Текст книги ""Фантастика 2024-150". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Юрий Погуляй

Соавторы: Дмитрий Султанов,Евгений Шепельский,Евгения Максимова,,Евгений Гарцевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 327 (всего у книги 375 страниц)

– Знаешь что? – повторил дедуля. – Перебьешься. Не было у нас королей, дворян и жрецов, не было и не будет. Есть и были – люди. Порядочные, честные. Мы верим в человека и его земной путь. И каждому на этом земном пути воздаем по истинным заслугам его, а не по власти и богатству… Гритт и Великая Торба! Мы живем и умираем честными людьми. Честными – от слова честь, святоша! Напиши это себе на лбу золотой краской!

– Но я все же попробую повернуть вас к свету истинной веры… Веры в Великого Атрея! – заикнулся клирик.

– Попробуй, – кивнул дедушка. – Рискни. Раньше я выпроваживал вашу братию из клана пинком под зад. Но ты, я вижу, человек хороший… У-у-у, честный упрямец. Потому я дам тебе шанс. Начни с общинного свинарника. Там как раз не хватает рабочих рук. В свободное время разрешаю гнать пур… проповедовать взрослым Джарси. Но если я услышу, что ты навязываешь свое учение подросткам до семнадцати лет – будешь порот и изгнан из клана.

С тех пор брат Тенезмий смотрел за свиньями. Он наложил на себя епитимью не покидать клана, пока не повернет к свету истинной веры хотя бы одного из Джарси.

Бедняга обрек себя на жизнь в нашем клане до самой смерти.

Он пытался проповедовать у ворот свинофермы каждое утро и вечер. Эффект от проповедей брата Тенезмия был – они веселили душу, от них поднималось настроение даже у тех, кто маялся похмельем.

– Эк заливает, а! – говорили в народе и весело смеялись, передавая речи брата Тенезмия о всеобщем и личном прижизненном смирении. – Смирение, вы слыхали, да? Расслабься, когда тебя бьют, ага! Возлюби пастыря своего и короля своего, нет, вы слышали?

За годы клирик стойким и честным трудом дослужился до смотрителя свинофермы. Не думаю, впрочем, что такое повышение в должности даровало ему душевный покой: он стал еще суше, еще желчнее и, как говорят, тайком заглядывал в кружку с горячительным, а еще наловчился так ругаться, что даже дедушка Трамп завидовал.

* * *

– Утро доброе, – сказал я.

Брат Тенезмий скупо кивнул и покосился на тролля. На поясе Верхогляда связанными лапками кверху висели три пеструшки. Пока тролль стягивал им лапы, одна умудрилась от испуга снести яйцо.

– Четыре порося… – прогудел Зелмо, показав Тенезмию три толстенных пальца.

Клирик поджал губы. Согласно постулатам пророков Атрея, тролли не имеют души, а стало быть, не могут быть спасены духовной силой при жизни, дабы вознестись на небеса, следственно, тратить на них силы бессмысленно, более того, обращаться с такими существами следует как с животными.

– Пусть выберет четырех десятимесячных подсвинков, – сказал я. – Заработал.

Брат Тенезмий отпустил крепкое и, несомненно, греховное ругательство.

Неужели он начал превращаться в настоящего человека?

Пожалуй, стоит свести его с Мэй, вдовой Годрика Вшивого…

* * *

– Все помнишь? – спросил я у Шатци, когда Зелмо, бросив на плечо торбу с визжащими поросятами и бочонком прокисшего пива, утопал на юг, в свою семейную – представьте, у него была супруга – берлогу.

Брата колотило, как в лихорадке.

– Д-да… – Он посмотрел на меня, расширив глаза: пацан пацаном. И что в нем бабы находят? – Ты не сплохуешь, Фатик?

Вместо ответа я показал ему кулак.

– Вечерком отпразднуем.

– Я боюсь, ох! Я сбегу, ох, слушай, Фатик, я не выдержу, я сбегу!

– Джарси не бегают от опасности.

Его полные губы – обличавшие того еще волокиту-развратника, затряслись мелко-мелко.

– Не мо-гу-у! Я сбегу, Фатик! Ей же ей, сбегу!

Я двинул его в солнечное сплетение. Это был скромный отрезвляющий удар костяшками правого кулака. Брат сперва согнулся, затем с хрипом выпрямился. Румянец залил его щеки.

