Текст книги ""Фантастика 2024-150". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Юрий Погуляй

Соавторы: Дмитрий Султанов,Евгений Шепельский,Евгения Максимова,,Евгений Гарцевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 330 (всего у книги 375 страниц)

14

Я сказал, чтобы меня ждали, и ждали терпеливо, я, мол, вернусь, и убрел на рекогносцировку, затенив лицо шляпой. Без оружия я чувствовал себя новорожденным младенцем, которого каждый – ну, почти каждый – может безнаказанно шлепать по попке. Еще одна запись в счете для капитана Карибдиза. Эта сволочь лишила меня не только груза, но и оружия, а для унижения варвара Джарси нельзя придумать ничего лучше!

А черно-багровая туча медленно, но неумолимо приближалась. Ее нес на плечах неизвестный мне пешеход. Он брел, шаг за шагом, к одному ему ведомой цели, с маниакальным упорством переставляя ноги, и в этом был, в общем, похож на меня. Однако же я ни за какие коврижки не стал бы встречаться с этим пешеходом нос к носу.

До Авандона туче оставалось не более тридцати миль.

Нет, меньше. Уже меньше.

Первым делом я, кашляя, отыскал известный мне веселый дом, что стоял рядом с таможенным двором. Там я купил час времени в комнате на втором этаже, выпроводил бойкую девицу под тем предлогом, что мне надо подготовиться морально (впервые изменяю супруге, черт, как же мне стыдно, нет, стой, не уходи… Нет, уйди, я позову, когда созрею, и не цыкай зубами, мне стыдно, о, как мне стыдно, однако зов плоти неумолим, смотри, как выпирает, и я скоро буду готов заняться прелюбодейством!), и принялся наблюдать за врагами, а солнце тем временем вставало все выше, и улицы наливались летним зноем.

Под началом Карибдиза было примерно два десятка солдат и дюжина клерков-счетоводов. Двигались они все, как и полагается живущим на юге, лениво, серьезными бойцами не выглядели. Я подумал, что Маммон Колчек в одиночку может расшвырять всех солдат, если его верно настроить, ну а счетоводы сами разбегутся. Акцию можно совершить задолго до сумерек. Однако необходимо придумать что-то для отвлечения городской стражи.

С нашего фургона уже выпрягли лошадей и отвели в таможенные конюшни, а вот козел по имени Мальчик все еще оставался привязанным к задней дуге, и бесконечно маялся на солнце. Значит, груз пока еще не оприходовали, и, если судить по ленивым движениям чиновников, не оприходуют до самого вечера. Это хорошо, это радует. Лучше, чтобы груз был в одном месте, когда мы нападем. Ну а если я промедлю – цветы вангрии могут осыпаться, бочонки с моджи – лопнуть, а молоко в вымени Мальчика – перегореть. И прости-прощай, моя премия! Да еще эта туча…

Я высунулся из окна, увидел тучу и поежился.

А что, если за этой черной стеной моего мира уже нет? Что, если это хаос пожирает мой мир – неторопливо, шаг за шагом…

К ночи туча будет здесь, и…

Да, сумерек ожидать явно не стоит.

Мы с боем отберем груз намного раньше и двинемся по контрабандному маршруту. Пока Карибдиз, буде останется жив, почесав задницу, отправит нарочных за подмогой, мы уже прорвемся в Талестру.

Город просыпается рано и к трем часам дня замирает, когда солнце, осушив росу, нестерпимо раскаляет воздух, и любое движение по улицам поднимает столбы пыли. Вот в это ленивое время суток время мы и осуществим акцию.

Итак, ставки повышены максимально. Чтобы получить деньги – нужно ограбить и, возможно, убить капитана. Совершить зло – чтобы затем совершить добро. И спасти мир. И брата. И свою эльфийку.

Якобы устыдившись, я покинул веселый дом (в глазах бойкой девицы стояла насмешка) и, повязав куртку вокруг бедер, отправился на базар – послушать, о чем судачит народ. Меня волновали Брадмур, свиньяк и лузгавка. Ну и про мозгуна тоже стоило разведать.

