном бриллиантами. Сальери тотчас узнал императрицу Марию Терезу. Рядом с ней стоял невыразительный мужчина в мундире, сидевшем на нем довольно мешковато – Иосиф II.

Очередь двигалась медленно, композитор успел заскучать. Начал прислушиваться к разговорам.

Двое мужчин впереди в партикулярных костюмах, но с военной выправкой обсуждали Россию.

– Безумная страна – вещал один, разглядывая толпу в лорнет – Высокое и низкое, рабство и роскошь, величие Петергофа и трущобы Петербурга…

– Вы же прослужили в русской столице пять лет посланником при дворе? – поинтересовался второй, высокий, с лошадиным лицом.

– Именно так. Теперь жду нового назначения. Сегодня все должно решиться.

– И как вам императрица Екатерина? – "лошадиный" оглянулся, но Антонио сделал вид, что рассматривает красоты Хофбурга.

– Умна – "близорукий" тяжело вздохнул – Думается не видать нам Валахии. Бухарест останется за Россией. Договорится бы о передачи Софии…

– Ее еще надо завоевать…

– Это правда. Османы воспряли, собирают новую армию.

– Наши полки тоже готовы. Возьмем Валахию силой! – "лошадиный" достал табакерку, поколебавшись открыл ее. Очередь совсем остановилась, оба монарха о чем то говорили с генералом во французском мундире.

– Затевать войну с Россией имея в тылу Фридриха?? – "близорукий" со щелчком сложил лорнет – Нет, это немыслимо.

– Россия сама рухнет – убежденно произнес его визави – Слышали о восстании на востоке?

– Нет, а что произошло?

– Появился "муженек" Екатерины – некто казак Пугачев. Объявил себя чудом спасшимся Петром III. Народ верит.

– Да что вы говорите! Какой позор.

– А главное ему сопутствует военная удача – "лошадиный" вдохнул табак, выпучив глаза сдержал чихание. После вытирания носа белоснежным платком, продолжил – Но дело даже не в этом. Мои корреспонденты в Петербурге сообщают о весьма странных идеях этого Пугачева. Отмена сословий, крепостного права, раздача земель крестьянам…

– Прямо Утопия Томаса Мора – усмехнулся "близорукий" – Что там дальше? Уничтожение всякой эксплуатации человека человеком, все должности – выборные и могут быть заняты кем угодно из достойных граждан?

– Да, бред. Не в дикой России.

Мужчины замолчали, Антонио задумчиво чертил носком туфли на паркете круги.

* * *

Через пару часов я снова поднялся в дымное, воняющее гарью небо и осмотрел панораму горящей крепости. Ситуация в Кремле стала гораздо хуже.

Как пророчески и нарисовал Неплюйвода, всю ее заволокло дымом. Он наискось поднимался высоко в небо бросая гигантскую тень на Волжский лед. То ли от огромного жара, то ли от взрыва пороха, рухнул участок стены около Белой башни и поток воздуха, ворвавшийся в брешь, подхватил мириады горящих головешек. Огненный дождь пролился на верхнюю часть крепости. Местами горели кусты, заборы. Видно было, что и крыши тлели, но их пытались тушить. По крайней мере, на той части внутри крепостной застройки что мне была видна. Что происходило с противоположной стороны рассмотреть я не мог.

Внезапно раздался глухой взрыв и из бойниц Ивановской башни вырвались длинные языки пламени. Горящую кровлю подбросило в воздух и её обломки кувыркаясь разлетелись вокруг. Часть головешек упали в нашей части городской застройки.

Я срочно повернул подзорную трубу в сторону Низового города – солдаты муравьями бежали в сторону горящих обломков. Туда же ехали сани с бочками и скакали башкиры.

Повернувшись обратно к Кремлю, я через какое то время усмотрел, как со стены рядом с Ильинской башней поползла цепочка людей. Один за одним, они спускались по едва различимой в дымном мареве веревке. Ну, что ж. Молодцы. Этот случай был предусмотрен и их встретят бойцы Подурова.

