Текст книги "Антология фантастики и фэнтези-80. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"
Автор книги: Антон Демченко
Соавторы: Борис Орлов,Степан Вартанов,Олег Борисов,Алексей Вязовский,Роман Романович
Жанры:
Классическое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 55 (всего у книги 215 страниц)
Конечно, я понимаю, что в это темное Средневековье девушки мечтательны и романтичны. Но вот чтобы так сразу, прочтя письмо, соглашаться посмотреть на потолок в моей спальне?!! Офигеть!..
И тут я снова словно включился в окружающую действительность. Оказалось, что первый тур стрельбы и был, собственно, квалификацией. Мишень была основательно истыкана стрелами, но в основном были поражены второй и третий круги. В центральном торчали только четыре стрелы, одну из которых исхитрился всадить тот самый лесничий Черный Билль.
Теперь на рубеже остались только восемь лучников, выбранных по каким-то неведомым мне критериям. Они пробовали ветер, старательно плюя себе на пальцы, тщательно подбирали стрелы, ощупывая каждое перышко, и все это, естественно, чтобы не ударить в грязь лицом перед благородными господами.
Вот на рубеж вышел первый. Выстрел. Толпа зашумела, загомонила. Отовсюду слышно только одно: «Воловий глаз! Воловий глаз!» Ну, ясно. Попал молодчик в центральный круг, который здесь именуют воловьим глазом. Правда, попал ближе к краю, а не в середину, ну, да это – неважно. Главное, что попал…
На рубеж выходит второй, но тут… Рыцарь, сидевший подле шерифа, встал, скинул с плеч конскую шкуру, которую нацепил на себя вместо плаща, и заорал во всю глотку, чтобы ему дали лук, видимо желая тоже поучаствовать.
В народе зашептались: «Хэй Хайсбон, сэр Хэй Хайсбон», а совсем рядом с нами кто-то во весь голос ляпнул:
– Где это видано, чтобы стрелять по второй мишени, не стрелявши по первой? Нет такого закона!
Я не выдержал:
– А для них закон не писан! Они сами себе закон…
Услышав мои слова, толпа загудела еще сильнее, но стрелки уже расступались, чтобы дать возможность рыцарю выстрелить.
Малыш Джонни дернул меня за руку:
– Робин! Надо уходить. Тебя слышали и могут донести.
– Вон и стражники уже занервничали, – добавил Статли.
Действительно, несколько воинов как-то подозрительно вертели головами. Пожалуй, ребята правы и нужно смываться.
Но отойти мы успели всего-навсего шагов на десять, как Хэй Хайсбон бросил наземь перчатки, поднял лук, выстрелил и тут же заорал:
– Этот выстрел я посвящаю вам, несравненная лять Марион!
Стрела вонзилась чуть ниже средины центрального круга. Неплохой выстрел, но можно и лучше…
Не слишком соображая, что именно я делаю, я вытащил из-под плаща свой Bear Attack, щелкнул релиз, свистнула стрела…
…И вонзилась точно в пятку стрелы рыцаря, расщепляя ее надвое.
Толпа замерла. Молчание было таким, что его, казалось, можно было резать ножом. Что-что там говорила эта прибалтийская актриса про паузу в фильме «Театр»?..
– Пусть кто-нибудь выстрелит так же! – прозвучал с помоста звонкий девичий голос. – Пусть попробует!
Толпа после этих слов вскипела, как молоко в кастрюле, завопила и заорала:
– Ух ты! Достославный сэр! Вот и тебе воткнули в зад! Непривычно?! А ты привыкай! Не все же тебе чужие зады шпилить! Шкуру-то, шкуру-то смени! На кобылячью! – и тому подобное, из чего я заключил, что рыцарь был небесно-голубого цвета и популярностью в народе не пользовался. В первую очередь из-за своего пристрастия к игре «в очко»…
Мои соратники окружили меня и потащили прочь от стрельбища. Вот, блин, не сдержался! Чуть всех не спалил!..
