Текст книги "Антология фантастики и фэнтези-80. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Антон Демченко

Соавторы: Борис Орлов,Степан Вартанов,Олег Борисов,Алексей Вязовский,Роман Романович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 139 (всего у книги 215 страниц)

Глава 16

– Мишка, Мишка, слыхал? На Яике царь объявился! – седобородый, в лаптях, крестьянин прижался к ограде Летнего сада, пытаясь разглядеть столы с угощениями.

– Как же, как же… – его мелкий, юркий сосед в армяке, перевязанном веревкой, работал локтями, чтобы тоже отвоевать себе место у ограды – Петр Федорович, божьим чудом спасшийся от Орловых. Весь Питер гудит о сем.

Толпа шумела, волновалась. С разрешения генерал-полицмейстера Волкова купец Барышников объявил в Летнем саду всенародный пир. В честь дня тезоименитства императрицы Екатерины.

Засыпанный снегом сад был расчищен от сугробов. Отпечатанные в академической типографии пригласительные объявления запестрели по всему городу. Начало пиршества назначалось на 2 часа дня. Народ спозаранок повалил толпами к Летнему саду. Сбежавшиеся люди приникли к железной решетке и с жадностью глазели – каковы заготовлены в саду припасы. В полдень с верхов Петропавловской крепости загрохотал по случаю царского дня салют в сто один выстрел.

– Мишка, Мишка, глянь: что это за диво такое? – указал рукой в середку сада крестьянин.

– А пес его ведает… Вот, ворвемся, так все высмотрим.

– Эх, деревня! – ввязался в разговор пожилой дворовый в потертой ливрее с позументами и в заячьей шапке – Ето зовется кит – в объявлении сказано о нем.

Действительно, среди просторной полянки на невысоком помосте разлегся искусно смастеренный огромный кит с загнутым хвостом и раскрытой пастью. Он внутри набит вяленой рыбой, колбасами, булками, кусками ветчины, а сверху покрыт цветными скатертями и задрапирован серебряной парчой. Справа от рыбы стоял огромный овальный стол окружностью в двести пятьдесят аршин. Он был завален всякими яствами, сложенными в виде пирамид: ломти хлеба с икрой, осетриной, вялеными карпами. Большие блюда с раками, луковицами, пикулями. На других полянках такие же, непомерной величины, столы с мясной снедью – говядиной, бараниной, телятиной.

Во многих местах сада бочки с водкой, пивом, квасом. Виночерпии, все как на подбор рослые бородатые красавцы в полушубках, высоких боярских шапках и белых фартуках, оглаживали бороды, перебрасывались шутками, ожидая возле бочек дорогих гостей. Были устроены качели, ледяные горы, карусели.

– Откель такое богатство у Барышникова? – все начали спрашивать дворового.

– Известно откель! Был в доверенных людях у главнокомандующего графа Апраксина. В прошлую войну. Ходит слушок, что Апраксин получил взяточку от Фридриха – дворовый гордо оглядел толпу, как-будто это он передавал взятку – И велел Барышникову граф доставить в Питер несколько бочонков якобы с селедками, а на дне каждого бочонка было спрятано золото. Тароватый Барышников об этом пронюхал, и, как прибыл из Пруссии в Питер, передал графине Апраксиной одни селедки, а золото же притаил.

Народ засмеялся.

– С того и в люди вышел. Эх, человеки! Божьего-то суда нет на ентих подлецов…

– Есть суд, есть! – зашумела толпа – Вот пожалует в Питер царь-батюшка, будет острастка всем ворам, да барям!

– А ну тихо! – закричал будочник, расслышавший крамолу – Доиграетесь, песьи дети, отменит Иван Сидорыч вам пир.

– Да пусть подавится своими осетрами – дворовый плюнул через ограду – Знамо дело, баре хотят подкупить нас, только вот им.

Мужчина показал в сторону виночерпиев кукиш.

– А что же не уходишь? От барского пира то? – засмеялся народ.

– Посмотреть хочу – ответил дворовый – На вас дураков.

К часу дня на тройке вороных, с бубенцами, прибыл сам Иван Сидорович Барышников в пышной, с бобровым воротником, шубе. Рядом с ним в санях – его сын Иван, будущий офицер, в форме кадетского шляхетского корпуса. Он высок, курнос, глаза с прищуром. На облучке, рядом с кучером, в медвежьей шубе, Митрич, бородища во всю грудь.