Шум, пыль, гам: раньше в эти три слова укладывалось описание южного базара в Авандоне. Вопеж тут стоял страшный. Торговали всем, чем можно, и чем не можно – тоже. Купцы сбывали товар оптом и в розницу. Тут же, на свободных от лавок пятачках, показывали фокусы, танцы живота, заклинали змей, а факиры занимались мазохизмом на досках с гвоздями. Пространство между рядами было заполнено людьми, ослами, верблюдами, лошадьми и повозками. Под ногами метались одуревшие от жары собаки и мелкие гоблины-посыльные. Я ковылял на цыпочках, получал тычки и отбивался локтями.

Так было раньше.

Сейчас же рынок опустел. Больше половины рядов, возносясь огромным амфитеатром, показывали голые прилавки, лавчонки и крупные торговые дома стояли заколоченными. Из разговоров там и тут я понял: капитан Карибдиз оказался настолько честным, что прижал всяческую торговлю, взимая непомерные налоги, пени и штрафы. Даже дощатые пакгаузы, в которых ранее купцы держали всевозможные грузы, перестали ремонтировать и использовать – не нужны они были, бойкие торговцы налаживали пути в обход Авандона, и город жил благодаря старым контрактам и связям. Нового всплеска торговли – не будет. По крайней мере, пока у власти находится капитан Карибдиз. Вот так и умирает торговля из-за одного идиота – а следом за нею и город, живущий с торговых путей. Скажу вам больше – отсутствие гибкости и тупая прямолинейность губит не только города, но и великие империи.

Знакомые мне криминальные верхи убрались из города, так сообщили мне криминальные низы, которых я сумел отыскать. В городе царил бандитский беспредел, где каждый творил что хотел. Кое с кем из низов я, однако, договорился кое о чем.

О том, что происходит в Брадмуре, ходили самые зловещие слухи. Что-то шебуршилось на обоих контрабандных маршрутах. Ходили слухи, что на той стороне путников поджидает какой-то сухопутный дракон. Или даже огромная жаба, что куда страшнее дракона – по крайней мере, уж уродливей, так точно. Но что конкретно, и возле какого маршрута поджидает, я так и не уяснил. Слухов было много, и все они, как и водится, были наполнены несусветной чушью – путников, рискнувших отринуть закон и последовать по контрабандному маршруту, однозначно схарчат демоны, или гулы, как их тут называют. Официальный торговый путь был вроде как приоткрыт, находясь под охраной магов, но туда соваться я не мог по вполне ясным причинам.

Одно было ясно: под влиянием галлюциногена Олник частично прозревал будущее и обещал мне скорую встречу с гулами – лузгавкой, мозгуном и, возможно, свиньяком. Не знаю уж, кто из них выглядел как сухопутный дракон, или даже как огромная жаба.

Черт, с огромной жабой я совсем не хотел драться. Скорее всего, имелся в виду какой-то крупный экземпляр кроутера, а на этих тварей я порядочно насмотрелся, и даже таскал шрам, оставленный челюстями особо бойкого экземпляра.

Но обещание встречи с монстрами, вкупе с предсказанием о том, что меня убьют, радовало мало.

В общем, ничего путного я не узнал, однако понял главное – стоит драпать с контрабандных маршрутов и искать объездные пути. Да только беда – времени на объезд у нас нет. Ну вот нисколечко!

Поэтому – положимся на удачу и двинемся по контрабандному пути. Только вперед. Если бы еще это проклятое горло перестало болеть!

На берегу монстра-амфибию деловито распиливали на куски. Разделкой руководил капитан Карибдиз – я слышал его мертвенный, лишенный обертонов голос, словно мертвец взывал из могилы.

Ну, это правильно – на здешней жаре мертвечина начинает гнить быстро. Интересно, лузгавка, мозгун и свиньяк – это официальные названия экземпляров брадмурского зверинца? Я почему-то ожидал куда более зловещих имен, что-то вроде хъярьяглпотер, или жзахрбррсавурон, или упрыжглышланистер, ну, или что-то такое же вымороченное, рожденное в воспаленном мозгу маньяка.

Вообразите теперь картину – вот такая радость, как эта амфибия, прет на меня, героя по найму, вооруженного мечом. В этом случае герою по найму остается положиться на свои ноги и красиво сбежать – если сможет, конечно. Если же он герой по призванию – ему не возбраняется остаться, сражаться и окончить свои дни в утробе чудовища. С другой стороны, и слона можно победить, показав ему мышь. Но у меня нет времени узнавать слабые стороны фауны, что вырвалась из брадмурского зверинца. Если встретим такого – плохо нам будет.

