Текст книги ""Фантастика 2024-150". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Юрий Погуляй

Соавторы: Дмитрий Султанов,Евгений Шепельский,Евгения Максимова,,Евгений Гарцевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 339 (всего у книги 375 страниц)

27

Доминус Мраго валялся без сознания. Он не мог больше управлять братом. Значит, бегство его было… настоящим!

– Шатци! – взвизгнула Джальтана. – Куда ты? А я?

Но брат уже выскочил из зала.

Я понесся за ним, тяжко дыша, обронив один из клинков Гхашш. Брат мчался, как лось, закинув мой топор на плечо. Проклятый урод.

Как тогда, много лет назад, перед экзаменом у дедушки Трампа…

Малодушный сукин сын!

И сейчас он не выдержал главного экзамена в своей жизни.

Он недаром говорил мне в Облачном Храме, что боится и не хочет возглавлять Альянс.

И недаром Лигейя-Талаши показала мне картину будущего. Правда, она ошиблась. Брат не стал дожидаться спокойного отдыха, а рванул бежать сразу, когда понял, что свобода – вот она. Вот, значит, что имел в виду Фальтедро, когда сказал, что им еще придется поработать с разумом Шатци… дополнительно! Он знал, через Доминуса Мраго, что Шатци не принял ношу лидера Альянса и наследника Империи. Он отбросил ее и остался все тем же Шатци Мегароном Джарси – разбитным и преимущественно бесстрашным варваром, но в глубине души – малодушным.

Но если брат сбежит, Альянс проиграет. И тогда… Всему конец? Как же я доберусь до Врат Вортигена? Как смогу выручить мир? Альянс падет, мир разрушится, но брату плевать. Он мчался к свободе, он убегал, только пятки сверкали.

– Стой! – Мы мчались по пустынным коридорам Академии. Какой-то кверлинг попытался заступить путь – я пронзил его. Какой-то маг из младших попался мне под руку – я врезал ему гардой по лицу.

– Стой!

Брат не отвечал.

В моей груди разгорался пожар, перед глазами все мутилось.

– Стой!

Он оглянулся и выкрикнул:

– Нет, Фатик! Я не могу! И ты меня не заставишь.

– Ты нарушил слово Джарси!

– Да, нарушил, – ответил он на бегу. – И снова нарушу! И нет мне хода назад. Но впереди – свобода, ты это понимаешь? Я могу делать что захочу, никто надо мной не хозяин, и я никому не хозяин!

– Возглавь Альянс, стань императором, болванище! Власть! Слава! Почет!

– Нет, Фатик. Я не могу… Я думал о таком. Я не буду… Это слишком для меня, слишком, ты не понимаешь!

Я нагнал его перед лестницей, и брат повернулся ко мне.

– Ты справишься, – сказал я, задыхаясь. Сердце билось так часто, что казалось, в груди моей прыгает обезумевшая белка.

– Может быть, Фатик. Но ты не понимаешь… Я просто не хочу. Это слишком тяжкая ноша, и я не вытяну ее. Я хочу быть свободным!

– Я буду рядом! Я – буду – рядом, брат!

– Это не важно. Я стану императором и никогда уже не буду свободен. А я не хочу терять свободу. Я не желаю плясать под дудку имперских законов! Знаю я этих монархов, будь они все неладны! Они все сволочи и подонки.

– Ты, это ты станешь подонком, если сбежишь! – заорал я.

– Плевать.

– Опомнись. Ради клана Джарси, ради тысяч людей и прочих разумных… которые противостоят Вортигену. Вернись.

– Я уже не в клане Джарси, Фатик. Я снова нарушил слово…

– Я тебя не отпущу.

– Отпустишь.

Вот что имела в виду Лигейя-Талаши, когда сказала, что наследник Гордфаэлей умрет в Зале Оракула. Он и умер. В душе.

– Нет.

Он взмахнул топором.

Он напал первым. Я подсек его удар. Мы закружились (я уже говорил, и повторю – в таком состоянии я не кружусь, а хромаю) в драке. Мой топор – против клинка Гхашш. Удар за ударом. И топор, и клинок были насыщены магией. Я не опасался расколошматить меч о сталь топора, клинок был слишком прочен. Шатци отбивал мои удары, сперва не пытаясь атаковать в полную силу, но затем ярость взяла свое, и он поднажал.

– Я не хочу тебя убивать! – выкрикнул он.

Как странно. А я чувствовал, что готов его убить. Это было абсурдно – если я убью Шатци, Альянс, несомненно, падет. Но я был готов это сделать, если он продолжит сопротивляться.

Позади простучали шаги, Виджи что-то вскрикнула. Рядом с нею был Олник (этот ругался на гномьем). В коридоре далеко позади что-то кричала Джальтана.

Шатци был сильней и сноровистей, но я – я был яростней и злобней. Я не знал, что сделаю, если Шатци приоткроется. Возможно, раню его так, чтобы он смог все же ходить и исполнять свои обязанности будущего императора и лидера Альянса. Из-за этого подлеца я претерпевал опасности и лишения! Я даже не знал поначалу, что все они – только ради него, только чтобы будущее его величество спокойно донесло свою волосатую задницу до Оракула, где его определят в наследники и обяжут стать во главе Альянса.

– Меня уже убили однажды… из-за тебя! Меня пороли из-за тебя! Надо мной смеялись… весь клан смеялся… из-за тебя!

Я усилил натиск, я рубился, как стая яростных многоруких демонов. Меч сталкивался с топором, высекая голубоватые искры. Я бил и бил, а брат изумленно шаркал ногами, подрастеряв свое умение. Я бил по собственному топору, без которого не мог путешествовать – но вполне себе путешествовал, и яростно кричал. Наконец, я выбил топор из рук брата и ударом гарды съездил ему по челюсти. Он пошатнулся, но не упал. Я примерился кольнуть его в плечо, но…

Он обманул. Скользнул вбок, пнув меня в колено. Подхватил топор неуловимым текучим движением. Ударил и рассек мою грудь лабрисом, да так, что кровь хлынула сразу, широкой струей.

Он всегда был лучше меня.

Он меня убил.

Это было неожиданно и больно.

Виджи пронзительно закричала.

Сквозь туман я увидел, как ужас наползает на лицо брата.

– Яханный фо…

Затем случилось неизбежное.

Заключительный аккорд

Дышу.

Открыл глаза.

Где я? Кто я? Не понимаю…

Я присел на краю ложа. Я находился в странном помещении, низеньком, инкрустированном гладкой, бронзовой на вид чешуей размером с ладонь. И на потолке она, и на полу, и на стенах… Круглое окошко напоминает о корабельной каюте. Ложе с подстеленным матрасом как будто вырастает из пола – и тоже покрыто чешуей, только гораздо мельче, размером с ноготь. Еще есть такой же круглый столик, выросший из пола. А на нем – жемчужина Бога-в-Себе и маска Атрея. Просто лежат. В углу я вижу мечи Гхашш. Оба. А топор?

Я – Фатик Джарси. Меня убил Шатци Мегарон Джарси, мой сводный брат и наследник Альянса. Убил моим топором.

Мое сердце совершило последний, отчаянный толчок, и я… умер. На этот раз – без возврата. Да, это было так. Виджи истратила свой дар спасения тогда, в пещере Амброт-Занг, и кругом не было больше дружелюбных эльфов, способных поделиться со мной частью своей жизни. Я действительно умер без возврата.

Черт подери, тогда почему я все еще жив???

Я присел на ложе, голова кружилась. Воздух в помещении пах не слишком приятно. Запахи… да, чую запахи. Странно, ведь у меня страшная простуда, и насморк такой, что напрочь отобрал обоняние. Я жив, это определенно, и грудь моя, распаханная от края до края боевым топором, не болит. И шрама на ней – нет. Меня исцелили. Но кто? Маги? Не понимаю… Ничего не понимаю.

С мокрым плеском отворилась округлая дверь. Она просто вкатилась внутрь стены, и это было странно и необычно. В каюту шагнула Виджи. Бледная, собранная, тонкая.

Провела пальцами по моему лицу.

– Фатик…

– Виджи? – сказал я чужим, но таким знакомым голосом.

– Я сделала это. И причин тому было множество. Я помчалась за вами и слышала разговор. Он никогда не смог бы предводительствовать Альянсом.

Но ее глаза сказали: причина одна.

Ты.

Твоя жизнь.

– Виджи, – сказал я голосом Шатци.

Я поднес руки к глазам. Увидел пальцы, покрытые рыжеватыми волосами. Все понял. Закричал.

– Я люблю тебя, Фатик. Любым, – сказала Виджи.

Второй заключительный аккорд (финальный)

Виджи успела вытащить мою душу как раз перед тем, как я готовился с концами отбыть за порог небытия. Брат, смертельно меня ранив, склонился надо мной, и моя ведьма… приложила к его лицу маску Атрея, меняющую души местами. Трусливая душонка брата была помещена в мое умирающее тело. И упокоилась вместо меня. Если бы я мог в тот момент говорить (что весьма сомнительно, но все же – я уже как-то говорил вам, что даже курица с отрубленной головой может бегать, так почему бы варвару со смертельной раной в груди не сказать пару слов?), я бы запретил ей делать это.

Но что сделано – то сделано.

Я – жив.

И я по-прежнему Фатик Мегарон Джарси.

В теле сводного брата.

Пока о том, что Шатци – это Фатик, знает только Виджи. Позднее я расскажу об этом Крессинде и Олнику.

Перед всеми остальными мне придется играть роль. Бастард в теле наследника. Но только – тс-с! Мне придется возглавить Альянс и победить.

Вскоре начнется финальная битва.

P.S.

Ах да, я сжег Тавматург-Академию Талестры, но это уже другая история.

Тая Владимировна Ханами
(Максимова Евгения)
Забияка. Трилогия.

Книга 1. По обе стороны Земли

Пролог.

Некромант еще дышал.

Волхв подошел – удержать врага на пороге смерти.

Он не должен был мстить.

И он знал это очень хорошо. Равно, как и некромант, что лежал сейчас напротив него в луже собственной крови, но, несмотря ни на что, победоносно улыбался:

– Ты не сможешь от меня уйти, волхв. Не сможешь меня убить.

Неправда. Природные волхвы убивали. Очень редко. По личным мотивам – практически никогда.

– Ты знаешь, что тебе будет, если…

Будет Суд. После которого он, волхв, навсегда лишится своей сути. Станет жалким, дряхлым, столетним земным стариком. Стариком, не умеющим жить без магии.

И он, пока еще не старик, уйдет.

Но, прежде чем уйти:

– Ты их даже не выпил. Просто убил. Зачем?

– Ты должен был принять нашу сторону, волхв. Этот мир скоро погибнет. Оно набирает силу.

– Две тысячи лет тому назад Оно было в силе. А наш мир не погиб, – отступил на пару шагов назад волхв.

Лежащий забулькал.

– Все дело в изнанке, Борилий, – через силу усмехнулся он. – Две тысячи лет тому назад люди жили, как животные. А сейчас они измываются над своим миром. Природа их не потерпит. Она не станет их защищать.

Волхв сделал два шага обратно. Умирающий перестал булькать.

– И что ты мне предлагаешь? – Тихо спросил Борилий.

– Если ты сейчас уйдешь, ты лишишься своей сути.

– Ты не договариваешь, – прорезались в голосе волхва горькие нотки. – Если я останусь, я ее тоже потеряю.

Умирающий не стал кривить душой:

– Ту, что сейчас в тебе, да. Но подумай. Что ты обретешь взамен…

По телу волхва прошла дрожь – он представил себе этот "взамен" на кратчайшую долю секунды.

– Ты нужен нам, – напомнили о себе жалкие останки некроманта. – Ты все еще можешь меня исцелить.

– Умри. – Волхв повернулся, и пошел прочь.

Часть I. Заповедник. Глава 1.

День пошел вкривь и вкось с самого утра.

Сначала ко мне в комнату без стука вломилась администраторша этажа – напомнить, что я до сих пор не отдала ей деньги для милиционера.

– Что ты себе думаешь! – возопила эта, в общем-то, не вредная, грузная тетка. Зыркнула по сторонам, в надежде найти запрещенный пожарниками электрический чайник. – Ты должна была заплатить еще на прошлой неделе! Ты, верно, забыла, что не студентка и не аспирантка, и что я тебя укрываю по доброте душевной!

Дальше шло еще много чего в том же духе. Я молчала про то, что я тут, вообще-то, преподаватель, засунув кукиш в карман спортивной куртки – так было легче игнорировать громкую женщину. Тем паче, что скандал в одностороннем порядке затухал сам собой минут за пять-десять. Проверено! В противном случае… О, последний временной рекорд воплей администраторши недавно был побит моей соседкой Танькой, аспиранткой второго года физического факультета МГУ. Эта ветреная особа так не вовремя привела кавалера на ночь, а он, в свою очередь, так не вовремя заспался до позднего утра, что все обитатели этажа наслаждались визгливыми децибелами в течение часа и семи минут. Но, положа руку на сердце, кавалер в комнате взрослой девицы, в начале третьего тысячелетия от рождества Христова, был скорее нормой, чем скандалом.

А чайник у меня в комнате был. И ноутбук был. Но этих злостных пожирателей электроэнергии я благоразумно не держала на видном месте, чтобы лишний раз не нарываться.

Наконец комендантша выдохлась, и в недоумении посмотрела на меня – она явно забыла, зачем явилась ко мне десять минут тому назад. Вид у нее был донельзя растерянный, красный и всклокоченный.

– Вы, Марья Дмитриевна, хотели забрать эту ничтожную сумму, – сжалилась я над ней, – способную повлиять на тишину и покой в моем номере.

Протянула двадцать баксов. Широко улыбнулась.

Полностью выложившаяся администраторша уже не смогла завестись по новой. Она тяжело вздохнула, и в последний раз бдительно оглядев мои восьмиметровые апартаменты, убралась из комнаты. Я поспешила запереть оставленную открытой соседкой, курягой-полуночницей, дверь.

Шаги Дмитриевны еще не успели затихнуть, а из соседней комнаты высунулась всклокоченная соседкина голова.

– Свалила? – виновато и сонно одновременно осведомилась аспирантка. – Я дверь забыла закрыть…

– Догадалась, – поморщилась я. – Кофе готовить?

Танька радостно закивала.

Это была наша утренняя традиция. Проснувшись от возни в соседней комнате, аспирантка шлепала курить на лестницу, а на обратном пути неизменно заворачивала ко мне. Устраивалась на самодельном кресле из диванных подушек – кофейку попить, обо всем на свете потрепаться.

Вернувшись, Танька застала меня за ноутбуком.

– Диссертацию все же решила написать? – кисло осведомилась она. Над ней самой пресловутый псевдонаучный труд висел, аки дамоклов меч.

– Я же не в аспирантуре, – не отрываясь от экрана, напомнила я аспирантке. – Сказку пишу. Про гадкого утенка.

– Про то, как бедненькую птичку прижимала злая комендантша? – оживилась Танька такому повороту событий. – Не стыдно животное мучить?

– Мммм, – протянула я. Вообще-то я писала совсем о другом. – Мммм…

– О чем, говоришь, твоя сказка?

Я нехотя оторвалась от экрана:

– Про то, как утенок осознал свою неповторимую сущность, прекратил бесполезную беготню по чужим семьям, и в тот же момент ему привалило счастье!

– Миллион баксов, что ли? – подозрительно уставилась на меня соседка.

– Нет, он превратился в гордую красивую птицу!

– Глубоко копаешь, – уважительно резюмировала Танька. Уткнулась в чашку с кофе.

Мы помолчали, подружки закадычные. Женская дружба – вообще редкость, но мы вполне уживались рядом с конца первого курса. В настоящее время соседка помогала мне, снимая дополнительную комнату в блоке. Мне-то, не студентке да не аспирантке, шиш с маслом теперь полагался – университет и не думал обеспечивать жильем простых преподавателей. За комнату, понятное дело, платила я.

– Не хочешь в аспирантуру поступить? – наконец, нарушила тишину соседка. – И за жилье платить не надо будет, и взяток никому давать не придется.

Это была избитая тема. После окончания университета я, как все иногородние, не пошла в аспирантуру. Несмотря на то, что у меня, отличницы, были все шансы попасть туда совершенно бесплатно. Но… Но еще на третьем курсе мне стало понятно, что астрофизик из меня такой же, как из козла – балерина, и я не пожелала пудрить мозги ни себе, ни окружающим. Танька, кстати, об этом прекрасно знала, но всякий раз после визита администраторши упорно напоминала о возможности пожить на халяву.

Я ограничилась избитым высказыванием:

– Ага. Спасибо партии родной за трехгодичный выходной!

– Ну, не всем же правду-матку по жизни резать, – упрекнула меня Танька. – Хотя, с другой стороны, тебе хорошо… – издевательски протянула она, – ты определилась в жизни, тренируешься, и гармонию с окружающим миром в боевых стойках проверяешь.

В чем-то вредная девица была права. Я, и впрямь, любила тренироваться. Бывало, выйдешь на аллею. Вдохнешь воздух полной грудью. Махнешь шестом…

А мыши – тут как тут. Усядутся на безопасном расстоянии, и замрут минут на десять-пятнадцать. Мне они ни капли не мешали, наоборот, было приятно ощущать рядом с собой такого вот бесхитростного зрителя.

Только вот, зря я рассказала об этом Таньке. Ерничает теперь, зараза.

– Ты всю жизнь собралась дружить с грызунами и мыкаться нелегалом по общагам? – вклинилась аспирантка в мои воспоминания о природе.

– Танька, остынь, – поморщилась я. – Мы же уже столько раз с тобой на эту тему общались. Не убежит от меня твоя аспирантура. Захочу – поступлю, с кафедрой я отношений не портила, линейной алгеброй и аналитической геометрией исправно первокурсникам мозги пудрю.

О том, что аспирантура есть ничто, как отсрочка от пресловутых квартирных проблем, я упоминать не стала. Зачем портить человеку настроение?

– Как знаешь, – скептически хлюпнула носом аспирантка, и уткнулась в чашку с кофе.

Я оставила девушку в этом состоянии, а сама вернулась к своей сказке. Уже дописала хеппи-энд, и даже успела залезть на свой любимый сайт в поисках еще непрочитанной фэнтезюхи, как соседка снова нарушила молчание:

– Сколько раз я тебе говорила, что тебе надо осветлиться? – перешла она на другую излюбленную тему, "волосы растут на голове для того, чтобы их красить".

– Не-а, блондинка – это состояние души, – скептически покачала головой я. – Тем паче, что мне не подойдет. Да и глаза у меня серые, и… Пусть такой цвет, как у бурого медведя, остается

Танька меня не слушала – она и так знала все мои доводы наизусть.

– О, анекдот вспомнила! – встрепенулась она. – Сидят две блондинки на физфаке и щелкают задачки по теормеху, как орешки. Вдруг одна из них торопливо прячет учебники-ручки-тетрадки в сумку: "Смотри, парни идут! Давай живо о тряпках!"

– Даже ради анекдота не краситься не собираюсь. Не на первом курсе.

Мы еще немного посидели, поболтали о разных пустяках, а потом разошлись по своим делам. Танька – собираться на работу, а я – думать о будущем.

* * *

«Вот что я точно умею», – думалось мне, – «так это жечь мосты».

Так, после третьего курса, я, вдрызг разругавшись с научным руководителем, взяла академический отпуск, и отправилась изучать ушу в Поднебесную. Если бы я знала, во что влипну позже, потратила бы буйство натуры на что-нибудь другое. Во-первых, под предлогом дачи нового имени (китайская традиция) мастер обозвал меня "Лиса", что в переводе на русский язык означало "Полная очарования". Имя мне польстило, за год, проведенный в Китае, я к нему привыкла, и, вернувшись в Москву, потребовала, чтобы меня именовали по-новому. Прозвище прилипло ко мне намертво, и никто не называл меня, как прежде. Даже преподаватели, и те поддались дрессировке. И только потом, напоминая всем и каждому, что ударение надо ставить на первом слоге, а не на втором, я поняла, как же была не права.

Кроме того, говорят, имя влияет на судьбу человека…

С тех пор прошло несколько лет, я закончила физический факультет, получила второй дан айкидо и возглавила местечковую секцию традиционного японского фехтования, в которой занимались такие же, боккеном двинутые, что и я. Кормилась я преподаванием линейной алгебры и японской физкультуры, а жить продолжала в общаге на Воробьевых горах. Во-первых, это было дешево относительно остальной арендно-квартирной Москвы. Во-вторых, вид из окна был просто сногсшибательный. Ну а в третьих… А также четвертых и пятых! Мне нравилась ни с чем не сравнимая атмосфера МГУ. Эти лиственницы и ели, водящие хоровод вокруг знаменитой высотки. Порой в минуты вечерней вселенской печали я шла к ним, и подолгу смотрела сквозь пушистые ветки на свет, льющийся из окон здания. Запоздалые студенты, отяжелевшие от изгрызенного за день гранита науки, сползали вниз по широким ступеням, внося оживляющую нотку в мое тотальное одиночество. И мне, сумеречной душе, становилось легче. Я выходила из своего укрытия, и шла по направлению к хвойным аллеям, а камень, лежавший у меня на душе, неизменно терялся по ходу прогулки.

– Пока, Лиса!

– Счастливо!

Хлопнула входная дверь. Соседка ушла на работу.

Не сказать, чтобы Танька была совсем уж неправа. Конечно, определяться в жизни надо, это действительно полезно во всех отношениях, и уважаемо социумом. Но… Вся загвоздка была в том, что любая моя попытка побатрачить на общество заканчивалась в лучшем случае ничем.

Так обстояло, например, с учебой на факультете. Мне очень нравились общеобразовательные лекции, я млела от курсов математического анализа и линейной алгебры, бегом бежала на общую физику. Еще бы – у нас на "общей физике" ощутимую часть лекций занимал показ опытов. Пушка радостно палила, демонстрируя своим откатом законы сохранения, перегретая жидкость фонтаном сбрасывала лишние градусы при добавлении в нее мелового порошка, а гигантский маятник дисциплинированно сбивал кеглю с табуретки на пятом возвратном движении (как и было заявлено лектором!), подтверждая своим примером наличие в природе силы Кориолиса.

А лекции по астрономии! На них нам так красиво рисовали картинки расширяющейся Вселенной, и рассказывали захватывающие байки об прытких электронах, добегающих до конца мира, и лезущих по его стенке! Мое неуемное воображение себе так красочно все это рисовало, что предмет превращался в сплошной праздник.

И так прошли два года.

А вот потом все стало кисло. После распределения по кафедрам научный руководитель припахал меня к решению задач, нужных ему для докторской диссертации. И очень скоро я почувствовала, что начинаю хуже видеть – еще бы, сидеть и часами тупо пялиться в фотопластинки после целого дня учебы! И что-то внутри меня взбунтовалось. Именно тогда я и решила уехать в Китай.

…И это был еще "лучший случай"… В худшем – когда я долго "ломала себя" в попытках поработать "на дядю" – дело кончалось серьезной болезнью или травмой.

Не пойду в аспирантуру. Нет у меня своего интереса в фундаментальной науке.

Тук-тук-тук.

Кого еще несет?

Я встала, открыла дверь.

– А Таня здесь? – вопросили меня с высоты двух метров.

– Только что ушла, – задрала я голову, изучая неандертальскую внешность посетителя. – Заходи вечером, наверняка застанешь.

На лице парня отобразились немыслимые усилия, затраченные на мозговую деятельность. По правой щеке поползла струйка пота.

– Ну, тогда я пошел на тренировку, – пробурчал себе под нос этот наверняка баскетболист, и, побрел, возвышаясь, в сторону лифтов.

Кстати, о тренировках… Пора бы и мне размяться-то… Черт! Меня же сегодня припахали к зачету! Взамен то ли Волковой, то ли Перова, то ли кого-то еще. Надо было поторапливаться.

Я быстро облачилась в спортивные штаны, только вчера приобретенные за нечеловеческую сумму в фирменном магазине, обычную хлопчатобумажную футболку, повязала вокруг поясницы джинсовую рубашку. На всякий случай – вдруг на улице прохладно? И только-только успела завязать кроссовки, как:

Тук-тук-тук. Очень уверенный. Такой бывает только у…

– Откройте, милиция! – раздался пропитый голос.

А для кого я, скажите на милость, деньги сегодня передавала? И… вообще, ну почему я до сих пор не за пределами главного здания?

Эти неконструктивные "охи" и "ахи" вертелись в моей голове, пока я открывала дверь – все равно отсиживаться было бесполезно, у доблестного участкового ключи запасные от всех номеров имелись.

– А, это ты, – широко улыбнулся в предчувствии наживы хорошо, и, увы, печально знакомый мне мент. – Ну как, ты все еще прописана в своей Тмутаракани, али в аспирантуру поступить удосужилась?

– Денег нет, – широко улыбнулась я, костеря в душе нерасторопную Дмитриевну на чем свет стоит. – Но сто рублей могу от щедрот выделить.

– Давай, – вздохнул участковый с таким видом, словно это он давал мне деньги, а не я ему. – Но чтобы к концу дня… – нахмурившись, он псевдо-грозно посмотрел на меня. – Короче, ты в курсе.

О чем это он?

На лице участкового вдруг заиграла гаденькая ухмылка. Он провел своей лапой по моей руке, меня захлестнуло волной гнева и отвращения.

И тут оно случилось. То самое, о чем я никогда не рассказывала никому. Даже Таньке. Об огне. О моих редких, не поддающихся никакому контролю "паранормальных способностях". Об умении поджигать легковоспламеняющиеся материалы безо всяких там спичек и прочих зажигалок. Один раз я чуть было не устроила пожар. Как сейчас помню, мне приснилась какая-то выворачивающая душу мерзость. Проснулась я тогда от удушливого запаха – тлело одеяло. А в окно светила огромная полная луна.

Но подобные казусы случались настолько редко, что я до сих пор не удосужилась как следует озаботиться на их счет. А зря. Вот и сейчас события последнего часа не прошли даром, но накопились, и ждали "последней капли", чтобы радостно выплеснуться на поверхность.

Протянутая участковому сторублевая купюра вспыхнула.

– Шутки шутить со мной вздумала!? – отпрянул от меня тот. – Немедленно давай сюда пятьдесят баксов, или я вызываю пожарников!

Деньги у меня были. А еще у меня было ослиное упрямство. И злое недоумение по поводу того, насколько нужно быть жадным, чтобы не заметить… ну не чуда, конечно, но чего-то в этом роде?

Участковый сделал шаг вперед. У меня сжались кулаки. Между нами было не более полуметра.

Неизвестно, чем все это закончилось, если бы не трое в черном в конце коридора. Зловещие, решительные, вселяющие неуверенность в себе и безопасности окружающего мира, вплоть до желания свалить куда угодно. Хотя бы в комнату. Мент вдруг как-то стушевался, пробормотал что-то типа: дела, дела, загляну попозже, и, пятясь задом, убрался от моей двери. Отойдя на пару шагов, он как ни в чем не бывало, продолжил свое косолапое дефиле по этажу.

А трое остановились в метре от меня. Перегородив отступ к лифтам, они молча, не отрываясь, смотрели на мою скромную персону. И веяло от них… даже не страхом, нет. Чем-то нездешним…

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга.

– И часто с тобой это бывает?

– А? – с удивлением посмотрела я на вдруг заговорившего крайнего правого. – Что бывает? И кто вы вообще такие?

Только сейчас я удосужилась рассмотреть их как следует. И увиденное меня встревожило. Парни были одеты абсолютно одинаково. Это были не деловые костюмы, не дирижерские фраки, не то, во что рядились китайцы обоего полу, начиная со времен великого Мао, не…

– Не знает, – констатировал средний.

Левый крайний согласно покивал головой:

– Боссу понравится наша расторопность.

– Но она не наша.

– Зато волхву не достанется.

Кому?

– Но мы не можем ее забрать без ее согласия.

Так они переговаривались, не обращая на меня ни малейшего внимания. И разговор незнакомцев нравился мне все меньше и меньше. Равно как они сами, поначалу показавшиеся чуть ли "посланцами небес".

"Эх! И почему я до сих пор не в парке", – с тоской подумала я уже второй раз за какие-то пятнадцать минут.

Я была уверена, что там можно удрать от кого угодно. Драться здесь и сейчас, в замкнутом пространстве казалось абсолютно бесперспективным – я интуитивно чувствовала, что силы противника превосходят мои собственные даже не в три раза. И, похоже, не в десять.

Спасение пришло неожиданно.

– Что вы делаете в студенческом общежитии? – загремел хорошо знакомый голос.

Пол сотрясло от грозной поступи.

Троица повернулась в сторону Марьи Дмитриевны. Я грустно усмехнулась: наверняка администраторша потеряет интерес к происходящему так же, как это сделал участковый парой минут раньше. Ан нет. Тетка перла вперед подобно боевой машине пехоты. Под ее горящим праведным гневом взором одетые в черное поколебались. Попятились. Отступили.

– Покажите пропуск!

Я быстро захлопнула дверь. Лязгнул замок. Я помчалась к лестнице. Страха не было. Радости – тоже. Мысль одна была, и та насквозь странная:

"Вероятно, различие между участковым и Дмитриевной в том", – прыгая через три ступеньки, думала я, – "что он – насквозь продажный, а она – действительно радеет о нашем благе. Настолько, что порой начисто забывает о себе, и…"

Впрочем, очень скоро происшествие перестало меня волновать. Надо было успеть потренироваться, позавтракать (голодный преподаватель – злой преподаватель), и бежать на факультет.

* * *

За пределами главного здания было хорошо. В воздухе ощущалась та неповторимая весенняя свежесть, что характерна для немногочисленных дней во второй декаде мая. Деревья, примерив новые наряды, радовали глаз свежими, можно даже сказать, юными, зелеными красками. Легкий ветерок донес до меня хвойный аромат, и я порадовалась тому, что не вдохнула вместе с ним изрядную порцию выхлопных газов. Не зря, не зря шумел полночи ливень. Трудился над очисткой московского воздуха.

В парке я оказалась не одна – на единственном на всю округу пенечке сидел интеллигентного вида мужчина в темно-сером деловом костюме. Курил трубку, и, подперев рукой щеку, думал. Вероятно, о вечном. Этот человек настолько гармонично вписывался в пейзаж, что, казалось, он тут с начала времен. Даже мыши его не смущались – знай, сновали себе возле пенька, качали молодую сныть. Возраст мужчины я определить не могла – судя по морщинам и умному виду, ему можно было дать лет пятьдесят. Но вот он шевельнулся, посмотрел на меня мельком, и мне подумалось, что ему нет и сорока.

Впрочем, я забыла о нем, как только приступила к тренировке. Размялась, попрыгала, решила, что недостаточно гибка для такого великолепного майского утра, и занялась любимым делом – растяжкой. Упражнение было привезено мною из Китая, называлось "поцеловать свой сапог". Подобной обуви, у меня, правда, с собой не было, но я вполне обошлась кроссовками китайского производства. Выбрала лиственницу посимпатичнее, закинула прямую ногу на дерево, натянула носок на себя, уставилась на свою спортивную обувь. И, чувствуя, как просыпаются связки, блаженно вздохнула.

Какая-то любопытная синица, видимо, привлеченная моим умиротворенным видом, бойко сбежала по стволу лиственницы, и принялась деловито прогуливаться по подошве кроссовка. Я замерла, боясь спугнуть нечаянную гостью. Птица освоилась, и… уставилась на меня. Глазки у нее были черненькие, пронзительные, и какие-то до невозможности честные. С минуту мы играли с ней в гляделки. Синица была настолько естественна, ей настолько были чужды человеческие условности типа добра и зла, а также прочие социальные ловушки, что у меня, потерпевшей с утра по полной программе, в том числе и от органов правопорядка, перехватило дыхание. Я почувствовала, как меня захлестывает энергией – захотелось что делать, и непременно что-то полезное. Я еще толком не знала, что именно сделаю, но была готова к подвигам.

И они, конечно, тут же меня нашли. В виде уже неприятно знакомой, но было позабытой троицы в нездешнем черном. На границе парка.

– Черт! – вырвалось у меня.

Гармония с природой порушилась, птичка улетела. Я торопливо сняла ногу с дерева. Троица заметно приблизилась, от нее меня отгораживали какие-то дохлые пятьдесят метров. Краем глаза я заметила, как интеллигентного вида дяденька легко и бодро (не всякий студент повторит!) поднялся с пенечка, и направился в мою сторону. Точнее, наперерез одетым в черное. Я замерла на месте, не зная, что предпринять. Повторная встреча с парнями наводила на нехорошие мысли о возможном продолжении неприятного знакомства. И, удери я сейчас, еще неизвестно, чем это обернется в дальнейшем. А тут у меня появился нежданный защитник. С другой стороны, интеллигентный вид мужчины тоже ни о чем не говорил.