– Сможешь.

– Не знаю… Мне страшно, Фатик! Я боюсь дедушку!

Я ударил его снова – в то же место.

– Дай мне слово Джарси, что никогда не сбежишь.

– Во… о-о-оххх… Вообще ни от чего? Ни от кого?

Я ударил его в третий раз – изо всех сил, по-настоящему больно.

– Хм. Нет. Дай мне слово, что в ситуации, которая пугает тебя до чертиков, но в которой ты можешь победить – ты не сбежишь.

Он, согнувшись, смотрел на мой кулак у своего лица.

– Хо… хорошо. Я… даю слово Джарси!

Он держал его ровно час.

Конец второй интерлюдии, мы возвращаемся в Одирум.

9

Припав на колено, Олник осторожно заглянул под хвост черному козлу – лохматой бестии с загнутыми тяжелыми рогами.

Мальчик трусливо мемекнул. Пахло от него как от козла. Думаю, вы знаете, как пахнет козел. Если не знаете – я скажу: так пахнет ночь в аду.

В глазах гнома застыло жалостное выражение.

– Не-е-ет, Фатик, я не буду доить!

– Вирна настояла! В контракте написано – доить будет красивый статный гном с огненным взглядом.

– Правда? Так и написала?

– Истинная.

– А поклянись?

– Клянусь тебе всеми святыми! – в которых я не верю, следовало бы добавить. – Горными богами, богами небес и силами латентного волюнтаризма!

Волюнтаризм произвел на гнома особенно сильное впечатление.

– Ну-у… коли так – ладно! Но за каждую дойку ты мне будешь должен один золотой реал!

– Даю слово Джарси – оплачу.

Олник приосанился и повеселел. А мог бы, раскинув мозгами, потребовать контракт (в этом случае я бы сбрехал, что контракт остался у Вирны). Тщеславие, что ты делаешь с нами!

Доить, скажу меж строк, умели мы оба – Олник, как и я, хлебнул горюшка во Фрайторе на разных, крайне интересных работах.

Виджи смерила меня неодобрительным взглядом. Я пожал плечами – ну ты же знаешь, я лгу для общего блага!

– Фальтедро опережает нас на три дня, – сказала она внезапно. – Твой брат и зерно нерожденного бога едут в Талестру.

– И мы едем туда, – промолвил я. – Что ждет нас там, Виджи?

Она промолчала, только взяла меня за руку и стиснула пальцы.

Дело было на рассвете, недалеко от стен Ирнеза (малиново-розовое солнце и пение птиц прилагается). На небольшой мериносовой ферме, откуда нам следовало начинать путь, присутствовали я, Виджи, Олник, Самантий Великолепный, Тулвар (будь он неладен миллион раз), двое плечистых возниц, Маммон Колчек – приданный мне в качестве охраны, и один из бухгалтеров Вирны со странным именем Карл. Ростом с Олника, он носил широкополую шляпу и производил впечатление карася, выкинутого на берег – клевал носом, пучил глаза и все время держал рот открытым.

От Вирны я получил два фургона, крытых серой, как крысиные шкурки, тканью. Один для пассажиров, второй для груза. Каждый фургон о шести колесах, запряженный четверкой лошадей. По южной моде, дуги такого фургона загибались, образуя заостренную верхушку, от чего конструкция издали напоминала чесночную головку.

Я кликнул бывшего напарника и полез в фургон смотреть оккультное карго. Растолкал мешки с экипировкой и жратвой, по большей части, предназначенной для прокорма профитролля. Олник пропихнулся внутрь, и тут же громогласно чихнул: профитролльи сухари давно заплесневели и источали аромат на весь фургон. Но пахли не только они.

Напиток из ягод моджи вонял мокрым веником и давлеными мокрицами. Вместительные жестяные бочонки стояли у одной стены, прихваченные к дощатому полу широкими кожаными ремнями. Кусты вангрии – какого-то невзрачного, блеклого растеньица с мелкими оранжевыми цветами – находились у другой стены: каждый горшок установлен в круглую прорезь прочной деревянной подставки, накрепко приколоченной к полу. Свет падает из клапана обтяжки фургона. Если идет дождь – клапан можно закрыть, просто потянув за веревку.