У солдат, что окружали капитана, я заметил тяжелые протазаны – и это мне не понравилось. Похоже, Карибдиз приказал открыть арсенал и дополнительно вооружить отряд на случай появления новых тварей. Мда, задача усложняется. Копья вряд ли понравятся Маммону Колчеку. Да и кому они могут понравиться?

Черт, задача усложняется чрезмерно. Хватит ли пожара пакгаузов, чтобы отвлечь большую часть солдат капитана? Как покажет себя при атаке Колчек?

Горло и не думало сдаваться. Озноб постепенно охватывал тело.

Скверно. Простуда – вещь нелегкая, а лихорадка никогда не способствовала свершению героических дел.

В расстроенных чувствах я выбрел к пустующим пакгаузам, что высились напротив селения хламлингов. Здесь я назначил встречу местным злыдням. Не криминальная элита, но приходится работать с тем, что в наличии. Злыдни по моей команде устроят пожар, поднимут тарарам, нагонят паники, и, когда солдаты Карибдиза ринутся тушить возгорание, наш отряд под шумок проберется на таможенный двор…

Я прошелся мимо пакгаузов, ожидая сигнала – однако местный сброд, кажется, запаздывал.

Что ж, подождем.

Мохноногие коротышки продолжали галдеть, но сместились в сторону от репазитория. Они порядочно захмелели, приняв забродившего сока репы, и на ровном пространстве неподалеку от деревянного гриба устроили танцы, аккомпанируя себе на флейтах. Я как-то говорил, что хламлинги исповедуют полиаморию – стало быть, семьи у них насчитывают сразу несколько жен и мужей, количество которых (что жен, что мужей) может колебаться в произвольном порядке. Мужья и жены могут произвольно же менять семьи, переходя в новую ячейку, обычно ячейки эти формируются из хламлингов примерно одного возраста, таким образом, есть молодые, средних лет, пожилые и стариковские семьи, дети же воспитываются совместно. Весьма необычный метод семейной жизни для такого моногамного паренька, как я, но хламлинги, как говорят, весьма счастливы, хотя бы потому, что понятие измены в такой полиаморийной семье попросту неизвестно, и семейное счастье может длиться до глубокой старости. Вот только реповый мессия к ним никак не приходит…

По лесенке репазитория споро взбирался какой-то хламлинг в неизменной шляпе. Странно, что без овощной корзины за спиной… Да и одежда как будто не хламлинга… Я прищурился: и ботинки у него явно кожаные, а не те жуткие стукалки, в которых эти карлики ходят… Очень необычно. Неужто какой-то гоблин решил украсть у хламлингов забродившую репу? Если это так – его просто убьют. Я вздрогнул: лжехламлинг отворил дверцу под скатом крыши и… рыбкой занырнул внутрь репазитория. Я ожидал вскриков толпы – однако хламлинги к тому времени слишком набрались забродившего репового сока, никто не заметил нарушителя. Интересно, что они скажут, когда он выберется наружу?

Я пожал плечами и двинулся к пакгаузам. Если злыдни не придут к Фатику, значит… Фатик дождется злыдней, а затем выпишет им люлей.

У меня вдруг защемило сердце. Что-то было не так… Инстинкты варвара проснулись слишком поздно, заглушенные ознобом и саднящим горлом.

В этот неприятный момент кто-то со стороны пакгаузов решил оборвать нить моей жизни, выстрелив из арбалета. К счастью, перед выстрелом убийцу настиг чих – самый натуральный, из тех, что могут накрыть человека в любой момент – хоть на любовном, хоть на смертном ложе, хоть во время убийства.

Стрелок чихнул – находился он в ближайшем ко мне пакгаузе, стрелял из-за ставни, а я отдернулся, и арбалетный болт, сопровождаемый звуком тугого удара тетивы, с шелестом пролетел мимо, задев рукав сорочки.

Ого-го! Меня настигли шеффены?