Я навел подзорную трубу на дезертиров. Из под стены уже бежало пятеро, а по веревке лезли сразу трое. Крепкая видать веревка. За четверть часа спустились почти полсотни человек. Но вот наверху что-то случилось. Появились дымки выстрелов. Спускающиеся заторопились. В конце концов на стене, между зубцами блеснула полоска стали и последние беглецы полетели вниз вместе с перерубленной веревкой. Мне даже почудилось, что я слышал их истошный крик и потом стук удара тел о землю. Один остался лежать неподвижно, а двое кое как поковыляли вслед своим товарищам. В этот момент из бойниц Ильинской башни вырвались дымные облачка выстрелов, хлестнула картечь и оба беглеца замертво покатились по склону оврага.

Колыхаться в воздухе надоело, и я дал команду опустить шар на землю. Там меня уже ждал доклад о возгораниях в городе и об очередном происшествии. Солдатик, помогавший сбрасывать горящие головни прилетевшие от Ивановской башни, оступился с крыши и упал на землю. Слава Богу не насмерть, но переломы точно заработал. К медикам уже увезли.

– Думаю я что крепость запылает целиком – я ответил на невысказанный вопрос в глазах собравшихся генералов. Они сами в шар лезть не особо стремились. А с колокольни церкви ни черта не было видно.

– В верхнем городе многочисленные возгорания. В дыму людям уследить за ними невозможно, да и тушить их очень трудно. Так что, возможно, скоро загорится вся жилая застройка в Кремле. Не думаю, что его обитатели предпочтут смерть от огня и удушья моему плену, так что ждем. Вскорости возможен исход из крепости. Кое-кто уже со стен спускается.

Тех самых беглецов из крепости через полчаса привели ко мне. Это так же оказались солдаты гарнизона и несколько солдат Рязанского полка. Все были закопченные, грязные, с прожженой формой. Построились ровненько. Рапортовать вышел самый пожилой солдат с седыми и такими же пышными, «буденновскими» усами, как и у Громыхало. В строю, кстати, стояло еще несколько похожих усачей.

«Мода у них там, что ли в гарнизоне такая?» – подумал я, разглядывая дым, что валил за стенами Кремля.

– Ваше Императорское Величество, солдаты гарнизонной роты Нижегородского кремля и второй роты Рязанского полка. Стало быть – “усатый” сбился с доклада – Готовы принести присягу. Рады верно служить истинному нашему государю!

Я прошелся вдоль строя.

– Кто таков? – Спросил я усача.

– Старший бомбардир гарнизонной роты, Степан Муха – браво отрапортовал тот.

– Всем вольно стоять. – Скомандовал я, снижая градус формальности общения. И обратился к Мухе уже без командных нот в голосе – Рассказывай, что происходит в крепости и как бежали.

Мой посыл был понят правильно, люди расслабились, обступили меня и некоторые даже потянулись за кисетами. Муха разгладил усы и начал рассказ:

– Как, стало быть, пожар зачался в низах крепости, тревогу проиграли. А наше место по тревоге у пушек в Ильинской. Ну, изготовились, ждем. А дымом то все сильнее тянет. С башни то видать, что горит нешуточно и уголья на верхний город закидывает. Наши гарнизонные и рязанские по подворьям бегают, тушат. Угли затаптывают, землей закидывают. Воды то не напасешся. К нашему ротному посыльный прибежал и нас с башни тоже на тушение пожаров послали, а меня назначили старшим партии. Ну мы взяли топоры, багры и пошли. Тушили, и промеж тем один из наших в доме в одном моток доброй веревки прибрал. Тут уж все стало понятно. Я и прочие мои артельные стали ходить от партии к партии и подговаривать наших и рязанских бежать с крепости к тебе, царь батюшка. Со многими уговорились. Дворянчиков, что нами командовали, мы топорами приголубили да и бегом в свою башню. Поручика нашего також по голове да со стены. Веревку спустили и тикать. Сколько успели столько и убежали. А кто не успел, тем видать земля пухом.

Перекрестился старый бомбардир, за ним повторили все солдатики и я тоже.

Мда. План незамысловатый, исполнение топорное в прямом смысле слова. Я оглядел солдатиков и обратил внимание, что рязанская часть группы была значительно моложе гарнизонной.

– Назовись, кто таков, давно ли служишь? – обратился я к самому молодому из группы рязанцев.

Чумазое лицо рязанца осветила широченная улыбка.