Над цветками вились мошки и несколько пчел. Цветы привлекали их запахом, напоминавшим мне об общинных свинарниках в клане Джарси, которыми все еще заведовал брат Тенезмий.

– Значит, крышки бочонков открутил-закрутил, полил цветочки – и гуляй, рванина. Сечешь, Олник?

Зря я нагнулся над цветами, так как гном, оставшись без пригляда, заново свинтил крышку ближайшего бочонка и потянул носом.

– Дларма… Дохлый зяблик! Оно и правда все еще бродит! И бодренько так бродит! Хм-м…

Я выхватил крышку из загребущей длани, успев в последний момент – Олник уже приноровился попробовать конденсат языком.

– Не пить! Я же говорил: не смей даже пробовать, иначе будет горе – уши у тебя отпадут и нос отвалится! Это ядовитый для гномов напиток! Бродит-шмодит, тебе какое дело? Вирна снабдила нас… тьфу, тебя, я не пью – пивом!

– А интересно-о-о… Слушай, а что это за надписи на бочонках… – Он прочитал по складам: – «Nakurwic Sie». Похоже на страшное заклятие черной магии!

– Понятия не имею. Возможно, имя поставщика. Смотри, каждое слово с большой буквы – имя, фамилия. Я не углублялся в расспросы, пока говорил с Вирной. Все это оттуда, – я махнул рукой, – из глубин южных земель. Там львы, слоны, чернокожие люди, один из бывших Джарси по прозвищу Черный Пахарь, и таинственные загадки бытия вроде белого человека, который голышом бегает по джунглям… Может, этот тот самый Черный Пахарь и есть…

– Фатик, Фатик, – гном показал на ближайший к себе бочонок. – Тут накарябано еще – смотри, снизу, – он прочитал по складам: – «Wu… pie… rda… lay». Тоже с большой буквы!

– Олник, отстань, молчи. Поройся в здешнем бардаке и найди доильный тазик: покончим с первой дойкой как можно скорей.

За моей спиной раздался шорох и вопль гнома:

– Фатик, Фатик, я нашел лакричные лепешки!

Чертов сладкоежка.

* * *

Утреннее прощание с праведниками вышло скомканным. Мы проглотили обильный завтрак, затем те, кому было надо, собрались и покинули стены гостиницы, скупо обменявшись пожеланиями удачи с теми, кто оставался. Все слова были сказаны вчера. Денег праведникам я оставил много. При должном ведении хозяйства средств будет довольно на два месяца, а этого времени хватит, чтобы залечить переломы.

Имоен, Скареди, Монго, Крессинда… Вы обманывали меня всю дорогу, играли роли, но я не держу на вас зла (сунуть бы вас задницами в муравейник, шуты вы гороховые). Прощайте, желаю вам лучшей доли, чем та, что выпала мне. Однако знайте, если я не справлюсь – мир провалится в тартарары, так что эпитафий мне вдогонку можете не писать.

Так и не узнал я вас по-настоящему, да и не стремился узнать, честно говоря. Кое-где вы мне помогли, и помогли неплохо, кое-где, а вернее – на всем протяжении пути к Оракулу – подгаживали так, что словами не передать. Удачи! Надеюсь, когда-нибудь свидимся… Лет через двести. А лучше – пятьсот.

Как только я покину город, Имоен развяжет Монго глаза, и спустя некоторое время маги поймут, что я еду в Талестру через Одирум. Но куда я направляюсь в точности – этого они проведать не смогут. Буду действовать нагло. Наглость – второе счастье. А кому-то – и первое.

Вчера я снова повторил байку о том, что срочно отправляюсь в Витриум, и чихать мне на все невзгоды и обязанности. Контракт исполнен. Баста.

– Хороший у вас план, Фатик, – услышал в ответ от Скареди. Имоен промолчала. Монго, которого я по-прежнему держал с завязанными глазами, тоже ничего не сказал. Его била трясучка – изможденный болезнями и переломами организм сдавал. Но Монго выживет, я знал это.

Крессинда фыркала и смотрела исподлобья, но я, приложив немало усилий (она стала называть меня на «ты», всякий страх потеряла!), все же убедил ее остаться. Единственная, у кого нет тяжелых ран, она станет курицей-наседкой. Надеюсь, цыплятки с поломанными лапками будут слушать мамочку.

– Вот-вот, помогать, смотреть, оберегать, чтобы никто не сбежал! – ввернул Олник из-за моей спины. Он был несказанно счастлив тем, что Крессинда остается.

Засранец.

Самантий взглянул на Крессинду и вздохнул тяжко и безысходно, мясистые ноздри раздулись, щеки оплыли. Гномша запала в душу трактирщику – ох, запала. Но желание отомстить магам Талестры, по чьей вине сгорел постоялый двор, гнало его вперед – с одышкой, ахами, охами, но – вперед. Враги спалили его райскую обитель, где он играл в бога и имел (в буквальном смысле) массу любовниц, и вот этого Самантий им простить не мог.

– Я еще вернусь, – проронил он, глядя на гномшу масляными глазками. – Вернусь в Ирнез, не пройдет и месяца. Куплю здесь трактир, начну квасить капустку… Я бы хотел уточнить – едят ли гномы квашеную капустку, и если нет – то почему?

Ответные слова Крессинды я не стану воспроизводить – они были полны инвектив. В сторону – вы не поверите! – Олника.

Мы ушли. Самантий отстал на середине пути, затерялся на улицах – я был уверен, хочет прикупить для Крессинды прощальный подарок.

* * *

Покидая Ирнез, я совершенно отчетливо сообразил, что за мною следят. Слежка – неявная – началась от гостиницы, где остались мои праведники, продолжилась по улицам города и закончилась за воротами. Сначала я не уразумел, что это слежка – слишком много глаз принимали в ней участие, и мои инстинкты не подняли тревогу. Меня вели, передавая от человека к человеку – или от нелюдя к нелюдю? – мягко и осторожно до самых ворот. Но затем, когда несколько взглядов совершенно явно уперлись мне в спину, я осознал неладное. Осторожно оглянулся, бросив на городскую стену взгляд из-под шляпы. Стены Ирнеза состояли в основном из беленых фасадов домов, тесно примыкавших друг к другу. Десятки распахнутых окон равнодушно уставились на старину Фатика.

Но не все окна смотрели равнодушно.

Некоторые – я насчитал как минимум три в разных домах – смотрели на меня со значением.

Я не мог прочитать эти взгляды – в них не было ненависти или злобы, скорее – спокойная и деловитая заинтересованность в моей особе.

Нет, это явно не кверлинги и не маги, и не смертоносцы.

Значит, призраки прошлого? Интересно, кому я насолил?

Странно, что они не попытались разобраться со мною на улицах или хотя бы поговорить.

Я отправился на ферму, испытывая как минимум недоумение. Соглядатаи за мной не последовали.

* * *

Мы благополучно пережили утреннюю дойку. Олник, напялив на обгоревшую голову брыль, подоил Мальчика, после чего выплеснул молоко (его было совсем немного) на землю, взял батожок и от души огрел козла по крупу.

– Один реал, Фатик!

– Да. И не бей козла, иначе он обидится и раздумает доиться.

– Фу ты, ну ты, обидчивая цаца… Вымя отрастил, теперь носись с ним… Гляди, Фатик, у меня черный пояс! Шокерная штучка! – Он радовался обновкам, которые мы купили вчера, и чувствовал очевидное облегчение от того, что Крессинды не будет рядом.

Я стоял, обняв Виджи за плечи, и ощущал ее дрожь. Предстоящее путешествие, очевидно, ее пугало. Она снова увидела что-то в будущем, но не сказала мне – что. А я, наученный характером эльфийки, не спрашивал. Скажет сама – если посчитает, что мне нужно это знать.

Из Ирнеза вернулся Самантий – щеки раскраснелись, поспешал по жаре вприпрыжку. Кажется, весьма взволнован. Хм-м, неужели свидание с гномшей прошло… скажем так, в мирном русле? Зыркнул на меня, пробормотал под нос что-то о «справедливости», о которой так много толковал в недрах Горы Оракула. Взволнован он был чрезмерно. Я хотел спросить, не увидел ли он по дороге чего-то подозрительного, но не стал озвучивать свою паранойю. Никто на меня не напал – уже хорошо. Даже – замечательно.

Мы ждали, пока бухгалтер со странным именем Карл разберется с владельцем фермы. Из приземистого домика раздавалось скуление хозяина:

– Ты понимаешь, Карл? Я живу на этом месте уже сорок лет, Карл, и последние три года я работаю на эту ведьму! Мне плохо, Карл. Я хочу вернуть долговую расписку Вирне…

В ответ Карл что-то пробубнил. Судя по унылому виду, он сам пребывал в долговом рабстве у моей бывшей (усы, бакенбарды и телеса элефанта, закованные в тесное красное платье, прилагаются).