Народ заорал: «Ура, ура!» Хор трубачей мушкетерского полка заиграл «встречу». Барышников привстав в санях, низко кланялся народу. Полетели вверх шапки, вся площадь дрожала от рева толпы. Купец принимал восторги людей как должное, полагая в душе, что народная масса чтит в его лице великого удачника, поднявшегося из низов на вершину жизни. И не подозревал он, что орал народ потому лишь, что сильно притомился ожиданием, изрядно проголодался и промерз, а в подкатившей тройке с бубенцами он угадывал сигнал к началу пиршества.

Растроганный приемом, Барышников прослезился даже. Он, кряхтя, вылез вместе с сыном из саней, наряд служащих канцелярии полицмейстера, в полсотни человек, отдал ему честь, офицер крепко жал богачу руку и, заискивающе заглядывая ему в глаза, поздравлял с праздничком.

В народе зашумели:

– Кто такие? Эй, кто там приехал-то?

– А домовой его ведает, какой-то главный!

Толпа рьяно стала нажимать к центральным воротам, нетерпеливо ждала впуска в сад. На решетку по ту и другую сторону ворот вскочили двое, одетые в красные жупаны, затрубили в медные трубы и, отчеканивая слова, зычно закричали:

– Миряне! Знатнейший купец, его степенство Иван Сидорыч Барышников, хозяин торжества, приказать изволил: по первой пущенной ракете все гости, не толпясь, чинно, входят через главные ворота в сад, идут к виночерпиям, выпивают по стакашку водки, либо пива, либо квасу…

– Ма-а-ло! Водки-то по два, либо по три стакашка надобно… – по-озорному отзывались из толпы.

– Выпив, гости ожидают второй ракеты, – продолжали выкрикивать красные жупаны – После коей гости идут к «чуду-юду – рыбе-кит», где и принимаются за яства!

И вот над Летним садом, грохнув, взлетела ракета. Распахнулись главные ворота. Народ совсем не чинно, как было предуказано, а с дикими воплями хлынул в пролет, как бурный поток в прорву. Полиция и распорядители с белыми повязками мигом были опрокинуты. Любители выпить мчались, как степные кони, к бочкам с пойлом – кто по расчищенным дорожкам, а кто целиною, сугробами. Виночерпии принялись за дело. У ворот, забитых прущим народом, и вдоль всей длинной ограды – дикая свалка.

Люди, мешая один другому, стаскивали друг друга за бороды, за ноги, вмах перелезали через ограду. Необычайный гам, визг, крики: «караул, задавили!» сотрясали воздух. Виночерпии до хрипоты орали получившим свою порцию:

– Отходи! Жди второй ракеты.

Но нетерпеливые уже мчались к сытным столам с закуской. А глядя на них, не дожидаясь второй ракеты, хлынула и вся толпища. Возле кита тотчас началась невообразимая драка. Чудо-юдо – рыба-кит был мгновенно растерзан в клочья. Люди принялись чавкать, давиться вкусными кусками, рассовывать пищу по карманам. Оба Барышникова, вместе с Митричем, стояли в разукрашенной флагами и хвоей беседке, среди сада. Иван Сидорыч ждал от толпы поклонения и скорой благодарности. Но, увидав вместо порядка и благочиния одно лишь буйство, он померк, потемнел, обидчиво закусил губы. Он уже готов был помчаться к генерал-полицмейстеру за усмирительным отрядом, чтобы штыками и нагайками привести в порядок неблагодарный люд. По выражению глаз своего папаши сын сразу понял его мысли и негромко сказал:

– Охота тебе была, батя, подобную глупость затевать. И убыточно, и гадко.

– Со дворца повелели – ответил купец – Чтобы значит отвлечь народишко то от бунтования.

И не успел он докончить, как к беседке начала подваливать пьяная толпа. Впереди шагал дворовый. Он недавно кончил тюремную высидку за «своевольщину» в Царском Селе. Ливрею ему порвали, под глаз поставили фингал.

Засучив рукава и потрясая кулаками, он хрипло орал: – Бей всех подрядчиков! Дави богачей! Из-за них, гадов, я тверезый зарок нарушил, в острог попал!