– Меня звать Егорка Волосов. Я, это, рядовой из запасного батальона Рязанского полка…

– Не по форме отвечаешь, богомаз, – проворчал старый бомбардир и повернулся ко мне. – Рекруты оне. По осени набрали для пополнению полка, что в туретчине сейчас геройствует. Сразу то в бой не пошлешь. Сено-солома!

Старые солдаты нижегородского гарнизона засмеялись. А я уточнил:

– А почему богомаз?

– Малюет картинки ловко. Страсть как похоже получается.

Ух ты. Неужто самородок?

– Показать можешь? – спросил я Волосова.

Тот огорченно помотал головой.

– В казармах все осталося. Но если надо я прямо тут нарисую!

Я повертел головой, но Неплюйводы не усмотрел. Прячется от меня шельма.

– На чем рисовать будешь? У меня для тебя бумаги и красок нет.

– Ваше величество, да зачем бумага то? Мне на ней и не доводилось рисовать.

– А на чем же ты рисуешь? – Удивился я.

– На чем придется. На лубе, на песке, досках пиленых. И красок у меня никогда не было. Все больше угольком, али гвоздем.

– Как гвоздем? – Я впал в форменное недоумение. И ещё раз обернулся в поисках подходящей для рисования поверхности.

Рядом с нами стояла санная тентованная повозка, на которой перемещался сложенный воздушный шар с запасом топлива.

– Ну ка. Нарисуй что нибудь углем на вон том полотне, – я указал на повозку.

Рязанец согласно кивнул, Выбрал в костровище пару угольков и направился к повозке. Я с солдатами двинулся следом.

Парень действительно оказался гением. Я ожидал картинок в стиле накаляканных третьеклассником на промокашке. А вышло что-то в стиле черно-белой трафаретной графики. Волосов лаконичными линиями с применением штриховки очень узнаваемо изобразил на тенте МОЕ лицо. А потом в одно движение очертил вокруг головы классический, как на иконах рисуют, нимб и повернулся посмотреть на мою реакцию.

– Опять шалишь, Егорка! – проворчал старый бомбардир. – Забыл, как тебя пороли за такое, – и обращаясь ко мне пояснил. – Ваше императорское величество, не серчайте на блаженного. Он всех кто к нему по доброму относится, с нимбами рисует. Оттого и богомазом кличут. А когда полковой батюшка увидал такое, гневаться изволил и донес господину капитану. Тот за богохульство и приказал его выдрать. Но не помогло видать.

Я усмехнулся и переспросил у Волосова:

– Значит, добрый я?

– А как же! – Воскликнул тот. – Вы же простому люду волю вольную даете. Да такое только святому под силу.

На лицах окружавших меня солдат не было ни тени усмешки или скепсиса. Все смотрели совершенно серьезно, выражая этим свое молчаливое согласие с парнем. Хм. Вот и ещё одна грань затеянной мною гражданской войны. Надо не забывать и об этой стороне, при попытках понять окружающих меня людей.

– Нимб сотри, – повелел я. – А вообще молодец. Хорошо рисуешь. На рупь.

Я протянул богомазу монету со своим изображением. Солдаты с любопытством уставились на серебряный кругляш.

Тут мое общение прервал крик юного сигнальщика с колокольни:

– Ваше Величество! С первой позиции передают, что в крепости на Пороховой башне белым флагом машут.

Я на бегу распорядился о беглецах и в сопровождении своего привычного конвоя поскакал к Георгиевской церкви.

Опять огибая крепость по нижегородским улочкам я почувствовал изменения. Облака дыма заслоняли солнце, и на город опустился тревожный сумрак. Дышать гарью было неприятно. После полудня поднялся ветерок и для защитников крепости ситуация осложнилась ибо дул он со стороны Волги. Но и горожанам стало хуже. Пепел равномерно оседал на жилой застройке за пределами крепостной стены.

Когда я подъезжал к первой позиции я услышал пушечные выстрелы и небо над крышами домов поочередно прочертили шесть дымных трасс от горящих смоляных бочек.

«Что за…! Кто приказал!» – подумал я и пришпорил коня.

На батарее царила деловитая суета. Единороги в волокушах стояли уже почти не прикрываясь церковью и их стволы были направлены левее, чем раньше, что давало накрытие на верхнюю часть крепостного периметра.