– Погоди, я покажу тебе расписку. Там совершенно точно сказано – мне остался один платеж, а ты говоришь – два!

Не знаю, где он хранил расписку, ибо не прошло и мига, как бухгалтер с воплем «Тараканы!» вылетел наружу. Должник выскочил за ним, потрясая развернутым свитком, откуда действительно деловито сыпались мелкие таракашки и еще более мелкие хлебные крошки.

Думаю, хозяин мериносовой фермы приманивал тараканов не один день. Он погнался за Карлом, потрясая распиской, и прижал его к ограде. Я кинулся их разнимать, и вдоволь наобнимался с обоими.

Дело кончилось тем, что миньон Вирны, изрядно побледнев, простил хозяину один платеж. Мысленно я поаплодировал хозяину – он, несомненно, был великий комбинатор.

Наконец, Карл покончил с делами, и мы погрузились в фургоны. Я решил, что жилой фургон будет двигаться первым, за ним – грузовой с привязанным позади козлом – пусть вонью сбивает с панталыку наших предполагаемых врагов и соглядатаев.

– Бур-р-р! – Рассветное солнышко подкрасило вставные челюсти Маммона Колчека пурпуром. – Мы едем в Талестру! Чтобы туда доехать быстро, нужно ехать быстро, бур-р-р!

Профитролль намеревался следовать сбоку нашего поезда. Быстро. Тролли почти не знают усталости.

Я уселся рядом с возницей, бросил взгляд в тенистую глубину фургона, подмигнул моей утконосой, и мы двинулись в путь.

Точнее, я так думал.

– Стоять! Я сказала – стоять! Фатик, ты – не пройдешь! Я требую… справедливости!

В воротах фермы возникла Крессинда – взмокшая, румяная, с обломком штакетины наперевес, похожим на турнирное копье.

Так вот кого встретил Самантий по дороге!

– Я – не пройду? С какой радости?

– Дохлый зяблик! Яханный Офур явился! Помоги мне, папочка!

Крессинда посмотрела на меня, на Олника, что высунулся из фургона, снова на меня, и боевито взмахнула дубинкой:

– Пока не возьмешь меня с собой! Иначе я расскажу Монго, куда вы намылились. А потом… потом вас догоню и начну бить этого паршивого гнома, пока он не сдохнет в невыносимой, мучительной агонии!

Мы взяли ее с собой.

* * *

Отъехав от фермы на изрядное расстояние, я обнаружил в кармане своей куртки записку. Это было весьма загадочно – так как подложить ее могли только в суете, возникшей в то время, как я разнимал Карла и хозяина фермы. В записке, начерканной на серой ноздреватой бумаге красными ритуальными чернилами, говорилось следующее:

«Фатик Мегарон Джарси! Ты обвиняешься в преступлениях вольным фемгерихтом Дольмира и Одирума. За неявку в суд приговор – смерть! Суд состоится завтра в городе Ирнез, по улице Лип, в доме за нумером восемь в полночь. Явись!»

Под запиской красовались сразу восемь подписей-имен, а вернее – кличек членов тайного общества – Месть, Честь, Долг, Воля и тому подобные эмоциональные прозвища. Написание одной из кличек показалось мне знакомым, я долго всматривался в почерк.

Хм-м, неужели… Вирна? Не может быть. Я нужен ей, и она затягивала бы судилище любыми путями. Черт, но где-то же я видел этот почерк! Не помню… Нет, не могу вспомнить. Но этот человек, несомненно, мне знаком. Я встречал его на жизненном пути, общался тесно.

Великая Торба! Призраки прошлого настигли меня в такой необычной форме. И эти идиоты хотя бы сказали мне, какие преступления я совершил! Но нет, конечно, нет – им главное уведомить меня, да еще тогда, когда я выступил в путь и при всем желании не могу посетить судилище.

Впрочем, я бы его и так и так не посетил.

Но теперь хотя бы ясно, что за мною следили шеффены фемгерихта[66] 66
  Фемическое, или же тайное, вне официальной юридической системы, правосудие существовало в реальности Земли в средние века в Европе. Суды-фемгерихты приговаривали подсудимого к казни, либо к изгнанию. Шеффены являлись членами фемического суда и осуществляли приговоры, в целом система фемгерихта представляла собой законспирированное тайное общество с широчайшими репрессивными полномочиями, внушавшее самый натуральный ужас. – Прим. автора, не Фатика.


[Закрыть].

Шли бы они в задницу, козлы.

Нет таких дел, которые бы не смог сделать варвар.

Варвар может даже родить.

Если он – женщина.

Или зачать, если он – мужчина.

Обратное обычно невозможно.

10

Это путешествие вышло безумным – в буквальном смысле слова. Я имею в виду… ну, все вместе. А уж финал его стал апофеозом безрассудства, фатальных ошибок, роковых стечений обстоятельств и закончился самой настоящей катастрофой.

Заинтриговал ли я вас? Думаю, да (а если нет – значит, сам виноват).

Начну по порядку.

Башни Ирнеза скрылись за волнистой линией горизонта. Мощеная дорога вывела нас к границе, где Карл (я был уверен на сто процентов, что он – шеффен фемгерихта, подложивший мне записку, может быть, именно он носил кличку Смерть или Воля) купил проезд у таможенников Одирума – выдрессированных Вирной, как собачки. Со стороны Дольмира торговый путь не охранялся – что было не удивительно, если учесть, какой слабовольный монарх до недавнего времени правил страной.

С Талестрой будет сложнее – ее рубежи опекают маги, пресекая всякую контрабанду. Но я изыщу тайные пути, не впервой.

На границе Карл покинул нас, передав мне официальную записку от Вирны. Это был квадрат розовой бумаги, надушенной пряными духами, которые я про себя назвал «Кот сикнул и зарывает».

В записке говорилось следующее:

«Фатик, я вспомнила вкус твоих поцелуев. Ты вновь пробудил во мне женщину. Приезжай сразу, как покончишь с делами. Я разделю с тобой все свои богатства.

P. S. Пожалуйста, сожги эту записку. W…»

К записке был пришпилен черный локон. И – нет, почерк Вирны не совпадал с почерком носителя клички, который показался мне знакомым.

О Гритт, мой визит пробудил в ней женщину! Бежать, бежать, бежааать!

Я сжег бумагу и локон (и записку фемгерихта до кучи), и дал себе слово Джарси, что больше никогда не появлюсь в Ирнезе. Там были ровно две вещи, меня ужасавшие – фемгерихт и Вирна. Что касается последней – то я не хотел видеть ее по вполне ясной причине. Ну а фемический суд, хм… Не могу сказать о нем ничего доброго. Там, где официальное правосудие хромает (а хромает оно везде), появляются разные уродливые наросты в виде тайных обществ правосудия и тому подобного. Члены фемгерихта всегда были фанатиками, а значит – дураками. Они решили, что могут продвигать справедливость, как они ее понимают, тайным образом среди всех сословий. Как и всякие радикалы, они могли быть управляемы и направляемы умными циниками, пробившимися в это самое тайное общество, чтобы нагреть руки на дурачках. Фанатизм – всегда зло, даже если верит в добро, причем зло тупое, не рассуждающее, как наш брат Тенезмий. Помнится, варвары Джарси сталкивались с фемгерихтом несколько раз, и столкновения эти заканчивались не в нашу пользу. Беда была в том, что шеффеном мог оказаться буквально каждый взрослый человек любого сословия. Уровень фанатизма не написан на лбу, и вычислить фанатика, если он скрывает свою личину, весьма сложно. Джарси потеряли нескольких человек, обвиненных, как водится, огульно недругами. Шеффены потеряли на нескольких человек меньше, поскольку мы, Джарси, умеем мстить за своих. Ах да, забыл сказать – в фемическом суде председательствовали только люди.

Меня пока успокаивало одно – к тому времени, как приговор огласят (я не явился в суд, стало быть, приговор – смерть), я буду уже далеко от Ирнеза. Даже если неведомые палачи-шеффены, которых выберут для исполнения приговора, двинутся за мною следом – я буду опережать их более чем на день пути. Ну а в Талестре меня вряд ли найдут, да и приверженцев на этой территории фемический суд не имеет – главные там фанатичные прислужники Горма Омфалоса и Сегизма Сноходца. И маги. Как же без магов.

Но в целом… Яханный фонарь, в чем же таком меня обвиняет фемический суд?

По примеру Олника я был готов вовсю взывать к папочке. Или к небесам. Или к черной стороне своей натуры, которая раскрывалась все больше. Кажется, скоро я буду готов пойти на любую подлость, лишь бы удачно завершить дела в Талестре и бежать с Южного континента.

* * *

Итак, на исходе лета (седьмого августа для любителей точности) я ехал к северной оконечности Южного континента, в город, который назывался так же, как и страна – Талестра, чтобы провернуть то, что вообще невозможно было провернуть.

С другой стороны, мне ведь удалось выиграть войну во Фрайторе – а это тоже казалось миссией совершенно невыполнимой. Так что я ехал – и надеялся. Надежды питали мой дух.

Поймите меня правильно – я просто обязан справиться. Слово «нет» я запер на тяжеленный гномский замок. С момента появления Виджи моя жизнь оказалась слишком плотно заполнена, в ней не осталось пустот, их место заняли проблемы. Я решал их – оступался, но решал – и пребывал в плюсе. Теперь же, после проигрыша магам, мне оставалось только пойти ва-банк. Я либо выиграю – либо проиграю с концами. Отыгрыша не будет.

Ну и хватит об этом.

Экипировка и оружие были у нас самыми лучшими, или, во всяком случае, лучшими из тех, что я сумел отыскать в такой дыре, как Ирнез. У меня – длинный кинжал и полуторный клинок с прямым лезвием и кольчужная безрукавка. У Олника – топор на длинной рукоятке и пара кинжалов. Кинжалы, правда, отобрала Крессинда (или Олник сам их отдал под угрозой поцелуев, не суть). Виджи я купил шпагу – прекрасно сбалансированную, легкую, чем-то похожую на утраченный ею клинок из Витриума.

Еды было вдоволь. Мясо – свежее и в виде окороков, колбас и даже солонины. Пиво для всех (кроме меня), пресная вода, чай и каркаде – для подлых трезвенников (вы уже догадались, о ком идет речь). Овощи и фрукты… Первые два дня я ощущал себя на седьмом небе, несмотря на вечный скулеж Каргрима Тулвара, нытье Самантия, перебранки Крессинды и Олника. Виджи была тиха и задумчива, но ночью… хм, ночью мы, отойдя подальше от лагеря, предавались любви, от которой гасли звезды и умолкали ночные птицы. Нагота Виджи сводила меня с ума, каждый раз мне казалось, что я вижу ее обнаженной впервые, и это ощущение кружило голову и волновало плоть. Страсть наша была обоюдна, и я надеялся, что так будет вечно. Или, во всяком случае, еще лет пятьдесят.

Олник исправно доил Мальчика, выплескивая затем молоко, и поливал цветы вангрии. Пробки от бочонков откручивал я. Двое возниц Вирны – Нанук и Ванко – обихаживали коней, которых я заставлял везти фургоны несколько быстрее, чем нужно.

Маммон Колчек – наша основная ударная сила и мой личный банк – чинно шествовал рядом с грузовым фургоном, без перерыва жуя прелые сухари и сморкаясь в дорожную пыль. Дубинкой, как вы уже знаете, профитролль не работает, его кулаки с железными рукавицами – весьма эффективное оружие. Если, конечно, разумно его направить… Тролли и так небогаты разумом, а профитролль – и подавно. От постоянных ударов по голове профитролль терпит умственный ущерб, получает хронический насморк и обзаводится жубами. Нет, не смотрите так – жубы это всего лишь вставные челюсти. Удары профитроллей имеют колоссальную силу, и зубы вылетают изо рта, как выбитые из ладони доминошки. Соответственно, уже в первый год карьеры профитролль обзаводится жубами, обычно – сделанными из высококачественной стали, с заостренными клыками, ничуть не похожими на тупые тролльи жевалки. Жубы свои Колчек холил и лелеял, регулярно натирал песком до блеска утром и вечером, потом со зловещим лязгом загонял в пасть. Спал он сидя, как и все тролли, и почти не храпел. Зато храпела Крессинда.