– Могила барям! – подхватили другие – Богачи жилы из нас тянут, а тут, ишь ты, винишком улещают, рыбу-кит выставили…

– Бей не робей!

Толпа нахраписто полезла по ступенькам. Барышниковы заскочили внутрь беседки, захлопнули за собою хлипкую дверь. А верзила Митрич, распахнув медвежью шубу и отведя в сторону свою бородищу, чтоб видны были на груди кресты и медали, завопил: – Стой, оглашенные! Что вы…

Кто-то в толпе выкрикнул: – Робяты! Это главный енарал…

– Бей енералов! – взголосил дворовый влетая головой в грудь Митрича.

Крича, бежали к беседке полицейские служащие и люди Барышникова, но какое там… Их хватали по одному, били смертным боем.

– К черту праздник! – вращая ошалевшими глазами, кричал купец в оконце беседки – Выпустить вино из бочек… В снег, в снег!

Бесполезно. Озверевшая толпа ворвалась внутрь, выволокла обоих Барышниковых наружу. Старшему сразу проломили голову дубинкой, младшему сначала удалось вырваться, но его тут же опять поймали, начали топтать. Иван дико кричал, пытался залезть под скамейку, но потом затих.

Было четыре часа. К Летнему саду прискакали конные карабинеры, вызванные полицмейстером. Но там уже было пусто. Остались лишь покалеченные и вусмерть пьяные.

Карабинеры покрутились по аллеям и ускакали обратно в казармы.

С моря налетал на столицу резкий, шквалистый ветер. Вода в Неве, вздымаясь седыми гребнями, стала прибывать. Ветер знобил прохожих, валил с ног пьяных, взвихривал буруны снега, раскачивал оголенные деревья, сердито трепал огромные полотнища трехцветных флагов, вывешенных по всему городу по случаю тезоименитства императрицы. Дворники и будочники никак не могли зажечь расставленные вдоль домов плошки с салом, только вдоль линии дворцов на Неве ярко пылали, раздуваемые ветром, смоляные бочки.

В полночь ветер стих, ему на смену крепкий пал мороз. По всему простору Летнего сада, на аллеях и умятых сугробах продолжали валяться тела упившихся, уснувших или покалеченных в драке. Подбирать их было некому. Наутро было обнаружено в Летнем саду множество окоченелых трупов.

* * *

На следующий день меня опять разбудил Почиталин. Иван долго подкашливал, деликатно скребся у двери спальни. Солнце еще не встало, но темнота уже слегка развиднелась.

– Слышу, слышу! – я подал голос, разглядывая в постели обнаженную Машу. Девушка была прекрасна. Ее приоткрытый ротик, пухлые губы, идеальная попка заставили быстрее бежать мою кровь. Эх! Хорошо быть молодым!

После обязательной тренировки с Овчинниковым на саблях, молитвы и легкого завтрака из вареных яиц и капусты, я пошел встречать большой обоз, что нас догнал в Чистополе. Приехали мастера из Авзяно-Петровского завода, взятого Хлопушей в октябре.

– Вот, познакомься, царь-батюшка – Почиталин представил мне нового главу завода – Бывший шихтмейстер Карл Мюллер. Привез нам семь мортир с ядрами, а також картечь.

Мюллер мне понравился. Был от толст, нес перед собой тугой живот, подпертый ногами-тумбами в клетчатых коротких штанах, шерстяных чулках и грубых башмаках с медными пряжками. Лицо круглое, наливное, глазки плутоватые, с усмешкой. Длинные рыжие волосы на концах завиты в локоны. В зубах дымит трубка. На ходу немец задыхается.

– Дер Кайзер! Моя почтения!

– Здравствуй, Карл Иваныч, – произнес я, покивав остальным мастерам – И вам мое почтение, господа заводчане.

– Мой – Генрих Мюллер, не Карл.

Я посмотрел на Почиталина, тот виновато пожал плечами.

– Пущай будет Генрих – согласился я – Отвечай мне немец, почто признал меня кайзером?

– Я плохо понимать русский политик – пыхнул трубкой немец – Но ваше величество держит свое слово. Дал нам завод в паи, честно платит за продукцион. Гер Творогофф сполна рассчитался с заводом за мортиры и припас. Единствено, попросил довезти все до вас, кайзер.