К пушкам уже тащили четыре горящих смоляных бомбы. Командир батареи капитан Алексей Темнев, из заводских мастеровых пришедших с Хлопушей, командовал заряжанием и меня не видел. Останавливать я уже не успевал, да и смысла не было. Первоначальный план по сжиганию исключительно нижней части крепости пошел прахом. Приходилось признать, что гореть будет все. И тут уж несколько зажигательных снарядов ничего не изменят. Но откуда заряды? Все же утром выпалили. Надо было этими ненадежными средствами гарантированно добиться результата. Оставлять на потом ничего не планировали.

Наконец процесс заряжания закончили. Подносчики, и что удивительно бомбардиры тоже, отбежали назад. У пушек остался только Темнев. Он сам последовательно выпалил из каждой по очереди и развернулся в нашу сторону.

Я спешился и подошел к нему.

– Ваше Величество! – вытянулся Темнев. Я не дал ему начать доклад прямым вопросом:

– Откель новые снаряды?

– А это к нам на батарею мужички нижегородские подвезли в подарок. Очень просили пожечь барей. Ну я и приказал новые заряды изготовить. По мере готовности снарядов ведем беспокоящий огонь по супротивнику.

Кругом сплошная инициатива, и народное творчество! Никакой дисциплины и порядка.

– Ну и как? Беспокоятся?

– А то ж! – Заулыбался капитан. – На пороховой башне белый флаг выкинули, кричали что готовы сдаться. Я повелел лестницы сколачивать. Скоро должны притащить.

– А чего же ты сам палишь?

Капитан замялся.

– Да это… На второй батарее пушку то разорвало и мои бояться стали. Оне же все заводские. Стрелять то я их научил, а вот в настоящем бою ещё ни разу не были. Вот я и сам палю.

Мда. Артиллерист хороший, а вот воспитатель и офицер хреновый. Тоже учить и учить ещё.

– Слушай меня, капитан, внимательно. Ты в том самом первом бою тоже за них стрелять будешь? Ты думаешь там им не страшно будет? Ты командир или кто? Твой приказ должны бегом выполнять, не рассуждая. А трусов ты сам должен расстрелять перед строем, что бы других от страха вылечить. Так что я тобой недоволен. Учти это.

Раздраженный я поднялся на колокольню церкви. С неё видно было хуже чем с шара, но тем не менее лучше чем с земли. С Пороховой башни действительно свисала белая тряпка и из бойниц кто-то махал руками. А за башней не видно было уже ничего. Клубы дыма скрывали даже стены Спасского собора. Лишь иногда в разрывах блестели его купола.

К капитулировавшей башне мои солдатики тащили две лестницы, сколоченных из того что под руку попалось. Тащили не по прямой, а вдоль стены, со стороны Герогиевской башни. Та уже давно пылала и опасаться стрельбы из неё не стоило. А вот Дмитровская башня внушала опасение и бойцы старательно от неё укрывались.

Лестницы прислонили к стене рядышком с Пороховой и по ней сразу же начали спускаться беженцы. Было их много, и я четко разглядел женские и детские фигурки. Спустившихся мои солдаты направляли той же дорогой вдоль стены в сторону Георгиевской башни. И правильно сделали. С Дмитровской, вдоль стены, начали бить три орудия. Насколько они были эффективны мне было не видно. Но беглецы очень засуетились и, как это и бывает в спешке стали совершать ошибки. Кто то сорвался с лестницы и падая увлек за собой фигурку в развивающемся платье. Оба упавших остались лежать неподвижно, и солдаты оттащили их в сторону. Мне даже сердце защемило. Как же это глупо вышло!

Целый час по двум лесенкам лезли люди, а за стеной видимо шел бой. Потому что по лестнице стали спускать явно раненых людей. И вдруг земля содрогнулась так что я схватился за оконный откос, а за моей спиной тревожно затренькали маленькие колокола звонницы.