Я намеревался проделать весь путь до Талестры за пять дней вместо шести. Я прибуду в город накануне празднества Разделения, найму команду отчаянных громил и, дождавшись шумных торжеств (крики, драки, возлияния и салюты), заберусь в Академию и наведу там шороху. Кое-какой план у меня уже сложился. Дело было за малым – сбыть товар без проблем и получить деньги на вербовку команды.

Карта Одирума лежала у меня перед глазами – я отчетливо представлял себе узкий участок в двести миль, зажатый между Дольмиром и Талестрой. Его можно пересечь за четыре дня. Затем – сутки пути к городу магов. И – игра. Игра. Еще раз – игра.

Я выиграю. У меня нет другого выхода.

Третий день начался с того, что я, пробудившись, принес Виджи завтрак. А затем, тихо и спокойно (трепеща, однако, внутренне) рассказал ей о том, как умер Квинтариминиэль.

Вопреки ожиданиям, глаза ее вспыхнули счастьем:

– Фатик!

– Что?

– Ты… – она бросила тарелку с яичницей, по щекам покатились слезы. – Ты…

– Я, лисьи ушки. Я знаю, я убил твоего отца – и нет мне прощения.

– Нет! Не верно, Фатик! Пойми, прервать нить жизни умирающего эльфа по его просьбе великий почет для любого… из Витриума. – Она задыхалась от эмоций. – До сегодняшнего дня по пальцам можно пересчитать случаи, когда эту честь предоставляли… младшим… младшей крови!

Я был обескуражен.

– Великая Торба, ты хочешь сказать…

– Да! Отец признал тебя и благословил нас!

Чертова сентиментальность. Однако я был рад. Обескуражен – но рад. В общем-то, я хотел спросить другое – что, и правда, полуэльфы Витриума относятся к людям как к несмышленышам?

Виджи заключила меня в объятия, сладкие, мягкие, жесткие, властные и податливые одновременно. Я выбросил дурные мысли о старшинстве рас и, взяв дело в свои руки, стал покрывать поцелуями ее лицо…

В общем, ничего мы толком не успели, так как со стороны лагеря донесся страшный захлебывающийся крик:

– Оооооооооо!!!

В мгновение ока мы оказались на ногах, оружие – наготове. Крик повторился ближе. Не сговариваясь, мы кинулись вперед (я все-таки успел натянуть штаны). На полпути к лагерю из самшитовых кустов вывалился Олник – на нем был черный пояс с бляшками, и более ничего. Ах да, в руках – топор.

– Фатик! – крикнул он и снова издал свое «Оооооооооо!!!». – Фатик, у меня бочонок протекает!

– Олник?

Взгляд бывшего напарника был сумасшедшим.

– Фатик! Они говорят – чуки, чуки, чуки! Зачем они так говорят? Зачем меня одели в этот пышный наряд? – Он провел обухом топора по волосатой груди. – Зачем эти шелка и меха неведомых зверей? Я простой гном и не создан для высшего света! – Он кинул взгляд вниз. – У меня там стручковая фасоль, или мне кажется? Злые птицы, злые! Нет, нет, не отдавай меня им – я не хочу больше летать!

Меня пронзила догадка:

– Мурло ты брехливое! Ты что, пробовал моджи?

– Я летал! Фатик, я больше не хочу носить крылья! Гшантаракш гхор, почему ты так вырос? И зачем тут бассейн?

– Эх, братишка, да ты совсем поехавший…

– Я делаю крыльями так: раз, раз, и лечу-у-у!

– Олник! Посмотри на меня!

Он вперил в меня пустой взгляд.

– Я пойду летать, и потом испарюсь, не ищи меня, не ищи! Я уйду, растворюсь, но ты запомнишь наши дни! А любовь, как цветы, из сердец проросла и крылами коснулась…

Он не успел уточнить, чего же именно коснулась крылами любовь, так как добрая фея, неслышно скользнув в сторону, зашла со спины и ударила гнома рукояткой шпаги в затылок. Затем она мягко опустила его на траву.

– Фатик?

– Да, Виджи?

– Я видела голого гнома и спереди, и сзади. Второй раз я этого видеть не хочу.

Я не нашелся, что на это сказать.

* * *

Днем, когда спеленатый Олник лежал в фургоне и выкрикивал бессвязные восклицания, я остановился на недолгий привал. Самантий крикнул, что юго-восточный горизонт темнеет.

Со стороны Ирнеза надвигалось ненастье.

Варвар, при нужде воспользуйся кустами.