ИНТЕРЛЮДИЯ
Рассказывает Марион Мурдах, сиятельная наследница славного шерифа Нотингемского
Всю дорогу из Дэйрволда домой я промучилась, размышляя: правильно ли я поняла причину, побудившую Плантагенета отпустить меня, говорить и вести себя со мной так С одной стороны, он отпустил нас с батюшкой живыми и невредимыми, что само по себе было странно. Ведь отец – вассал его врага, причем врага страшного, непримиримого. Куда разумнее было бы убить нас (или хотя бы, прости Господи, отца), ослабив тем самым лагерь принца Джона и нагнав ужас на его сторонников. Плантагенет этого не сделал, хотя вовсе не выглядел профаном в военном деле. Значит, у него была причина так поступить. Но что могло заставить опытного воина – а в его опытности сомневаться не приходилось! – поступить против здравого смысла? Неужели он и вправду столь покорен и очарован мной, что… Нет! Нет!!! Гордыня – смертный грех, а враг рода человеческого только и ждет, чтобы залучить неопытную душу в свои сети!
Как же мне не хватало кого-то близкого, с кем я могла бы поделиться своими сомнениями и догадками, кто мог бы объяснить мне все и указать мои ошибки. Но у кого мне искать помощи? Матушка? Нет, она сейчас занимается домом и хозяйством и, скорее всего, просто не станет меня слушать. А коли станет, так еще хуже: прикажет прекратить забивать себе голову глупостями и готовиться к свадьбе с ненавистным Гисборном, выбранным мне в мужья отцом. Еще и книги, пожалуй, отберет.
Духовник? Но наш старенький отец Евлалий уже почти ничего не слышит, а проповедь читает так, что и не разберешь. И на все вопросы у него всегда один и тот же ответ: «Молись, дочь моя, молись Господу нашему Иисусу Христу, Пречистой Деве Марии и всем святым, которые хранят тебя и посылают тебе все блага. Молись, дочь моя, денно и нощно, со всем усердием и прилежанием, и Господь не оставит тебя». Так молиться я и без его советов могу…
И вот тут я вспомнила о моей старой Нектоне. Конечно! Именно она все выслушает, все поймет и все объяснит. Няня, милая моя няня. Как я хочу поскорее рассказать тебе все, хорошая моя, любимая моя, бесценная моя няня. Я не продала бы ее даже за тысячу марок. Золота!
Меня просто распирало от желания все рассказать Нектоне, и я невольно подхлестнула кобылу, спеша поскорее оказаться дома. В результате я догнала батюшку и услышала, как тихонько рассуждает сам с собой:
– …Не может быть! Или может? Но кого же тогда повесили в Локсли? Если это – Робин, то кто же был тот? А если тот был Робин, так кто же этот? Он держится не как йомен, воюет не как йомен, командует не как йомен… Сквайр?.. Откуда?.. Но я же своими ушами слышал, как к нему обращались «Робин»!..
Значит, отец думает, что Плантагенета зовут Роберт? Но он же Филипп… Неужели я ошибалась?!
И тут я вспомнила, как отец Евлалий, когда еще не был совсем старым, читал нам с братом житие святого Роберта и его блаженной матери Берты[64]64
Леди Марион имеет в виду Берту и Роберта (Руперта) Бюхлейнских – католических святых, которые проповедывали нестяжательство, построили странноприимный дом, а все остальное свое имущество передали на нужды церкви.
[Закрыть]. Ведь святой Роберт говорил: «Прежде всего, мы должны слушаться Бога и накормить голодных, одеть нагих». Вот почему сподвижники, среди которых много голодных, называют Филиппа «Робертом». За его заботу, нестяжательство и верность Богу! Я обратила внимание на то, что у него на пальцах не было ни одного перстня, в ушах – серег, да и одет был едва ли не хуже, чем его люди. И он совершенно прав! Истинного владыку должны опознать в толпе даже без одежды! А как, интересно, он выглядит без одежды?..
От этой мысли меня бросило в жар, и я почувствовала, как уши и щеки у меня покраснели. Нет, об этом девушке думать неприлично!..
В этот момент батюшка соизволил меня заметить и тут же принялся воспитывать. Как я могла стоять у окна, подвергая себя опасности? Зачем я показалась этому разбойнику? Понимаю ли я, единственная дочь и наследница шерифа, что, подвергая себя опасности, я ставлю под удар и его? И так далее, и так далее, и тому подобное…
Мне оставалось только слушать, покаянно кивать головой и периодически вставлять: «Да, батюшка», «Всенепременно, батюшка», «Поняла, батюшка» и даже «Никогда не повторится, батюшка». За этим увлекательнейшим занятием я и не заметила, как мы добрались до Нотингема, и опомнилась только тогда, когда мы проехали городские ворота.
Дома я сразу же удалилась к себе и, еле-еле дождавшись, пока мои служанки Эмм и Бетси переоденут меня, велела им удалиться и позвать ко мне Нектону.
И только няня вошла в комнату, только окинула меня внимательным взором, как тут же уселась в кресло и уверенно произнесла:
– Ну, рассказывай…
– Что?..
– Да что же, я, по-твоему, совсем ослепла, что ли? Любому видно же, что у тебя что-то случилось, да притом еще такое…
Я бросилась к ней на шею:
– Няня, милая! Ну как вот ты все знаешь? – Она чуть пожала плечами, улыбнулась, но промолчала, и я начала рассказ: – Понимаешь, вот когда мы уже выехали из Дэйрволда…
Я поведала ей все: и о засаде на лесной дороге, и о молодом Плантагенете, который назвал мое имя, и о штурме манора, и как он потом отпустил батюшку живым, хотя взять донжон для него не составило бы большого труда, и как он поклялся еще раз встретить отца, а мне обещал омыть ноги…
Я говорила и говорила, а Нектона слушала и слушала. И лишь когда я начала в третий раз пересказывать, как королевский бастард подал мне хлыст, а потом поцеловал руку, она слегка тронула меня за плечо:
– Голубушка моя, – тут ее голос предательски дрогнул, – голубушка моя… Что же удивительного в том, что молодой и знатный рыцарь влюбился в тебя. Ты же у меня умница, красавица. Поёшь – заслушаешься, идешь – заглядишься… Ну ведь не на Розалинду же Сайлс ему заглядываться, прости Господи! Корова сассенахская[65]65
«Сассенах» – так кельты и пикты именовали англичан, а их прямые потомки шотландцы пользуются этой презрительной кличкой и до сих пор.
[Закрыть]…
Конечно, Нектона не имела права так говорить о благородной девице, но Розалинда и действительно несколько полновата и когда ходит, то в самом деле похожа на… ну, может, не так чтобы, но… Я невольно улыбнулась, а няня тем временем продолжила:
– Вот коли он и впрямь к тебе воспылал, то жди: скоро, ой скоро, от него и весточка к тебе придет…
– Какая весточка? Как придет?
– Да уж не знаю, как придет, а только когда батюшка твой, славный сэр Ральф, за твоей матушкой ухаживал – когда она еще в девицах была – ой, сколько писем я перетаскала! Батюшка-то твой и в стихах, и в песнях никому не уступит! Бывало, принесешь такое письмецо, а моя Шарлотта уже тут же ответ протягивает. Так что, теперь только подождать осталось…
И тут в комнату влетели Эмм и Бетси. Оказывается, негодницы подслушивали под дверью и теперь радостно галдели, предсказывая мне великое счастье с королевским отпрыском, великую судьбу, и договорились даже до того, что я стану королевой. Эмм так и брякнула:
– Вот, госпожа, а как сыночка ему родите, ну, то есть принца наследного, так уж всенепременно в Лондоне поселитесь, в самом королевском дворце!
А Бетси поддержала:
– Вы уж тогда, госпожа, нас не забудьте. Мы же вам самыми верными слугами будем!
Ни мои уговоры, ни окрик Нектоны никак не подействовали на этих дурех. В конце концов Нектона поклялась своими пиктскими предками, что коли хоть одна из них надумает раскрыть рот – она, ух!.. И в подтверждение своих слов взяла в руки хлыст. Только тогда они, наконец, замолчали. И вовремя, потому что в комнату вошла матушка и велела мне с завтрашнего дня усаживаться за вышивку покрова для аббатства Святой Девы Марии. Ведь там уже давно ждут этот чудный рисунок. К счастью, она ничего не заметила: ни моего волнения, ни растерянности служанок, ни напряженности Нектоны, и быстро ушла. А я подумала, что если бы я сейчас начала вышивать, то никого, кроме молодого Плантагенета, мне изобразить бы не удалось. Ибо с ним и только с ним связаны сейчас все мои помыслы…
После ужина, когда я уже лежала в постели, няня, подкладывая мне грелку, гладила меня по голове и приговаривала:
– Голубка моя, потерпи. Ждать-то уж недолго осталось. Недолго…
Подождать осталось долго – до самого дня Святого Андрея, когда в Нотингеме устроили обычный праздник лучников. В тот день в город примчался Гисборн, а батюшка посоветовал мне быть особенно внимательной во втором состязании. Я догадалась, что сэр Гай захочет покрасоваться передо мной и своей будущей родней, но даже не могла предположить, что в действительности произойдет.
Сидя на помосте, сооруженном по приказу батюшки для благородных зрителей, я все ждала, что среди лучников вдруг окажется знакомая памятная фигура с горделивой осанкой, что молодой Плантагенет не удержится и примет участие в общей забаве, но я искала его тщетно – не было никого, кто хоть отдаленно походил бы на моего… на королевского бастарда!
С грустью я опустила взгляд и задумалась о том, что, должно быть, я все себе придумала и этот разбойник вовсе не королевский бастард, и что меня он даже не заметил, как вдруг мне в руку ткнулось что-то твердое. Я отдернула руку, но это твердое ткнулось снова. Да что это такое?!
Ужасно раздосадованная своими мыслями и тем, что меня от них дерзко отвлекли, я обернулась. Позади помоста стоял огромный, просто-таки громадный человек в плаще с надвинутым на лицо капюшоном и протягивал мне прямоугольничек желтоватого пергамента, запечатанный воском. Письмо!..
Я схватила его, оглядела и тут же забыла все свои сомнения. Письмо было запечатано маленькой печатью, на которой изображался Святой Георг[66]66
В Англии Святому Георгию в 1061 году была посвящена церковь в Донкастре, в 1098 году Георгий был провозглашен покровителем армии после того, как, по преданию, предстал перед участниками Крестового похода и решил исход битвы, а спустя 100 лет – при короле Ричарде I (Львиное Сердце) – его статус военного защитника и покровителя Англии был закреплен официально.
[Закрыть], поражающий копьем дракона. Ну и кто, кроме сына короля, осмелится поставить ТАКУЮ печать?..
В руку тыкнулось еще что-то. Что? Я широко раскрыла глаза: на ладони лежал невиданной красоты перстень! В красноватом золоте помещался камень, вырезанный в виде розы. У меня зашлось сердце: роза – цветок Девы Марии, моей небесной покровительницы. И еще роза – символ молчания, значит, он не может сказать в открытую о своих чувствах! Ах, как он воспитан и куртуазен! Как все-таки чувствуется в нем королевская кровь!..
Посланец все не уходил, и я, вскрыв письмо, украдкой пробежала его глазами. Господь всемогущий! Как нежно и как благородно описывает он свои чувства! «Я вас люблю, чего же боле? Что я могу еще сказать?..» Да, когда любовь пронзает сердце, слов может и не найтись. По крайней мере, у меня не было… «Теперь я знаю: в вашей воле меня презреньем наказать!» Пресвятая Дева! Да как можно презирать такое чувство, проистекающее из столь благородного сердца?!!
Чем же мне показать ему свою сердечную привязанность? Если бы я могла написать… Что мне передать королевскому бастарду? Как показать, что мил он моему сердцу? В волнении затеребила свою опояску, и тут Дева Мария подсказала мне ответ! На моем поясе вышиты лилии и левкои[67]67
Лилия – символ непорочности, левкой символизирует горячее сердце.
[Закрыть]. А ему ли не знать, что значат эти цветы?!
Я сдернула поясок и протянула посланцу своего рыцаря:
– Вот. Передай ему…
Он кивнул головой и мгновенно растворился в толпе. А я снова накинулась на письмо. Ах, как замечательно, какие точные образы он находит! «Сгорю за вас и утоплюсь…» – неужели любовь такова и в самом деле!
– Марион! Марион! – Яростный шепот батюшки вернул меня к действительности. – Марион! Оставь в покое свои манускрипты! Посмотри: сэр Гай будет стрелять. Подай ему хоть какой-нибудь знак своей благосклонности…
И действительно: Гисборн сбросил с плеч конскую шкуру, которую он носит вместо плаща, и, сверкая начищенной кольчугой, идет к стрелкам. Вышел, взял у кого-то лук, повертел в руках, брезгливо отбросил в сторону и схватил лук у другого стрелка. Этот его, видимо, устроил, потому что он встал в картинную позу, тщательно прицелился…
Стрела впилась чуть ниже центра мишени, и сэр Гай тут же горделиво провозгласил:
– Этот выстрел – в вашу честь, несравненная леди Марион!
И тут…
Мой отец уже привстал и даже открыл было рот, чтобы поздравить Гисборна с удачным выстрелом, как из толпы зрителей, стоявших шагах в десяти от стрелков, с шипеньем рассерженной змеи вылетела длинная, темная, хищная стрела. И вонзилась точно в стрелу сэра Гая, расщепив ее надвое…
Все как завороженные смотрели на эту стрелу, а я искала в толпе лучника, что послал ее. И нашла! Молодой Плантагенет, закутанный, как и его посланец, в длинный плащ, что-то прятал под него, а еще несколько человек окружали его и подталкивали в сторону. Неужели его схватили стражники отца?! Но нет: среди этих людей я без труда узнала великана, принесшего мне письмо. Это его воины торопятся увести своего повелителя в безопасное место. А ведь он так рисковал! И все ради меня?..
– Пусть кто-нибудь повторит этот выстрел! – Я даже и не поняла, когда поднялась, но молчать – это выше моих сил! – Пусть попробует повторить!..
Батюшка и матушка подхватили меня под руки и силой усадили на место. Я видела, как отец отдавал распоряжения найти дерзкого стрелка, как ему подали эту стрелу, как ругался Гай Гисборн, грозясь повесить наглеца, и думала о том, как же должен любить меня этот рыцарь, чтобы рисковать своей свободой и жизнью ради лишь малой благосклонности с моей стороны?! Не зря говорят, что наш король Ричард отличается несдержанностью характера. Во всяком случае, глядя на сына, в это нетрудно поверить…
А на следующий день я уже послала ему ответ вместе с моей Нектоной. Она отправилась в лес, пообещав найти моего рыцаря или умереть…
Глава 6О том, что из искры возгорится плазм, или О добрых вилланах Сайлса и Вордена
После праздника лучников прошло всего ничего – три дня, а к нам в лагерь уже пришла первая весточка от лять Марион. Причем весьма необычная.
Я сидел под штабным дубом и, отчаянно сражаясь со сном – следствие хронического недосыпа, пытался разобраться в объяснениях троих крестьян, которые явились ко мне с жалобой на своего старосту – рива. Что-то он у них требовал непонятное, ну вроде как они нарушили какой-то закон и теперь должны были уплатить штраф. Тут вообще законы простые до безобразия: провинился – плати, а не можешь – вздернут. Вздергиваться крестьяне не хотели, а потому явились ко мне, умоляя защитить от таких законов…
Окончательно запутавшись в обстоятельствах дела, в которых фигурировали какие-то «роды», «чельдроны», «аверпенни», «аверерт»[68]68
Рода – старинная мера площади, 272,25 квадратных фута; чельдрон – мера объема сыпучих тел, приблизительно 1300 л; аверпенни – добавочный налог на землю, аверерт – гужевая повинность.
[Закрыть] и совсем уж невероятные «пол-лодки», я взвыл и потребовал хоть кого-нибудь, кто разбирается во всей этой чуме, дабы он простыми словами объяснил мне – чего они, в конце-то концов, хотят?!
Случившийся поблизости аббат Тук растолковал, что эти бедолаги, после уплаты всех налогов, сборов и поборов, смололи зерно у себя дома, вручную, нанеся тем самым убыток своему хозяину – владельцу мельницы. Староста-рив пронюхал про это и наложил на них такой штраф, что бедолагам осталось только сразу лечь и помереть.
– Как, вы говорите, называется ваша деревня?
– Так мы из Сайлса будем, – и крестьяне дружно бухаются на колени, – ваша милость…
– Э-э! Вы что?! Какой я вам, к дьяволу, «милость»?
– Простите, ваша светлость…
Ага. Все ясно. Ничего я им сейчас не объясню и не докажу. И аббат Тук куда-то запропал, а без него в этих «чельдронах» я и с четвертой рюмки не разберусь! Ну, так…
– Мне все ясно. Встаньте добрые люди. Маркс! – И когда Статли материализовался передо мной, приказал: – Выбери человека три-четыре, пусть пройдутся с этими терпилами и пристрелят паскудника к чертям свинячим! И чтобы одна нога здесь, другая – там, а третья – опять здесь! Сделали дело – и рысью домой! Пиво не пить, девок не… хм… в общем – не задерживаться! Вопросы?
Маркс всем своим видом свидетельствовал, что вопросов у него нет и быть не может, но не успел он открыть рта, как на поляне началось какое-то непонятное шевеление, потом крики, потом…
…Потом вдруг прямо на меня выскочило какое-то чудовище, похожее на привидение, голливудского вампира и бабу-ягу из наших старых сказочных фильмов. Существо глянуло на меня горящими безумными глазами и завопило на весь лес:
– А-а-а! Вот он ты!
На всякий случай я подался назад и попытался сообразить: с каким еще непонятным обитателем Деналаги свела меня судьба…
– Ага! – провозгласило существо скрипучим старчески-бесполым голосом. – Так вот ты каков! Молодец! – после чего сигануло вперед и без всяких церемоний сграбастало меня за ухо. – Смотри же! Обидишь мою девочку – наплевать мне на твою кровь и твое происхождение! Сама глаза твои бесстыжие выцарапаю!
Судя по впившимся в ухо когтям, угроза была вполне осуществимой.
– И глотку тебе перегрызу!
А вот в это, глядя на беззубые десны с чудом уцелевшими одним резцом и одним клыком, верится с трудом. Так. Если судить по лексикону – передо мной женщина…
– Во-первых, здравствуйте, мамаша. Во-вторых, – я осторожно, но твердо отцепил от себя ее пальцы, – ухо отпустили. В-третьих, с кем имею честь беседовать?
Жуткая старуха отступила на шаг и оглядела меня с удивительной смесью презрения, любопытства и почтения.
– Хорош! – наконец вынесла она свой вердикт. – Хорош, любезен, стрелок – из первых, да и рыцарь, видать, не из последних! Знатен, богат. Отощал вот только, по лесам мотаясь, ну да я так и думала…
С этими словами она развернула узелок, который цепко держала в другой руке, и вытащила оттуда нечто странное:
– Девочка моя велела тебе передать, – и это нечто ткнулось мне в губы. – Пирожка, вот, с медом…
Деваться мне было некуда, и я откусил кусок… Мать твою, отравительница хренова! В клеклом сыроватом тесте мед, конечно, чувствовался, но значительно меньше, чем перец и, кажется, имбирь. Рот обожгло так, будто я хлебнул бензина, а потом додумался закурить…
Из глаз полились слезы, которые чумовая бабка истолковала по-своему и елейно запела:
– Вы только взгляните, добрые христиане, как убивается, что милой его рядом нет! Ничего, ничего, милок, – шершавая ладонь погладила меня по голове, – ничего. Вот тебе еще послание, собственной ее ручкой написанное, а уж обратно я ей от тебя отнесу…
– Да кто ты такая, ешкин кот?! То, что от ляти Марион, я уже понял, но имя-то у тебя быть должно?!
Потрясенная моей речью, старуха даже сделала шаг назад и изумленно вопросила:
– Благородный господин, откуда вам известно, что я веду свой род от благородного рода пиктских королей Готов?[69]69
Гот (Got) – один из сыновей легендарного прародителя пиктов Круидне. Дрест – имя нескольких королей пиктов, и какого именно имеет в виду Нектона, определить затруднительно…
[Закрыть]
Каких еще королей?
– Твою мать! Обдристаться про войну…
– И снова ты прав, господин. Мы действительно воевали, не желая признавать Дреста королем…
Так, я лучше заткнусь, покуда не узнал, что тут правил какой-нибудь Хер второй или Пипец четвертый…
– Имя свое назови!
То, что произнесла старуха, больше всего напоминало «некто». Вот, блин, не было заботы! Инкогнито из Петербурга!.. Зато объяснила, что была нянькой ляти Марион, и чуть ли не ближе ей, чем родная мать. И на том спасибо!..
А старая перечница тем временем продолжала разливаться соловьем:
– Вот ты напиши ей, голубке нашей, а я еще расскажу все, что своими глазами видела. Вот уж она обрадуется, вот обрадуется…
– Робин… эта… – Маркс все еще стоит рядом. – Я… эта… ну, пойду, в общем…
– А ты все еще не в Сайлсе? А ну-ка, марш…
– Куда это ты его заслать собрался? – чертова старуха моментально влезла в мои командирские дела и теперь тянет на себя одеяло командирских обязанностей. – Куда это ты его послать надумал? В Сайлс?
– Ну, допустим… А что?
– Да ничего, – старуха гордо подбоченилась. – То есть, ежели они тебе, к примеру, надоели так, что видеть их живыми не можешь, а самому убить – рука не поднимается, тогда – конечно. Потому как в Сайлсе сейчас Хэй Хайсбон со своими людьми. А копье[70]70
Копье – не только название холодного оружия, но и отряд воинов, которыми командует рыцарь.
[Закрыть] у него – одних всадников десятка два наберется. И пешие еще…
Я мгновенно представил себе последствия встречи Статли с четырьмя товарищами и отряда наемников нетрадиционного рыцаря, и мне стало не по себе.
– Так, Маркс! Отставить прежний приказ, – и уже старухе: – Мамаша, а ну-ка быстро излагай: чего там Хайсбон забыл?
– А он к подружкам твоей голубки собрался, поговорить и на свадьбу пригласить…
– На какую еще свадьбу? Хайсбон женится на своем оруженосце?
Нянька тут же снова превратилась в фурию:
– На каком оруженосце?! Это ж девочку нашу за этого содомита просватали…
Чего?! Ага… Так, значит… Ну-ну… Нет, это просто удача, ядрены пассатижи… Все сразу – и большим куском…
– Мамаша… мамаша… ты – вот что: сколько точно солдат у этого пидорыцаря? Только точно вспомни, душевно тебя прошу…
Старуха глубоко задумалась, а затем выдала:
– Сколько «золдат» и кто они такие – знать не знаю. Но воинов у него – два десятка и еще три конных и три десятка пеших. Есть еще лучников – шестеро, из коих трое – уэллис, так что луками хоть и похуже твоего владеют, а все же… Да еще оруженосец, двое пажей и слуг пятеро. Тоже вооружены. Вот и считай…
Та-а-а-ак-с… Если?.. Нет, хреново… А вот если?.. Тоже не то… Блин!..
Мне катастрофически не хватало людей. У меня бойцов меньше, чем у рыцаря, едва ли не в полтора раза, а если учесть, что те еще и вооружены лучше… Одолеть-то мы их, может быть, и одолеем, но потери при этом такие будут, что мама не горюй! И что прикажете делать?.. Японский городовой!..
Вот на желании увидеть представителя МВД Страны восходящего солнца меня и осенило. Раз нас меньше, значит, должно стать больше! Мятеж нужен! Всего-то!..
Поразмыслив на тему народных восстаний, я вспомнил, ради чего, собственно, и затевалось написание революционной песни. А если нам не только пойти и помочь гражданам крестьянам, а еще и подбить их на бунт? Не только уделаем пидорыцаря, но еще подкузьмим славному лорду Мурдаху и пополним ряды новобранцами…
Через два часа наш отряд в полном составе топал следом за тремя проводниками, которым лично мною были обещаны экспроприация экспроприаторов, эксплуатация эксплуататоров, мир народам, фабрики – рабочим, земля – крестьянам, мир хижинам – война дворцам, бабам – цветы и детям – мороженое. Не знаю, что они поняли и поняли ли вообще хоть что-нибудь, но возликовали и теперь еще до сих пор пребывают в состоянии эйфории…
– Робин, – осторожный шепот Энгельса, – Робин, а дальше-то что? Как атаковать будем?
Как? А хрен его знает – как? Сперва разведка…
– Вилланы нас не поддержат, если ты рассчитываешь на них, – рассудительно сообщает Энгельрик. – Мы уйдем, а червив сожжет их дома и повесит их самих. Так что помощи от них не будет…
Он, конечно, прав, но…
– А как насчет твоей лютни? И песни?
Энгельс смутился:
– Ну… я попробую… Я постараюсь…
– Вот и постарайся. С ними. А то воины Хайсбона постараются с нами. Причем в разных позициях и извращенными способами.
Вокруг Сайлса на полях звенели косы. Высоко стояли рожь и ячмень – золотые, налитые, горячие от солнца. Они не остывали даже ночью: яркие упругие колосья шуршали и дышали теплом, словно горячие обломки солнечных лучей.
С раннего утра крестьяне работали на барщине. На заре они прошли мимо своих полосок и вот теперь шуровали на господском поле. В небе звенели жаворонки, а на земле звенела песня:
Но вот, наконец, долгожданный перерыв. Люди усаживались на краю поля и доставали свои нехитрые припасы: ячменные лепешки, печеную репу, снятое молоко – и с наслаждением принимались за еду. Вот в этот-то момент к ним и подошел глимен с лютней на плече. Или скоп – не разберешь…
Он был одет побогаче крестьян, а коли подумать – так и побогаче иного рыцаря. Массивный серебряный браслет на левой руке, пара перстней на пальцах, пунцовое сюрко, новая рубаха – не бедствует странник! Хотя как сказать – должно быть, слепой, потому как рядом с ним, поддерживая его под руку, шагал крепкий парень в простой серой рубахе с капюшоном и длинном, простом же плаще, под которым что-то топорщилось.
– Ха, – сказал рыжеволосый крестьянин, Билль Белоручка, – слепец-то – слепец, а меч у пояса носит.
Сказал он негромко, да глимен и его спутник услышали.
– Слепец? – спросил парень в капюшоне. И, словно пробуя на вкус это слово, несколько раз повторил, покатал на языке: – Слепец, слепец, слепец… Да нет, дружок, он – не слепец. В отличие от тебя…
– Как это? Какой же я слепой, если тебя вижу?
– Как же это ты видишь, если тебя грабят, а ты терпишь? Не видишь, что ли?
Белоручка подскочил, точно его укусила пчела:
– Кто же это меня грабит? Ты, что ли?
– Я? – парень усмехнулся. – Я – нет. Мне тебя грабить резона никакого. Чего с тебя взять-то? Рубаха – дырявая, штаны – так еще хуже рубахи. Коса – да ведь старая, во-первых, а во-вторых, мне без надобности. Я, дружок, граблю только тех, кто грабит тебя и таких, как ты.
– Это кого же?
– А скажи-ка нам, добрый человек, – вмешался в разговор скоп-глимен. – Почем сейчас бушель[72]72
Бушель – единица объема, используемая в английской системе мер. Применяется для измерения сыпучих товаров, в основном сельскохозяйственных, но не для жидкостей. Примерно 36,4 литра.
[Закрыть] ячменя на рынке?
– Осьмушку пенни, не меньше…
– Ну так того, что ты накосил, хватит бушелей эдак на тысячу.
– Вот я подожду, как продашь, – снова встрял парень в рубахе с капюшоном – а уж тогда я тебя грабить и приду. Сто двадцать пять пенни ты получишь за свой ячмень, шестьдесят я у тебя заберу – половину. Пять пенни – тебе, стоит ли возиться из-за мелочи?..
Билль засмеялся:
– Так ведь это не мой ячмень. Зря только прождешь.
– Правда? Не твой? А кто пахал это поле? Не ты?
– Ну… я…
– А кто сеял ячмень? Не ты?
– Ну… я…
– А кто убирал его? Не ты?
– Я…
– Кто будет молотить? Не ты?
– М-м-м…
– Значит, – подвел итог парень в капюшоне, – поле пахал ты, боронил его ты, засеял опять ты, урожай собрал ты, зерно обмолотил ты, а оно все не твое? Забавно…
Он с хрустом потянулся и спокойно сказал:
– Если я выследил оленя, убил его, освежевал и зажарил – так это мой олень! А если кто-то заберет его у меня, – он хищно усмехнулся, – то выйдет, что он меня ограбил. Так?
Крестьяне потрясенно молчали. Парень в рубахе с капюшоном тронул скопа за рукав:
– Давай. Начали.
И скоп ударил по струнам лютни и запел. Пел он о том, что тираны-господа давят народ, но скоро придет час расплаты. И тогда смерть настигнет тиранов.
Крестьяне вставали, прислушивались, а потом подхватывали припев. И очень скоро над полем грозно загремело:
Пожаром восстанья объяты все страны,
И смерть, и смерть, и смерть вам, тираны!
Когда песня кончилась, Билль Белоручка сказал, обращаясь к парню в рубахе с капюшоном:
– Прости, что не узнал тебя сразу, славный Робин в капюшоне. Чего ты хочешь, могучий хозяин Шервудского леса, от нас – простых вилланов?
Вот такая постановка вопроса мне нравится. Что мне надо? Э-эх, милые, да если я скажу, что мне от вас на самом деле надо, вы ж разбежитесь на двадцать метров впереди собственных воплей. А то еще и повесите меня сами, без помощи червива…
– Как тебя зовут, дружище?
– Билль, а по прозванию – Белоручка…
Я взглянул на его огромные обветренные красные руки. Да уж… Лучше прозвания и не придумать. Был бы тут негр – наверняка назвали бы Белоснежкой…
– Вот что, Белоручка, вот что… Воинов Хэя Хайсбона в деревне много?
– Да человек с двадцать будет… – И, предваряя дальнейшие вопросы, отрапортовал: – Только самого содомита в Сайлсе нет. Уехал уже…
– Что это он так заторопился?
Билль усмехнулся:
– С хозяином нашим не поладил… Не любят они друг друга. Хэй-то, хоть и содомит, – он перекрестился и сплюнул в сторону, – воин знатный. А наш – трусоват. Зато только по девкам и шарится. У нас, поди, и девок-то в Сайлсе не осталось его трудами.
Понятно. Значит…
– Энгельс, поднимай всех. Ну что, добрые вилланы, кто поможет мне сжечь писцовые книги и спалить чертов манор, где живут ваши враги – грабители и тираны?
Молчат… Вот скоты… Чего ж они так трусят-то? Да чем жить так, как живут они, уж лучше…