С рокочущим грохотом вся верхняя часть башни разлетелась на куски и взлетела в небо. Выше дымовой тучи, накрывшей крепость. Взрывная волна больно ударила по ушам, а чуть позже по крыше колокольни забарабанили обломки. Когда дым рассеялся я увидел что Пороховая стала вдвое ниже. Вокруг неё лежали люди вперемешку с кусками кирпичной кладки. Горело все, что могло гореть. Сыпался пепел, кричали люди. Куда-то брел мужчина в белом полушубке, испачканном чем-то красным. Я присмотрелся… Бог ты мой, у него не было руки! Обрубок пятнал шубку кровью.

Я перевел взгляд на крепость. Она пылала. Так же как и вся Россия.

Конец 2-й книги.

Алексей Вязовский
Две столицы

Глава 1

Проснулся я внезапно, от громкого треска. Даже не треска, а грохота. В архиерейской спальне нижегородского митрополита было еще темно. Я подскочил на ноги, стал быстро одеваться. Шаровары, портянки, сапоги… Затем поверх нательной рубашки натянул красный бешмет – подарок казанских мастериц. На ремень прицепил саблю, заткнул за пояс два английских пистолета. Грохот продолжался и даже усилился. Нас обстреливают?!?

Почему тогда в окне не видны огни пожаров? Да и казаки конвоя спокойно стоят во дворе, курят трубки… Я вдохнул, выдохнул. Медленно надел на голову агеевскую «шапку Мономаха», бесстрастно вышел из спальни в горницу. Там сидело два охранника – Никитин и младший Творогов. Последний зевал так, что вот-вот челюсть вывихнет.

– И тебя царь-батюшка ледоход разбудил? – Никитин встал, зажег еще одну свечу – Чичас Жана кликну

Ага, вот оно что. Волга вскрылась.

– А кто еще проснулся? – я глядя на Творогова, тоже зевнул

– Да весь дом на ногах уже – Афанасий выглянул в окно, громко свистнул два раза. Казаки начали меняться в караулах.

Пришли Агафья с Жаном, принесли вычищенный от гари красный плащ с соболиной опушкой. Теперь я был полностью готов предстать перед подданными.

– Поехали, Афанасий, посмотрим на ледоход – я кивнул в сторону великой реки – Встретим рассвет на берегу

– Я соберу поснидать с собой – Агафья дернулась в сторону двери, но я покачал головой:

– Вернемся, здесь с генералами поедим.

Вместе с большим конвоем мы выехали с архиерейского подворья. Нижний постепенно просыпался и постепенно оживал после осады Кремля. Горожане шли по своим делам, появились большие группы вольных «аристократов духа» – челкашей, или галахов, как их зовут на Волге. Они приветствовали нас громким криком.

Ближе к берегу, у пристаней и причалов количество челкашей удвоилось. Вся эта голь и босота по весне, к началу ледохода, вылезала из разных щелей, где кое-как перемогала зиму, и скатывалась к Волге-матушке, к ее пристаням и причалам. Великая река кормила всех. Одни сбивались в артели грузчиков, другие подворовывали по мелочам, третьи – попрошайничали; и все были сыты, а главное, пьяны. Как мне рассказали выборные – водки в Нижнем истреблялось видимо-невидимо, поскольку любая работа по выгрузке или погрузке барж оценивалась одной мерой: количеством поставленных ведер спиртного.

Над лабазами и складами возвышался город, белея звонницами, золотясь в лучах восходящего солнца куполами церквей, красуясь двух – и трехэтажными дворянскими и купеческими домами.

Портило идиллическую картину лишь одно – закопчеными, выбитыми зубами полуразрушенных башен над рекой нависала выжженная, черная пасть Кремля. Дорого же он мне дался! Нет, потери в войсках были ничтожны – но то, что нас ждало внутри…

* * *

Взрыв Пороховой башни окончательно сломил волю к сопротивлению. Потом, кстати, так и не удалось доподлинно выяснить почему она взорвалась. Свидетели говорили что Ступишин в истерике от того, что часть гарнизона решила сдаться и спасти людей, приказал взорвать её. Это многие слышали. Но вот выполнить этот приказ было и некому и непросто, ибо башню и подступы к ней удерживали беглецы.

Скорее всего сами обороняющиеся совершили роковую ошибку. Ведь в суете боя все возможно. Уронили бочонок пороха, а там или искру подковками каблуков высекли, или масляную лампу уронили следом… В общем так и осталось это в загадках и будущие историки накрутят вокруг этого взрыва массу версий.

Ступишина же закололи сами дворяне, когда потребовали от него прекращения сопротивления. К этому времени реально полыхал жилой город верхней части кремля и масса некомбатантов жалась к стенам на всем протяжении от Коромысловой до Дмитровской башен. Объективно пора было спасать людей. Но губернатор скорее всего полностью сошел с ума. И в ответ на требование делегации дворян выпалил из пистолета в помещика Звенигородского, который говорил от лица собравшихся. Кто именно нанес смертельный удар губернатору я не выяснил. Кололи все, как раз из соображений круговой поруки. Не только у крестьян она практиковалась. Русское дворянство от своей почвы не окончательно еще оторвалось.

Кстати Звенигородский выжил. И присягать мне отказался. Заявил что он от Рюрика свой род ведет и ему невместно казаку присягать. И не он один такой упертый оказался. Большинство пошли в отказ. Это было связано с ожиданием скорого прихода Орлова с гвардией и моей якобы неизбежной гибелью. Тут уж репрессии не помогли бы. Так что я всех отказников пока определил на тяжелые работы по разбору руин крепости.

А Кремль выгорел целиком. После исхода всех его защитников, дома, стены и башни полыхали весь вечер и всю ночь и догорали еще половину следующего дня. Пламя добралось до всех пороховых запасов в башнях и с разной степенью катастрофичности подорвало их. Обильно дымил кремль еще пару дней. И когда я впервые прошел через еще не остывшую Дмитровскую башню я узрел апокалиптический пейзаж. Закопченные русские печи стояли посреди черной выжженной земли. Архангельский и Спасский соборы, да несколько церквушек торчали посреди этого полуразвалившемся руинами.

Список погибших на пожаре составляли неделю. Потому что опознанию поддавалась едва ли не десятая часть трупов. Остальных пламя не пощадило. Вычислили, что из общего числа засевших в крепости погибло от огня, удушья и перестрелки сто семьдесят девять человек. Возглавлял этот печальный список архиепископ Антоний.

Его смерть была поистине мученической. В него прямым попаданием угодил один из последних смоляных снарядов выпущенных капитаном Темневым. Причем по словам очевидцев архиепископа не убило сразу и умирал он страшно.

В народ сразу же запустили слух про то, что дескать архиепископ на ступенях собора призывал на мою голову кару небесную, а Господь стало быть тут же показал на чьей он стороне. Я тут же приказал Шешковскому распространить эту молву как можно шире, что он послушно исполнил.

Православный клир присмирел после пожара и послушно возносил молитвы за здоровье моего императорского величества. Про Екатерину в церквах не упоминали. Боялись.

С нижегородским самоуправлением я договорился к обоюдному удовольствию. Всем погорельцам недворянского сословия выделялись пособия на строительство, но за пределами Кремля. Владельцам разрушенных домов вокруг крепости казна платит компенсацию, но застройку очищенной территории запрещаю. Она остается в ведении городского самоуправления, но может застраиваться только красивыми каменными строениями по городскому плану от 1770 года. Который я с пафосом утвердил поверх росписи Екатерины.

Территория Кремля резервируется как место для будущей Нижегородской ярмарки взамен макарьевской. Строительство торговых рядов и восстановление благолепия крепости казна брала на себя, но и сборы с торжища тоже становились отдельной от городских доходов статьей.

Со своей стороны нижегородское самоуправление брало обязательство по устройству двух удобных спусков к Волге в обход крепости. Первым должен был стать тот, что в мое время назывался «Георгиевским съездом», вторым должен быть построен «Зеленинский спуск». Работ там было немало, но городу эти дороги были очень нужны. И я настоял чтобы за работы по строительству Георгиевского съезда принимались нынче же.

Со вторым съездом было сложнее. Надо было заключать в трубу речку Почайну протекающую по дну одноименного оврага. Обещал поискать толкового инженера. Который также займется восстановлением крепости и строительством торговых рядов. Найти бы его…

На руинах крепости мне досталось весьма мало трофеев. Пламя испортило и уничтожило почти все запасы. Даже крепостные пушки консилиум специалистов осматривали с большим сомнением. И Чумаков посоветовал при первом же случае продать их куда нибудь в Персию. Так или иначе но почти полсотни пушек у меня прибавилось. Половина которых были очень старые и нестандартных калибров. Впрочем у хорошего хозяина и ржавому гвоздю дело найдется, а для старых пушек у меня уже была задача.