Пообщавшись с мастерами, мы сели на коней и направились на окраину города, где у приземистой недостроенной церкви стоял обоз авязано-петровцев.

Мортиры не произвели особого впечатления. Чугунные, низеньки, смонтированные на укрепленных санях. Кидали они 4-х пудовую бомбу на 1000 саженей. Калибр навскидку 10–12 дюймов.

Когда я подошел, у пушек уже стояли бомбардиры Чумакова. Одну из мортир развернули в сторону опушки леса, что виднелась позади церкви и зарядили. Солдаты сняли шапки с красными околышами, поклонились.

– До того сарая – подошедший Чумаков показал пальцем в сторону опушки – Одна верста.

– И четыре сажени – добавил дотошный Мюллер.

Пушку зарядили по указанию немца, количество пороха отмерял он сам на весах. С правого бока пушечной стволины, возле «казенной части» была приделана медная дуга в четверть окружности, разделенная на девяносто градусов. А к стволине был припаян «указатель», при подъеме и опускании дула он ходил по окружности и показывал градус подъема ствола над горизонтальной плоскостью. Немец дал наклон в двадцать четыре с половиной градуса. Пушка заранее была поставлена так, что она, церковь и сарайчик находились на одной прямой линии. И если взять направление выстрела через недостроенную колокольню, а дулу пушки придать правильный уклон, то при удаче ядро должно обязательно ударить в сарайчик.

– Можно пальять, скоро-скоро невидим цел… Дафай скоро! – скомандовал Мюллер сам себе, ткнул пальником. Раздался выстрел, бомба взмыла вверх и через несколько секунд угодила прямо в сарай. Взрыв разметал постройку на мелкие куски.

Солдаты закричали «ура», казаки «любо». Немец польщено поклонился.

– Мастер! – согласился я. Так с первого раза выставить правильного угол и рассчитать заряд… Вот бы мне его в армию.

– А для великого царя – Мюллер махнул рукой в сторону обоза – У нас есть подарок.

Подьехали большие сани, в которых был установлен сколоченный из байдаку и брусьев деревянный круг, диаметром около сажени. Лежал он горизонтально на катках и легко мог, как карусель, вращаться в одну сторону – справа налево. На круге, на равном друг другу расстоянии, были размещены восемь малых пушек. Чумаков залез в широкую прорезь круга и стал вместе с пушками неспешно вращать его, поясняя:

– Я уже все разузнал у немчина, надежа-государь, смотри. Допустим, все пушки заряжены. Первая пальнула, круг маленько повертывается. Вторая пальнула, круг опять повертывается. Вот и третья. А в это времечко первую да вторую уже заряжают. А как из восьмой пальнут, уже первая снова к стрельбе сготовлена. И таким побытом, без всякого перерыва – знай себе шпарь по врагам отечества.

– Здорово! – восхитился я – А ежели, скажем, неприятель окружил, так и зараз из восьми палить можно картечами. Токмо грузновата махина-то, вот беда.

– Йа, йа – согласился Генрих – Возить трудно. Да ведь колесо есть разборное.

– А можешь ли мне господин Мюллер – я задумался – Сделать царь-пушку? Пять сажен в длину, и сорок дюймов калибру.

– О! То есть и правда царь-пушка – удивился немец – Ее возить совсем невозможно будет.

– Зато можно сплавлять по рекам – не согласился я. А если еще начинять зажигательными снарядами – я в обоз взял те три бочки нефти, что мне прислали гурьервские казаки по моей просьбе – то такая бомба может быстро поджечь укрепления защитников.

Еще с час мы с Мюллером обсуждали особенности литья пушек, после чего я выдаю ему тысячу рублей из походной казны и мы договариваемся о сроках создания царь-пушки.

Вопрос денег встает еще раз по возвращению в город. Нас с Перфильевым разыскивает делегация «военспецов» во главе с Ефимовским.

– Впереди сражения – начинает бывший граф – Мы же на Казань идем.

Я неопределенно качаю головой.

– Бросьте, ваше величество, это же очевидно. Другой дороги тут нет. А раз так, будет бой.

– Ближе к делу – я начинаю раздражаться.

– Хорошо бы заранее выдать денежное содержание полкам… и нам тоже.