По бокам выросли две тени. Я не стал мешкать и по-дурному вертеть головой, – потеряв шляпу, молча ринулся в узкий, мощенный горбылями коридор между пакгаузами, чувствуя, как липнет к спине сорочка. Я рассудил, что меня верней пришпилят на открытом месте, чем среди пакгаузов. Ходят слухи, что где-то на просторах Южного континента есть монастырь, в котором адептов учат отбивать летящие стрелы мечом, или даже рукой, иные мастера, говорят, умеют ловить стрелы зубами. В этот момент я позавидовал его адептам. Но – чего не умею, того не умею. А раз не умею – остается только бежать.

Вслед мне застучали шаги. А коридор меж пакгаузами все не кончался. Ошибочка вышла – мне нужно было бежать в направлении Авандона.

Черт, я младенчик с голой попкой! Сейчас в меня вы…

Сзади раздался хлопок тетивы, и я резво распластался на горбылях. Затем вскочил. Затем снова упал – когда раздался новый хлопок. Говорят, физические упражнения полезны для здоровья – и я в полной мере это подтверждаю: буквально два падения на согнутые руки и подогнутые коленки дважды уберегли меня от стрел.

Ну вот, едва не погубили хорошего человека! Примерного труженика и семьянина!

Я галопом устремился вглубь квартала пакгаузов, даже не пытаясь обернуться. Раздалось три выстрела – значит, арбалеты у молодцев опустошены. Теперь они возьмутся за ножи, или что там у них есть – а вот здесь все будет решать резвость моих ног. Мне нужно двигаться в сторону города – там солдаты Карибдиза не дадут меня в обиду. Нет, конечно, убийцы могут попытаться перезарядить арбалеты и подстрелить меня на открытом пространстве, но дело это долгое, я успею сбежать.

Дробный перестук шагов за спиной. Меня преследовали двое. Третий, затейник, отстал – или перезаряжал арбалет, или решил отрезать мне путь. Впрочем, убийц может быть не трое – а куда больше.

Я наддал, переходя в сумасшедший галоп. В некоторых обстоятельствах самое умное – драпать, сверкая голым задом. Обшарпанные стены пакгаузов мелькали по сторонам; из-под ног порскали крысы.

Мои уши вдруг донесли: один из преследователей отстал. Ничего доброго это не сулило. Мерзавец, скорее всего, затеял обход, зная расположение пакгаузов.

Гритт!

Я совершил один трюк, который мог дорого мне обойтись. А мог – спасти жизнь, ликвидировав, по крайней мере, одного преследователя.

Я развернулся и упал на задницу – больно! – и сделал единственное, что мог в этих обстоятельствах – врезал убийце ногами в живот.

Трюк старый, но частенько срабатывает, если преследователь набрал изрядную скорость.

Он отлетел, выронив саблю, черный бурнус запахнул обезображенное татуировками лицо.

Кверлинг!

А я, дурак, не подумал, что чародеи могли оставить в приграничных городках этих уродов, сообщив им мои приметы. Кверлингам было достаточно наблюдать за прибывающими караванами, а затем улучить момент, и…

Что они и сделали.

Я прыгнул на кверлинга и ударил в нос каблуком ботинка, от души, от всей своей варварской сущности.

Затем подхватил саблю и заколол гадину ударом в горло.

Сбоку из проулка выдвинулся еще один кверлинг, сверкнула полоска стали. Я выставил саблю и парировал не слишком умело, так как задница моя все еще гудела от удара и, кажется, порывалась отделиться от тела.

Кверлинг поднажал, но я чудом скользнул (глупое слово в этих обстоятельствах, на самом деле – отхромал) в сторону, сабля противника врезалась в дощатую стену пакгауза. Я ударил кверлинга в бок, куда-то меж ребер, удачно извлек клинок и добавил в шею, затем, не помня себя от злости, врезал наискось по искаженному болью лицу, рассек его, как иные рассекают арбуз – до красной мякоти, – ударил еще раз, рассекая яремную вену, еще, и опомнился, лишь когда кверлинг завалился на бок.

К счастью, кверлинг не напялил кольчугу – ведь убить меня намеревались стрелами, и рукопашная не планировалась.

Терпкий запах крови поплыл в воздухе.

Я оперся о колени, пытаясь отдышаться. Перед глазами расходились цветные круги. Сердце бухало в груди, как пудовый гномский молот.

Что-то озверел старина Фатик. Но он просто не любит, когда его пытаются подленько прищучить из-за угла, особенно когда сам он – безоружный младенчик с голой попкой.

Тут-то меня настиг третий кверлинг – он выскочил из того же проулка, что и второй, и с ходу попытался нанизать меня на саблю. Я едва подставил свой клинок под удар и начал пятиться, чувствуя, как токает больное плечо.

Яханный фонарь!

Кверлинг был посильнее, чем его товарищи, или это я подустал. Он теснил меня, осыпая ударами, что-то шипел под нос. Я пятился, и было мне настолько скверно, что словами не передать. Кверлинг вытеснил меня на маленькую площадь, окруженную пакгаузами со всех сторон. Здесь пахло крысиным пометом и свежей кровью. Под стенами буйно разрослись кусты амаранта, выпустившие багровые плети соцветий.

Я извернулся и попробовал перейти в контратаку, но противник отбивал удары играючи, умело заводя меня против солнца.

Два моих подельника из криминальных низов, те самые, которым полагалось натаскать хвороста и поджечь пакгаузы, валялись с перерезанными глотками у дощатой стены, подмяв кусты амаранта. Один бедняга даже успел окунуть палец в собственную кровь и накалякать на стенке послание к потомкам – состояло оно из матного слова. Ну никакой фантазии. У второго на лице отпечаталось удивленное выражение в стиле «А меня-то за что?».

Значит, кто-то из кверлингов вел меня через город, прочие поджидали здесь. А когда сюда пришли мои подельники – попросту их умертвили, чтобы не путались под ногами. Мои же инстинкты предательски молчали, заглушенные хворью.

Я попытался провести несколько финтов – все впустую. Усталость окончательно меня сломила. Я хыкал, хекал, хрипел, – а сердце колотилось о кадык. Глаза заливал пот.

Руки заметно дрожали, ноги не чуяли земли. Нагретый воздух струями поднимался ввысь, и от этого все кругом казалось нарисованным на холсте, который колеблется от ветра. Все – декорация. Протяни руку, отдерни холст, и…

Кверлинг чихнул.

Уж не знаю, что у него был за день, но он чихнул второй раз, и второй раз его чих спас мне жизнь, так как кверлинг отвлекся.

Я пробил защиту врага и со звериным рыком вогнал клинок в глазницу до середины.

Кажется, всё. Я согнулся в приступе кашля, оставив саблю в башке кверлинга. Горло пекло огнем.

Затем я подобрал обе сабли, скрыв их в обрывки бурнуса и, пошатываясь, направился к городу. Вот и последний проулок – за ним виднеется улица Авандона. В теперешнем своем состоянии я легко сойду за пьяного. Нужно добраться до «Чаши» и выработать новый план. Кто-то, например, Самантий и Тулвар, подожжет пакгаузы, мы же – я, Виджи, Колчек и двое возниц Вирны – совершим налет на таможенный двор.

Тут позади раздался довольно звучный шорох, после чего на мой затылок обрушилось нечто увесистое. Мир накренился, завертелся волчком. Я еще успел сообразить, что падаю, а потом… Толчок, удар, темнота.

В бою – иногда оглядывайся назад, но не слишком резко, иначе свернешь шею.

15

В моем черепе кувыркались маленькие гномики. Кульбит – приземление, кульбит – приземление, а потом – хлоп по темени боевым топором!

– О-о-охх, где же… как же ты так напился, зараза?

Язык едва повиновался мне, горло же распухло и с трудом проталкивало воздух для рождения слов. Я лежал на боку, щекой в соломе, руки скованы за спиной, на глазах повязка из колючей дерюги. Над головой кружат мухи – целые стаи, судя по звуку.

Я вяло шевельнулся: воздух был жаркий, спертый и пах… ну, как в логове тролля, что ли. Пованивало, короче. Я прислушался к ощущениям… М-да… Голова раскалывается, в ушах свистит, в ноги словно влили по пуду свинца, а руки, похоже, до отказа набили ватой.

Грабители? Хм. Но я ощущаю на пальце тяжесть перстня Вирны.

И почему… чем это пахнет?

Рядом кто-то возился, чавкал, потом заблеял – жалобно так, тоненько.