Собрали и ручной огнестрел. Почти полторы тысячи стволов. Причем половину этого числа составляли именно стволы, поскольку ложи серьезно обгорели и требовали замены. Но были и приятные находки. У дворянского ополчения реквизировали два десятка штуцеров заграничной выделки. Оружие было конечно же охотничье. Богато украшенное и очень качественное. В пламени оно не пострадало, поскольку дворяне сдавали его выходя из крепости.

К этим стволам, а ещё к дюжине старинных затинных пищалей, обгоревших до железа, у меня тоже был сильный интерес. Конечно с точки зрения массовых армий говорить о нарезном оружии еще рано – слишком дорогое и сложное в обслуживании – но для узкого спектра задач ничего лучше и не придумать.

Ну и конечно же бриллиант среди трофеев – казна губернатора. Фельдфебель Громыхало доделал начатое и откопал мне кубышку почившего в бозе градоначальника. А точнее не кубышку, а несколько железных ящиков, доверху набитых золотом, серебром и «презренной» медью. Миллиона, увы, в них не было – часть казны была в векселях, которые к счастью каких-то купцов сгорели в доме – но восемьсот тысяч полноценных рублем мне достались.

Через три дня после падения крепости, рядом с Георгиевской церковью и в виду взорванной башни, состоялось массовое принятие присяги солдатами из крепости и немалой толпы новобранцев стекшихся под мои знамена со всей губернии. На этот раз персональную присягу я заменил на групповую.

Сначала каждый в строю громко назвался и был записан в свиток, а потом вся толпа хором повторяла за Подуровым слова присяги и после слов «Аминь» по очереди подходила целовать крест у священнослужителя и расписываться в свитке, кто умел. А кто писать не умел тот ставил в бумаге крестик напротив своей фамилии и Почиталин подтверждал своей подписью. Закончилась присяга хоровым исполнением «Боже царя храни».

* * *

Я вернулся из воспоминаний и перевел взгляд на Волгу. Над рекой и берегом моталась исполинская стая галок, сворачиваясь и распрямляясь, словно огромная черная простыня, заслоняя солнечный диск, проступающий сквозь мглистый, холодный воздух слюдяным кругом.

– Красота! – вздохнул Никитин, горяча коня. Я оглядел открывшийся передо мной простор. По Волге, разлившейся в ширину на несколько верст, а может, и больше, плыли, неслись льдины – маленькие, большие и целые снежные поля. У берега льдины сгрудились и почти не двигались, лежа сплошной массой, а дальше, ближе к стремнине, они плыли по течению споро, налезая друг на друга, с шумом и треском. Именно этот грохот меня и разбудил.

Кроме нас на берегу столпилось много народу. Каждый год волжский ледоход собирал весь город на бесплатное кино – отсюда на плывущих льдинах можно было увидеть все что угодно: то на большом ледяном поле, покрытом толстым слоем снега, виднелась часть дороги с вешками и санными колеями, желтыми от навоза; то оторвавшийся от берега и подмытый половодьем сарай с привязанной блеющей козой; то конура с собакой; то поленница дров, копны сена, не говоря о вмерзших в лед лодках, баркасах…

– Глядите други! – я повернулся к приехавшим генералам, протянул руку в сторону Великой реки – Вот так, как Волга по зиме вскрывает лед, мы вскроем всю дворянскую Россию. Мощным ледоходом пробьем путь простому народу в лучшее будущее!

– Любо! – дружный крик генералов и полковников заставил резво взлететь севшую на берег стаю галок.

Толпа прибывала. Появились выборные – Беспалов, Холезов, Понарев… Подошли поздоровались, поздравили по второму кругу с викторией. Разбор завалов кремля еще продолжался, но нижегородские купцы и промышленники уже получили крупные подряды на строительство. На моих глазах слуги вытащили «тузам» столы, накрыли скатертями.

– Не побрезгуйте с нами, ваше величество, откушать – Беспалов самолично налили в серебряный кубок вина из графина, подал мне – Господа генералы, прошу за стол