Офицеры хмуро кивают.

– Многие все еще содержат семьи, пересылают деньги домой и если их убьют…

– Хорошо, выдам – я мысленно подсчитывают походную казну. Большую часть пришлось оставить в подвалах губернаторского дома в Оренбурге под присмотром верных казаков и Харловой, но кое-что, и не мало, я взял с собой. Как и Немчинова казначеем. Денег хватит.

– А почему Крылова не за заставили подписывать отказное письмо? – вдруг выкрикивает один из офицеров.

– Все яицкие из второго заводского не отрекались! – Ефимовский поддерживает крикуна.

– Лейтенанты Неплюев и Долгопят – ответил я – Також не отрекались. Вижу в них сильное желание послужить отечеству, загладить вины… Они учат солдат не только строю и армейской науке, но и грамотности. Они уже с народом – вы еще нет!

Удалось перевести тему? Я очень сомневаюсь, что Симонов и Крылов – с народом.

– Тем, кто всхочет открыть полковые школы – буду платить деньгу сверху к вашему жалованию!

Офицеры загомонили, начали переглядываться. А вот теперь «военспецы» отвлеклись.

– Николай Арнольдович, можно вас на два слова? – я отвожу бывшего графа в сторону.

– Треба учить солдат новому строю. Наступление в колонне.

– Зачем сие? – удивился Ефимовский – Полки атакуют строем. Полста шагов во фрунт. В колоннах – только штурмы.

– В армию будет поступать все больше крестьян – помявшись, ответил я – Некоторых учить будет некогда, а воевать надо. В колоннах наступать проще. Можно також сделать перевес на одном фланге.

– Это навроде косого строя Фридриха? – заинтересовался бывший граф.

На самом деле наступление в колоннах начали массово использовать в Великой армии Наполеона. Он также не успевал учить солдат и наступал либо в рассыпном строю, либо колоннами. Причем мог собирать сразу несколько на одном из флангов. Так пехота меньше страдала от обстрела ядрами пушек, да и сами легкие орудия могли браться внутрь колонны, передвигаться руками, после чего стрелять с близкого расстояния картечью. Все это я тоже собирался внедрить у себя.

– Еще проще. Акромя будем экзестировать офицеров управлять колоннами свистками. Я закажу заводчанам сделать сию инвенцию.

– Свистками? – еще больше удивился Ефимовский – А как же трубы и барабаны?

– Их оставим. Но вдруг барабанщика или трубача убьют? Что делать офицеру? Самому стучать палочками? А так у него есть свисток и он может управлять боем.

– Да, ежели канонада – согласился бывший граф – Голосом не докричишься.

– И последнее – вбил я последний гвоздь в гроб современной тактики – Военачальники идут позади строя или внутри колонны! Не впереди фрунта!

Николай Арнольдович даже рот приоткрыл. Прямо вижу, как дымятся его мозги.

* * *

– Вероломные мусульмане! Дерзнули вновь напасть на нас! Несмотря на повсеместное поражение их храбрым воинством нашим! Сегодняшний день! Назначен днем мщения. И наказания осман! Шумла должна быть взята! И вероломное войско султана истреблено!

Полковники ехали перед строем солдат и выкрикивали послание к армии. Фузилеры и бомбардиры, гусары и кирасиры внимательно слушали, сжимая в руках оружие.

– Шумла, – тем временем вещал Румянцев сидя на коне в окружении генералов – Запирает Балканы на крепкий замок. И, овладев этой крепостью, мы можем беспрепятственно идти до самого пролива. В том нам есть прямой приказ императрицы.

– Но – только кажется – продолжал объяснять диспозицию Пётр Александрович – Что Шумла – это конец войны. По перву Суворову надо взять Силистрию. А нам еще брать Чалыковаку… Проведите пальцем на юго-запад, мимо северного хребта…

Князь Долгоруков спешился, достал карту. К ней склонились Потемкин, барон фон Унгерн и другие военачальники.

– Нам придётся двигаться узким дефиле аж восемнадцать вёрст! Ущелье шириной не более чем сорок саженей. Дорога высечена ещё солдатами римского императора Адриана. Как мне докладывали, от края до края едва две сажени, вся усыпана камнями и раз двадцать пересекает быстрые, ледяные ручьи. Пехота проберётся, но артиллерии и коннице придется туго!