Все ясно. Я в тюряге Карибдиза. Поместили рядом с пьянью, да еще обобрали, наверное. Но как… когда? Ничего не помню! Может, вспомню, когда полегчает: вот выйду на волю, хлебну пива… Нет, погоди – ведь Талаши отобрала у меня одну из радостей жизни: я больше не могу употреблять алкоголь, даже капельку, даже для согрева, смелости, «на посошок», «за приезд», «за отъезд»; и сколько бы я ни придумал причин, мой организм будет отторгать любую дозу выпивки!

Внезапно вспомнилось – меня преследовали кверлинги Злой Роты. Я отбивался – вполне удачно, но затем получил удар по головушке. Да, все так и было… Неужели до меня добрался кто-то из ребят капитана? Но за какие грехи я помещен в кутузку?

Рядом снова заблеял какой-то пьяный дурак. Черт! Таких надо вытрезвлять в холодных одиночках! Он же на нервы действует, в самом-то деле!

– Яханный фонарь, дурило! Говорить не можешь, так молчи!

Чьи-то руки сдернули с меня повязку. Приглушенный голос велел:

– Сядь.

Кряхтя, я повернул голову влево.

– Не… не понял?

Ко мне наклонилась морда, обросшая черной кудрявой шерстью. Выпученные зенки, хищно нацеленные тяжелые рога… Гул! Свиньяк, лузгавка. Какое-то из чудищ Брадмура! Да еще говорящий!

Сердце прыгнуло к горлу, я заорал. Не то чтобы испугался, скорее – заорал от отчаяния. Все-таки – предсказание Олника грозило сбыться. Чудище мгновенно исчезло, а через секунду меня оглушило многоголосое блеянье. Так он здесь не один, а с товарищами! Сейчас набросятся, растерзают! А я даже не могу защищаться – руки-то скованы!

Я попытался встать, но не сумел – ноги слушались плохо, позорно приземлился на задницу и… узрел стадо чернорунных баранов, настоящих баранов, сбившихся в кучу на другом конце тесного, присыпанного соломой загона. Мои вопли напугали их до полусмерти: бараны блеяли хором, некоторые даже пытались перескочить через заграждение из толстых жердей, посыпая своих товарищей шариками помета. Другие ломились в запертую калитку, лбом, как и полагается баранам.

– Тихо! Тихо, ребята! Я свой! В смысле не баран, но друг!

Тут-то я и увидел, что по ту сторону загородки у двери стоят два человека – один высокий и тощий, второй – крупный, похожий на шар – до того он был толст. Третий, что сдернул мою повязку – замухрышка, почти карлик, как раз перебирался через заграждение. Все трое были в каких-то глухих ритуальных плащах черного цвета, лица скрыты за черными глухими же масками с прорезями для глаз, на головах – черные же остроконечные колпаки. Короче, полный одежный набор для идиота, решившего поиграть в какое-либо тайное общество из тех, что я называл Фальтедро в Зале Оракула.

Впрочем, эти парни не играли.

Это были шеффены, и настроены они были серьезно, хотя бы потому, что передо мной, переброшенная через балку, болталась веревочная петля.

Виселица для старины Фатика.

Веревка грязная и пыльная.

Колючая.

Сейчас, полагаю, мне зачтут приговор.

Гритт!

Высокий дрищ спросил:

– Фатик Мегарон Джарси, ты нас слышишь?

Глупый вопрос.

Я издал слабый стон и поелозил задницей в соломе. Задница болела – помнила свои приключения среди пакгаузов.

– Слышу, слышу. Кха, кха! И даже вижу. Не могли бы вы меня расковать? Я даже голову потереть не могу – а ведь там, спасибо вам, красавцы, большая шишка!

– Тебе отказано в свободе. Тебе отказано в жизни. Но тебе не отказано в правосудии!

Но голос твой дрожит, я чую это. Не такие уж вы и профессионалы, ребята.

– Ну, ладно, как скажете. Кто вы?

– Мы – шеффены вольного суда Дольмира и Одирума. Я – Смерть.

– Я – Воля, – это замухрышка.

– Я – Справедливость, – это толстяк.

– А я – Черный Ужас Ночного Сортира, – а это сказал, как вы догадались, Фатик М. Джарси.

Мои слова не произвели впечатления, хотя толстяк издал звук, похожий на нервный смешок. Голоса шмакодявки и толстяка казались мне смутно знакомыми, однако все трое говорили явно через тряпки, или набив в рот камней, чтобы их не узнали. Но все же где я слышал эти голоса?

Высокий дрищ (видимо, он был главарем) проговорил торжественно и величаво:

– Ты не явился в суд. За неявку в суд приговор – смерть! Мы здесь, дабы свершилось правосудие!

Окатанные формулы, которые он изрекал, отзывались в моей голове нестерпимой болью. Терпеть не могу пафос, особенно когда он помножен на глупость. Шеффены фемгерихта были точно такими же тупыми и не рассуждающими фанатиками, как и кверлинги. И, как и кверлингов, их использовала чья-то злая воля, я был убежден!

– Мы могли убить тебя раньше, ибо приговор уже объявлен нашим судом. Однако же один из нас… – значительная пауза, – зная тебя, испросил милости: тебя препроводили сюда, в убежище одного из наших приспешников, дабы зачитать приговор и умертвить по возможности гуманно.

– Надеюсь, этот кто-то, он знает меня с хорошей стороны? Я бы не хотел, чтобы он знал меня с плохой стороны, потому что знать меня с плохой стороны… это плохо.

Путешествие с Мамоном Колчеком не прибавило мне ума.

Я дернул цепь и обнаружил, что она прикована к стенке. Длины цепи не хватило бы даже для того, чтобы я толком встал. Но сидеть – сидеть я мог, да. На привязи.

Попал ты из огня да в полымя, Фатик.

– Умертвить гуманно – это значит повесить? А не гуманно – это как? Под печальную музыку распилить надвое? Ну, ребята, штаб ваш выглядит не слишком – воняет ваш штаб, прямо скажу.

Они переглянулись: не ожидали, что кто-то будет зубоскалить на пороге смерти. Затем дрищ гулко произнес:

– Фатик Мегарон Джарси с гор Джарси, ты обвиняешься в подлом нападении и убийстве.

Настало время удивительных историй!

Голова моя кружилась, горло нестерпимо саднило. Я закашлялся, сплюнул на солому кровью. Ненавижу простуды, особенно такие сильные, когда горло начинает саднить до крови. Однако обоняние у меня пока еще не отнялось. И оно, как бы вам сказать… Короче, мой нос всегда унюхает женщину. Тело женщины пахнет сладко. Уж такова его природа. А я безумно люблю женщин.

Так вот, несмотря на специфический запах овчарни, я учуял даму. Высоким дрищом была именно она, и, если прислушаться к модуляциям ее голоса, было ей лет около тридцати пяти – сорока.

Главный шеффен – женщина!

Дает мне это шанс на спасение?

Не знаю.

Используя логику Маммона Колчека, я могу сказать следующее: женщины лучше мужчин хотя бы потому, что они – женщины. И – да: женщины, несомненно, умнее мужчин, ибо умеют мыслить интуитивно и благодаря этому куда чаще находят верный путь. Однако есть одна штука, которая при умелом обращении может превратить даже гениальную женщину в не рассуждающую дуру.

Эмоции.

Эмоции порой захлестывают женщину, помрачая ее рассудок. Эмоции женщины можно вызывать, умело – а порой даже весьма топорно – манипулируя разными близкими ее сердцу вещами, как-то: любовью, детьми, кошечками, собачками, всяческими несправедливыми страданиями.

Я решил сбавить тон и спросил покаянно:

– И на кого же я подло напал? Кого убил? И когда?

Женщина-шеффен ответила – мрачно:

– Ты подло напал на мирный торговый корабль «Горгонид». Ты перебил большую часть экипажа и лично заколол капитана – видного гражданина и честного человека Дольмира Димеро Буна!

Я попытался сдержать хохот. Упал на солому, меня скрутило от смеха, который я еле-еле выдал за плач. Отсмеявшись, вновь сел, кусая губы, слезы же лились из моих глаз самые натуральные – от смеха. Димеро Бун – видный гражданин и честный человек! Ну да, разумеется, Димеро Бун творил непотребства на море да у берегов Мантиохии – а в Дольмире имел репутацию честного работорговца. Хотя с его-то нравом…

– Кем выдвинуто обвинение?

– Тебе не нужно знать обвинителей. Это люди, заслуживающие всяческого доверия.

– Предположу – это боцман «Горгонида», забыл его имя… и остатки команды, которых я помиловал. – Боцман обещал, что Вольное Общество меня не забудет. Однако этого я вслух не сказал.

Женщина-шеффен повторила:

– Это люди, заслуживающие всяческого доверия.

Я зарыдал, сожалея, что не могу молитвенно воздеть руки.

– Но я никогда не убивал невинных! Эти люди хотели отобрать у меня груз, и я честно вызвал капитана на поединок… и честно его убил! Это ведь я, я – честный человек! А их слова – поклеп, гнусный поклеп, подлая и страшная клевета!

Видали, сколько раз я ввернул слово «честный»?

Женщина покачала головой:

– Слова и доказательства этих людей не подлежат сомнению. Фемгерихт провел заседание, на которое ты не явился. Приговор – смерть! Ты был признан виновным. Приговор – смерть. Я – Смерть.

– Я – Воля!

– Я – Справедливость!

Напугали варвара голым задом. Нет, меня без хрена не сожрешь. И без соли – тоже. Думай, Фатик, думай!

Подписи «Смерти» под запиской-предупреждением не значилось, стало быть, она – местный житель. А вот «Справедливость» и «Воля» – это явно жители Ирнеза, пустились за мной в погоню, настигли, обратились в местное отделение тайного общества и обстряпали дело. Так… Узнать бы их, вычислить слабые стороны и обработать как следует… Если уловка с женщиной-шеффеном не сработает, я буду иметь запасной вариант.

Замухрышка издал звук, похожий на чих.

И тут-то я его узнал.

Ну, наконец.

Я скривил губы и заменил рыдания на униженное хныканье. А после расхохотался, вроде как у меня сдали нервы (скажу откровенно – они уже были на грани), перемежая хохот отчаянным плачем – даже бараны заблеяли со мной в унисон. Я взглянул на Волю и издал протяжный зов:

– О-о-о-о! Слушай, я тебя раскусил, приятель: ты же Карл, ты работаешь на Вирну. Ты меня знаешь через свою хозяйку. Пусть она за меня поручится. Я никогда не убивал невинных. Даю слово варвара Джарси! Она знает, что слово Джарси – нерушимо!

Шмакодявка дернулся и засопел.

– Зачем тебе заниматься такими страшными, несправедливыми вещами? Благо твоей хозяйки превыше всего. Если я не исполню возложенную на меня миссию, она понесет убытки! Требую отсрочки приговора! Боже, боже, Рамшех, Атрей, Горм Омфалос – взгляните, какая страшная творится несправедливость!

Карл затряс головой. Женщина-шеффен положила руку ему на плечо, как бы оберегая от вредных мыслей.

Ну, это правильно – мыслить нужно в том русле, которое задает статут организации, даже если он делает из тебя… не рассуждающего зомби, голема. А именно таковыми и были шеффены, глубоко убежденные, что именно они – карающие длани истинного правосудия.

– Вирна не понесет убытков, – изрек Карл, пряча глаза. – Я возглавлю караван.

– Нет! Не выйдет! Груз арестован капитаном Карибдизом, и только я могу его выручить! О боги, вы же видите, что творится несправедливость! Снизойдите, услышьте мои мольбы!

Толстый шеффен вздрогнул, посмотрел на Карла. Карл прятал глаза. Женщина-шеффен сжала его плечо. Чертовы тупые фанатики! Святые фанатики. Нижние звенья таких организаций всегда набраны из людей честных. Они чем-то напоминали моих праведников – эти тоже готовы были совершить злодеяние ради высшей цели. Ну а мудрые кукловоды тем временем…

– Люди, люди! – закричал я. – За что вы хотите казнить невинного человека? О боги, боги, снизойдите – творится несправедливость! Карл! Если меня казнят – твоя хозяйка понесет страшные убытки! Ты совершишь преступление, за которое фемгерихт приговорит тебя к смерти, если Вирна только узнает… О, Атрей, снизойди!.. Да что же это… Да почему… Я никогда… Ни при каких обстоятельствах… О боги! Боги! Боги!