– Ваша светлость! – один из генералов ткнул пальцем в карту – Как же Варна?

– Там после наших осенних наступлений – весьма маленький гарнизон остался – уклончиво ответил Румянцев – Достаточно будет блокировать крепость.

– Также, как 2-я армия блокирует Очаков? – поинтересовался Потемкин, поправляя повязку на выбитом глазу.

– Ну, Григория Александрович, ты и сравнил – усмехнулся Румянцев – Очаков – крепкий орешек. Его еще грызть и грызть.

Военачальники согласно покивали.

– Ваша светлость – князь Долгорукий тяжело вздохнул, но продолжил – В войсках шаткость обозначилась. Особливо в казацких полках и у иррегуляров. Приходят прелестные письма с Родины, ходят слухи о бунтовщиках, воскресшем Петре Федоровиче…

– Пресекать! – жестко ответил Румянцев – Вешать, аркебузировать зачинщиков! Слышите меня?

Генералы послушно склонили увенчанные париками головы.

– Господа, начинаем! – фельдмаршал поднял лицо вверх, к моросящему, холодном дождю. Перекрестился – Вестовой пушке сигнал.

Бухнуло орудие и русская артиллерия тут же начала массированный обстрел крепости. Штурмовые колонны выдвинулись к валу Шумлы. Начали стрелять турецкие пушки.

Окрестности крепости были крайне неудобны для движения армий. Сюда уже подходили отроги Балканских гор, разрезая равнину на неравные и неудобные части. Холмы поднимались уступами, соединялись глубокими оврагами, поросшими кустами, цепкими и колючими. Сама местность укрепляла оборонявшихся и ставила препоны атакующим русским.

Дважды турки отбивали штурм, поле перед валами покрылось трупами солдат. Но полки Румянцева шли и шли вперед. Артиллерия крепости слабела, спустя три часа вятским мушкетерам удалось ворваться в пролом третьего бастиона. Раздалось мощное «ура», егеря пошли вдоль куртины в обе стороны. Завязалась рукопашная, грудь в грудь. И тут русским не было соперников. Шумла пала.

* * *

Перед выходом из Чистополя, в дом бургомистра пришел Перфильев с двумя незнакомыми мужчинами и четырьмя женщинами. Отозвал меня в сторону, поколебавшись, произнес:

– Петр Федорович, мыслю я надо бы тебе свой двор заиметь. Почиталин, Немчинов – это канцелярия твоя царская, генералы да полковники – при войсках…

Предложение разумное, двор нужен. И в первую очередь обслуживающий персонал. Маша уже зашивается – обстирать, приготовить… Хоть мы и прикреплены к полковой кухне, военачальников приходится собирать и иногда баловать разносолами из трофеев.

Я все больше думаю про то, как мне повезло с Перфильевым. Умный, расчетливый, далеко глядит. Плюс мир повидал.

– Зови – я тяжело вздыхаю – Ты же слуг привел?

– Да. В город сбежались от барей побитых. Мыкаются бедные.

Первым мне представили лакея. Белобрысого парня по имени… Жан.

– Ты же на морду русак – удивился я.

– Секунд-майор мой шибок фрацузиков любил – пояснил лакей – Нарек так.

– Из крепостных?

– Так точно, ваше величество – Жан изящно поклонился – Век за вас будем молиться за отмену сего рабства!

– Грамотный?

– Да, ваше императорское величество. Читаю книги, романы, почерк в письме имею добрый. В случае семейного торжества могу составить пиитическое приветствие.

Ага, вот нашего полку поэтов и прибыло.

– При досуге исполняю на скрипице заунывные и веселые пиесы. Грамоте обучался самоуком, при досуге…

– Беру тебя в штат – решился я – Дело свое знаешь?

– Как же не знать? – удивляется Жан – Иметь заботу о платье хозяйском, чистить его, помогать одеваться, подавать на стол, зажигать свечи и снимать нагар, могу объявлять гостей как маждорм…

Провожу такие же собеседование еще с пятью дворовыми служащими – конюхом, кухаркой, прачкой и служанкой. Нанимаю всех за жалование, выплачиваю аванс. Женщины в шоке, особенно Агафья – девушка лет двадцати с пронзительно голубыми глазами и точеной фигуркой. Ее история в свою очередь производит шокирующее впечатление на меня.

Жизнь Агафьи сложилась так. Ее, сироту, девчонкой купил за семь рублей забулдыжный офицерик из мелкопоместных дворян, некто Вахромеев. Был он пьяница и картежник, жил на Литейной, в квартире из трех маленьких комнат. Сам занимал две комнаты, а в темной, выходящей окном в стену, жили три молодые купленные им девушки. Новую, Агафью, поселил он в каморке под лестницей. Девушки ежедневно уходили к мастерице-швее, с утра до ночи обучались шитью и вышиванию гладью.

Из рассказов старого солдата, коротавшего жалкую жизнь в кухне и бесплатно работавшего на офицера в должности денщика, стряпухи, няньки и прачки, Агафья узнала, что офицер за пять лет скупил до тридцати молоденьких девчонок. Он обучал их какому-либо ремеслу, а когда они входили в возраст, развращал их; красивых иногда сдавал выгодно в аренду на месяц, на два своим холостякам-сослуживцам, затем перепродавал девушек с большим барышом в качестве домашних портних, кастелянш или горничных, а на их место приобретал за гроши новых. Он кормил своих рабынь скудно, одевал плохо, потому девушки волей-неволей должны были тайком от господина снискивать себе пропитание. Вечерами они заглядывали в кабачки или на купеческую пристань с целью подработать денег своими прелестями. По словам денщика, одна из девушек года три тому назад заболела дурной болезнью и заживо сгнила, другая от тоски повесилась, третья бросилась в Неву, но была спасена. Офицеру все это сходило с рук.

Агафье удалось вырваться из этого страшного рабства. В нее влюбился сослуживец Вахромеева, выкупил ее и увез с собой в поместье под Казанью.

– Будешь помогать пока Маше – я знакомлю Агафью с Максимовой.

– Петр Федорович! Мне ничто не надо – девушка пугается – Я и сама все могу, чай не баре…

– Научи пока Агафью по докторским делам – пешцев сейчас добавилось, сделайте им запасы перевязки, да жгуты новые…

Загрузив новых служащих делами, я скомандовал выступление из Чистополя. По замерзшей Каме мы перебрались на левый берег, где сразу же наткнулись на новую делегацию, поджидающую нас. На сей раз встречать нас приехали мастера с Берсудского медного завода.

– Царь-батюшка! Сделай милость – вперед вышел седой, сгорбленный старик по фамилии Вешняков – Заедь к нам, здеся недалече.

Медные мастера мне были нужны, поэтому взяв сотню казаков и Почиталина, я отправился в деревню Берсу, рядом с которой стоял завод.

Сначала мы проехали рудники. Они разрабатывались открытыми шахтами от 5 до 25 сажен глубиной. Я понаблюдал, как руду засыпают в большие бадьи и вздымают наверх на ручных «валках». Весной и осенью рудники иногда затопляло. Для водоотлива была устроена «водяная машина», приводимая в движение конной тягой.

– Оные машины тута новшество – рассказывал Вешняков – Наши бывшие владельцы Твердышевы первые ввели.

– Как же вы теперь без них? – интересуюсь я.

– Слава богу! – заверил старик – Собрали совет мастеров, управляющего выгнали… Готовы в казну твою и пушки и что хошь лить…

Мы поднялись на пригорок и нам открылся вид на широкую поляну с площадкой посредине.

Площадка была черна, она походила на место пожарища. Здесь производился предварительный обжиг руды, чтобы сделать её мягкой, годной к проплавке.

– По первоначалу разжигают кострище из сушняку и в огонь руду валят, – пояснил Вешняков – Дело обжига, ваше величество, тяжелое, опасное. И работы эти зовутся «огневыми». При обжиге, руда исходит ядовитым хазом, самым зловредным для здоровья. Хаз по земле стелется, и, ежели его погоняет ветерком на открытую шахту, рудничные работники с рудников бегут без оглядки… А то – смерть неминучая.

Из рассказа я узнал, что сернистых газов погибали не только люди, но и все живое, вплоть до птиц, пчел и растений. Весь лес, даже сосны, пихты, елки на большое пространство вокруг стояли оголенными, без листвы и хвои.

– Когда руду здесь обожгут – продолжал мастер – Привозят её на завод и разбивают по сортам. А крупные-то куски в толчее толкут да в мелкий порошок перемалывают. А после того заготовляют «флюс»: это известной камень, белая глина да песок. Перемешают все с дробленой медью, получится «шихт». Ну, а теперича, царь-батюшка, поедемте на завод к домницам.

Вернувшись на завод, первым делом зашли в «пробницу» – прообраз лаборатории.

Это светлая изба, в средине пробирная печь с ручными мехами для дутья, на полках и на большом столе тиглы, пробирки, весы грубые и весы точные под стеклянным колпаком, пробирный свинец, бура, ступа для толчения проб.

– Здеся-ка орудует Тимофей Лось – пояснил Вешняков – Наш главный мастер.

В углу стояло несколько четвертных бутылей с разными настойками.

– А это вот, батюшка, сладкие наливочки. Лось сам мастерит их. Не хочешь отпробовать?

Я отказался. Казаки посмотрели на меня с надеждой, но так ничего не дождавшись – тяжело вздохнули.

– А где же сам главный мастер? – поинтересовался я.

– На плавке. Пойдемте.

В плавильном цехе, куда мы вошли, было жарко. И темновато. Некоторые казаки закашляли, закрестились. Атмосфера и правда, была инфернальная.

Каменный цех довольно просторен и достаточно высок. Вдоль одной из стен стояло в ряд пять пузатых печей, они топились дровами.

– Мы зовем их домницы, а по-немецки – крумофены, – сказал Вешняков.

Пылали три домны, а в две производилась загрузка. По особым, на столбах, выкатам подвозились на тачках к горловинам печей уголь и «флюс» с толченой медью, то есть «шихт». Высоко, почти под потолком, стоял работник, называемый «засыпка». Он покрикивает на тачечников:

– Эй, вы, гужееды сиволапые! Шагай, шагай! А ну, надуйсь! Стой, довольно шихту! Уголь сыпь!

Он командует загрузкой домны: пласт угля, пласт руды и флюсов, и снова пласт угля, пласт руды и флюсов. Донельзя прокоптелый, взмокший от пота «засыпка» как будто ради озорства вымазан жидким дегтем. Из трех топящихся печей наносит газом. От жары, газа, угольной и известковой пыли «засыпка» задыхается. Он не может выскочить из цеха хоть на минуту, чтобы отдышаться на свежем воздухе – его держит на месте беспрерывный ход работы. Он ковш за ковшом пьет воду, исходя чрезмерным потом. Сплевывает копотью и кровью.

К нам подходит морщинистый, одышливый мужик в кожаном фартуке. Волосы перевязаны веревкой, в левом глазу – бельмо.

– Самый крепкий «засыпка» больше пяти лет не выдюжит – говорит он – Либо калека, либо на погост…

– Это наш главный мастер ныне, Тимофей Лось – представляет заводского Вешняков. Тот мне кланяется, прижимаю руку к сердцу.

В цехе было шумно: гремели по крутым выкатам чугунные колеса тачек, шуршали сваливаемые в домны шихт и уголь. Возле домниц понаделаны холодные амбары, там вовсю пыхтели две пары ветродуйных кожаных мехов. Сильная струя воздуха со свистом врывалась в поддувало, в печную утробу и разжигала угли. Чрез кривошипы и колесный вал мехи приводились в движение шумевшей за стеной водою, она падала на водоемные колеса.

– Откуда вода? – поинтересовался я – Зима же.

– Из подо льда заводского пруда вытекает – объяснил теперь уже Лось – Но скоро встанем до весны.

Людей в цехе было десятка полтора. Бороздниками и веничками они прочищали вырытые в земляном полу небольшие ямки, соединенные между собой мелкими узкими канавками. Вскоре по ним брызнет-потечет огнежидкая, расплавленная медь. К моему удивлению нам всем раздали синие стекла.

Старший мастер проверил, правильно ли наклонен желоб от печной лещади к канавкам. Работники похватали железные лопаты. Лось подошел к одной из трех домниц, чрез слюдяной глазок всмотрелся в бушующее пламя печи, чутко прислушался к тому, как в брюхе её гудит и клокочет расплавленный металл, и поднял руку: