Текст книги "Мертвый мир - Живые люди (СИ)"
Автор книги: Полина Гилл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 49 (всего у книги 85 страниц)
Будто это могло что-то исправить и как-то помочь, страховая компания согласилась возместить все.
После смерти отца, после срыва, мама начала пить. Сначала все было безобидным: бары, бокал или стакан алкоголя в зале на диване с бумагами и документами на сгоревший дом. Но потом все стало хуже. Стаканы превратились в бутылки, скапливающиеся в пакетах, а после мама перестала утруждать себя убирать признаки алкоголя в доме. Она перестала убираться в квартире, следить за собой, единственным ее собеседником стал я, ее уволили с работы. Она превратилась в того человека, в тот тип, который никогда не любила.
Было больно смотреть на нее, на эти ее попытки забыться, расслабиться, заставить боль уйти. Это самое ужасное, видеть, как страдает твоя мать. Но еще ужаснее знать, что ты не можешь помочь, никак. Я чувствовал себя убожеством, ничтожеством, болезнью, сыпью на этой планете. Каким я был человеком, если позволял матери страдать, так страдать, что ничего не заставляло ее выпустить из теперь трясущихся рук очередную бутылку с уже дешевым алкоголем.
В этот период, когда все стало совсем плохо, мы переехали в новый дом, где рядом была железная дорога. Я не знал, как относиться к переезду, к новым соседям, которых мать просто выгоняла, не желая даже открывать дверь, потому что проблемы были огромными и тяжелыми. Мать действительно превратилась в того одинокого жителя планеты, которым стала в вечер гибели отца. Она порой сидела со мной на диване, поглаживая мои волосы, порой прижимаясь ко мне, что-то говоря о своих снах, где встречает его снова, а мне было больно – она медленно гибла.
А после я смирился, тоже переставая что-то чувствовать. После очередного полуночного разговора, когда пьяная мать говорила и плакала, что-то внутри вновь замкнулось, заставляя шестеренки в теле пойти в обратном направлении. Теперь мы были странной семьей одиноких жителей планеты, дома у железной дороги. Мама находила успокоение в алкоголе, я – в поездах, наполненных разными людьми. Я, не осознавая, надеялся встретить кого-то более несчастного, чем я сам.
Я чувствовал себя проводником несчастья, думал, что будто мой печальный и искренний пустой взгляд может хоть чем-то помочь, возможно, таким же пассажирам поездов, стремительно проносящихся мимо. Я сидел и смотрел в окна, наблюдая, что-то ища, а потом пришел на станцию. Там люди выходили из вагонов, и я понял: каждый по своему несчастен, пройди хоть всю землю, ты не найдешь действительно счастливого человека – всех тронула и скорбь, и печаль, и боль, каждого, без исключений.
Когда я поступил в университет, рассказал об этом маме. Это было первым разом, когда она улыбалась, не выпив алкоголя. Она целовала меня, говорила, что я дарю ей надежду, обещала больше не пить, клялась, но все равно, этим же вечером, возвращаясь из университета, я встретил ее на станции с бутылкой какого-то ликера. Она извинялась пьяным, заплетающимся языком, а я просто улыбался, поддерживая ее, говоря, что все хорошо. Кое-как мы добрались домой, я уложил ее в постель и понял, что пути назад нет: ни для нее, ни для меня.
Я стоял на станции в тот раз, ждал прибытия скорого поезда, который бы отвез меня в большой город, в крупный университет, чьи вагоны бы сблизили меня с кем-то незнакомым, пускай на одну только поездку. Я стоял и чувствовал, как вспотели ладони, я предвкушал – мне не верилось, что сейчас я действительно сяду в поезд, за которым наблюдал каждый Божий день. Наблюдал и думал обо всем. Это было словно посвящением, будто новая важная глава в книге моей жизни началась, кто-то писал ее теперь совершенно другими чернилами, другим пером, другой рукой. Надеюсь, этот кто-то писал правой рукой и не был при этом левшой.
Жизнь, будто начала налаживаться. Я видел многое из окон поезда, слышал разное в вагонах, по которым путешествовал два раза в день. Теперь я жил только ряди того, чтобы оказаться на станции, зайти в поезд, снова стать частью той картины, за которой наблюдал долгое время из окон дома, с небольшого балкона, сидя на траве совсем рядом с рельсами.
Я продолжал учиться, что-то делать, говорить с матерью, помогать ей, поддерживать, спать, есть, надеяться. Я продолжал путешествовать из маленького, крохотного городка, куда мы переехали, в другой, большой город, встречая людей, разрывая старые связи. Я продолжал делать все это, пока, уставившись в окно вагона, как делал это на уроках, не наткнулся на маленького мальчика. Паренек сидел на траве, совсем близко к рельсам, так опасно, что становилось страшно, и ты невольно следил за ним, пока он совсем не исчезал из виду. Этот мальчик был вторым мной, таким же – теперь я порой видел его, порой встречал и думал, а замечали ли люди в поездах меня, сидящего вот так же на траве или камне.
Все это продолжалось годами: учеба, поезд, дом, мама, работа по дому, снова поезд, университет. Все эти места перемешивались в голове, ты шел по дороге, даже не думая о направлении, ноги сами приносили туда, куда давно запомнили путь.
Но время, отведенное на обучение, закончилось, у меня теперь был диплом и возможность работать, вот только для этого нужно было переехать в большой город, чтобы устроиться. В тот же вечер я говорил с матерью, собираясь забрать ее с собой, но она встретила это враждебно, отрицательно и печально мотая головой, улыбаясь то ли от алкоголя, то ли от чего-то другого:
–Я стала совсем другой, стала обузой для тебя, милый. Я не должна, знаю, я пыталась много раз, каждый день, каждую неделю. Я старалась. Но, беря бутылку в руки, не могла удержаться. Я испортила жизнь многим: твоему отцу, себе, я просто не могу отнять этот шанс и у тебя. Не имею права. Ты должен ехать, помогать людям и заниматься тем, что нравится. Ты всегда был умным, упорным, просто не замечал этого. Ты вырос, а я и не заметила, уже стал мужчиной. Езжай, и не волнуйся обо мне. Я теперь буду ждать поезда, ждать тебя, как это делал ты, ожидая, когда придет время для твоего будущего. Я буду встречать, и следить за лицами в вагонах, а ты должен мне верить.
Это было тяжело. Все, что происходило после. Я уехал, обещая звонить каждый день, приезжать на выходных, отсылать деньги – всё оказалось ложью, о которой я и не подозревал, но моя мать знала. Она знала, каково это, работать. Она знала, что времени у меня совсем не будет, что теперь у нее нет даже меня, но она приняла это. Сама захотела так. Когда я не мог позвонить ей, просто не успевал, то даже не мог представить, что она чувствует. Я почти плакал и глотал слез, взрослый мужчина, когда понимал, что мама может чувствовать: будто ее все бросили, отвернулись, забыли, вечно лгали. Мне становилось так больно, что я подрывался с кровати, где рядом лежала любимая девушка, будто заменяющая мать, собираясь позвонить в дом у железной дороги в три часа ночи. Наверное, здравый смысл останавливал меня.
Но все это – ничто. Дерьмо было впереди.
Когда, получив, наконец, одобрение, проходя практику, я собирался вернуться домой на несколько дней, в дом у железных путей, где раньше встречал мимолетные лица отчаянных жителей Земли, мир сошел с ума.
Все перевернулось, завертелось, механизм природы, планеты, вселенной сломался: мертвецы воскресли. Огонь, кровь, смерть, отчаяние – все это смешалось, а я думал только о том, что это конец.
Светлый дом, построенный по последнему слову строительства, чьи окна и небольшой балкон выходят к железной дороге, где ходят поезда, наполненные когда-то отчаявшимися людьми, людьми без цели, занятыми, сломленными, теперь пуст.
И я не могу сдержать той боли, рвущейся наружу, когда действительно понимаю, что дом давно опустел, мать давно мертва. Не могу сдержать тот страх, что рвется наружу, стоит увидеть оттенки красного, стоит рыжей голове мелькнуть где-то вдалеке. Не могу сдержать слез, понимая, что родители ошибались, веря в меня. Я сам ошибался в себе-я до сих пор не знал, что я за человек.
========== 6.1.Девяносто два дня весны – У каждого свое “в порядке” ==========
–Блин, у вас на станции очень здорово, -выглядывая в окно, будто стараясь вдохнуть как можно больше чистового воздуха, кажется, пропитанного сосновым ароматом, смолой и пыльцой, заметил мужчина в клетчатой рубашке. – Я серьезно, не смейся, горячей воды будто сто лет не было.
–Да, нам повезло, – немного чувствуя превосходство, улыбнулся в ответ Гари. На заднем сидении сидела Сэм, глазея во все стороны, упиваясь этими видами. Последнее время девушка видела лишь территорию станции да людей, приезжающих из Холвудс, что был для нее загадочным и таинственным. С рассказов она много чего знала, но ей хотелось, не терпелось увидеть все своими глазами. Наконец она смогла уговорить отца, взять ее с собой в этот раз.
–Эх, на везение полагаться не очень хорошая тактика выживания, но тут явная удача, -выдыхая, полный Нейл, работающий когда-то на заурядной работе, выпивающий банку пива каждый вечер, а, может, больше чем банку, повернулся к задним сидениям, где сидела дочь Гари. – Обещаю, в Холвудс тебе тоже понравится, это хорошее место, и люди там адекватные.
–Вы встречались с неадекватными? – предвкушая, когда, наконец, закончится эта длинная дорога, расчищенная общинами в конце зимы, когда только начал таять снег, уступая место весне, поинтересовалась Сэм, понимая, что с каждым оставшимся позади метром ее сердце бьется сильнее. Она была счастлива оказаться за забором, хотя когда-то давно мечтала об обратном – те времена не были лучшими в их с отцом жизнь, тогда умерла мать.
–Ну, я один из тех редких людей, что наткнулся на супермаркет через некоторое время после начала эпидемии, – удобнее поворачиваясь к довольно юной собеседнице, отличающейся почти белым волосом, заплетенный в хвостик, будто у маленькой пони, Нейл собирался поведать ей какую-то часть своей жизни, будто доверяя. Вообще этот мужчина был довольно открытым, наверное, потому что на подсознательном уровне неосознанно понимал, нормальный перед ним человек или нет. – За время скитаний, пару месяцев, которые казались вечностью, я повидал много говница, мягко говоря. Извиняюсь за свой французский, но я не привык приукрашать вещи. Я видел разруху и последствия человеческой жадности, встречал людей. Знаешь, что самое страшное?
–Что? – искренне желая узнать, смотря только в глаза крупного мужчины с пивным животиков, который сжимал кожаный ремень штанов, спросила Сэм, почти не замечая ничего вокруг. В этот момент в голове девушки, чей внешний вид казался милым, наивным и пропитанным нежность, хотя на самом деле она была вечно спокойной и молчаливой, возникали тысячи вариантов того самого «самого страшного».
–Когда все становится плохо, люди, несмотря на свою эволюцию и развитие, возвращаются в каменный век, понимаешь? – Гари, что сидел за рулем, понимающе выдохнул, не сумев сдержать кивка головой. Ему и его дочери это было знакомо, на станцию они пришли тоже не с самого начала. – Мы становимся похожи на животных, забываем простейшие законы, нужные теперь особенно, превращаемся в монстров. Жадность заставляет нас красть у себе подобных, страх – убивать их, если те сопротивляются.
Неожиданно машина затормозила так резко, что и Сэм, и Нейл в клетчатой рубашке, смененной после долгой холодной зимы, и даже Гари, почти встретились с лобовым стеклом, чуть ли не вылетая из машины. Визг тормозов на дороге, где в некоторых местах еще остались холмики, кучки грязного снега, заставил живность леса, уже проснувшуюся после трех месяцев сна, замолкнуть где-то в лабиринте деревьев, прислушиваясь теперь ко всему.
–Что произошло? –кряхтя, прижимая волосатую руку к месту рядом с виском, что было запачкано собственной кровью, прокряхтел Нейл, чувствуя небольшую боль в боку из-за резкой смены положения. – Что ты творишь, мужик?
–Пап? – Сэм повезло куда больше, она просто ударилась лбом о мягкую обивку водительского кресла. Девушка с бело-блондинистым цветом волос аккуратно выглянула вперед из задней части машины, поглядывая в сторону отца и Нейла.
Гари, чья нога нажала на тормоза так резко, что мужчину спас только ремень безопасности, который он пристегивал до сих пор по привычке, сначала вцепился руками в руль, но стоило его мозгу обработать информацию, полученную от глаз, что быстро переворачивали картинку впереди, как отец выскочил из машины, открывая дверь нараспашку, словно еще не веря в то, что видит.
–Срань Господня… – губы его еле шевелились, да и шепот смешивался с ветром, блуждающим между пока еще голыми деревьями, на ветвях которых только набухали зеленые почки.
Плотный мужчина в рубашке и юная девушка низкого роста, которая бы определенно цепляла парней в обычном мире, поспешили выйти вслед на Гари, теперь так же стоя у машины, разинув рты из-за искреннего страха и удивления. Вернее, сначала было удивление, потом страх и волнение за тех людей, что жили в Холвудс.
Расчищенная дорога с редким лесом с одной из сторон вела прямо к супермаркету, который виднелся на горизонте. Забор был виден лишь частично, потому что доски перекрывало серое и мертвое стадо, таких размеров, что сложно было представить. Несколько сотен голов, может, даже больше, шатались и двигались в сторону Гари и его путников, а значит, и в сторону станции. Нейл сейчас думал лишь о том, что прошлая орда Ходячих, которая проходила мимо Холвудс, проваливая из города, поблуждала по миру некоторое время, увеличивая свою армию, чтобы теперь разнести и уничтожить супермаркет. Мужчина даже подумал, что эти твари способны думать.
Житель Холвудс, который пару часов назад выехал за территорию супермаркета, чтобы отвезти на станцию очередную порцию пищи, в обмен, забирая бутыли воды и патроны, сейчас был и счастлив, что согласился послужить извозчиком, и проклинал себя за то, что не может помочь.
–Нам нужно скорее возвращаться, стадо двигается в сторону станции, – Гари быстро заставил Сэм сесть обратно в машину, указывая той пристегнуться, что девушка сначала приняла с некоторой враждебностью, но вспомнив недавнее внезапное торможение, согласилась, а после и сам последовал ее примеру.
–Но нашим людям нужна помощь! – на короткое мгновение пугаясь, что члены общины на гидроэлектростанции теперь решили порвать все связи с группой супермаркета, чуть вскрикнул Нейл, решая будто взять оружие в руки и идти спасть своих товарищей. – Мы не можем просто уехать!
–Нас всего трое, стадо же огромное, я даже не могу сказать, сколько там примерно Ходячих. Первым делом нам нужно вернуться туда, где безопасно, предупредить людей об орде, что приближается. Если Холвудс еще не вымер, то нам понадобятся любые силы, чтобы спасти возможных уцелевших. А для этого следует уберечь остальных, которые бы смогли после отправиться в Оттаву. Давай, садись, нам в любом случае нужна помощь, люди в Холвудс не только твои друзья, но и наши, Нейл. Садись.
Понимая всю правоту Гари, чья дочь лишь ожидающе уставилась на него, мужчина в рубашке, чьи чувства скакали, как кардиограмма, поспешил сесть в машину, так же пристегиваясь, понимая, что потолстел – ремень безопасности стал каким-то другим. Но это сейчас мало волновало его, сейчас Нейл, как и остальные, мечтал только успеть, не опоздать.
***
–Эй, посмотри! – мужчина у ворот, на небольшой смотровой площадке, что позволяла увидеть территорию за забором, окликнул Лили, привлекая ее внимание. – Гари с Сэм возвращаются.
–Слишком рано, – тут же развевая всякую радость своего напарника, который раньше тесно общался с Майклом, о котором Лили не забывает никогда, даже если проводит время с Барри, как-то помрачнев, женщина заподозрила что-то плохое. – Барри!
На более высокой точке наблюдения, на здании станции, с винтовкой и прицелом находился темноволосый мужчина с наручными часами, историю которых когда-то раскрыл. Услышав собственное имя, он кивну, замечая автомобиль, что почти несся. Смотря через прицел винтовки, он прокричал в ответ Лили:
–Они вместе, только с ними Нейл!
–Что-то случилось… – плохое предчувствие забралось под кожу, изучая мышцы, ища путь к сознанию и сердцу, чтобы заставить тех волноваться. – Открываем ворота!
Автомобиль пронесся по нечеткой дороге, что вела к станции, въезжая на территорию базы. Останавливаясь в том месте, где никогда не парковались, Гари вылетел с переднего сидения, громко хлопая дверью, как и Нейл, заразивший всех в машине волнением.
–Гари, что произошло? – Лили поспешила подбежать к мужчине, но тот уже следовал куда-то, не обращая на нее никакого внимания. Член Холвудс был в таком же состоянии, женщина заметила, что его руки дрожали. – Сэм, что происходит?
–Они к Биллу,– оглядываясь по сторонам, чувствуя страх за тех, кто был в месте, которое девушка так и не посетила, смотря на мужчину, что закрывал ворота, с какой-то резкостью ответила дочь Гари. – Холвудс… Оттуда идет огромное стадо Ходячих, несколько сотен, не меньше. Они идут к нам, и, возможно, супермаркет уже пал.
***
–Билл! – врываясь в кабинет, где сидела лишь Агата и Дэвид, изучая составленный последним список нужных вещей для Бронсона и починки некоторых вещей на гидроэлектростанции, Гари почти выбил дверь ногой. – Где старик?
–Что произошло? – тут же подскакивая, оставляя бумажные листы без внимания, будто забывая о них, Агата заразилась волнением и страхом. По лицу Гари, да и Нейла, стоящего за его спиной, стало понятно, что плохое снова случилось. Вопрос только в размере этого «плохого».
–Стадо идет в нашу сторону! – выпаливая так резко, что Дэвид дернулся, снова начиная потеть от страха, вытираясь платком, мужчина хотел было выйти. – Где Билл?
–Стадо говоришь? – появляясь в дверном проеме, за двумя перепуганными и взволнованными мужчинами, поинтересовался старик, думая о чем-то своем. – Мы сделаем так же, как делали всегда: замолкнем и переждем. Никаких проблем.
–Оно слишком большое, с прошлыми не сравнить, – Гари был на взводе, такого стресса он не испытывал очень давно, а какой-то отстраненный вид седого старика, немного раздражал и возмущал его. – Это стадо прошло мимо Холвудс, возможно, их забор не выдержал.
–Ты, блять, совсем придурок? – Билл повысил голос так резко, что Гари отшатнулся, как и Нейл, скрипящий зубами. Старик резко переменился в лице: его глаза расширились, какая-то ненависть скользнула в глазах, после вновь сменяясь спокойствием. От громкого голоса, который был похож на грозный крик, Билл закашлял, будто ему не хватало дыхания.
–Старик, ты в порядке? – боязливо и с явным переживанием спросил Гари, уже словно забывая о стаде. Последнее время Билл все чаще вот так вот кашлял, эти приступы пугали многих. Он кашлял, словно стараясь выплюнуть легкие. Основная проблема была в том, что Билл не соглашался обратиться к врачу, считая, что мужчина должен выздороветь сам.
–Черт, Билл… – Агата сложила руки на груди, недовольно смотря на седого мужчину, который рефлекторно ухватился за дверной косяк, теперь вытирая слюну с подбородка. – Твой кашель все хуже с каждым днем. Может, ты засунешь свою гордость куда подальше и покажешься доктору Белчер?
–Может, вы перестанете печься обо мне как о младенце, нежные мамочки? Это всего лишь простуд, а у нас вообще-то люди в опасности, что здесь, что в супермаркете, так что это вам стоит засунуть свою заботу куда подальше, а если точнее, в зад, и распорядиться о мертвой, блядь, тишине на какое-то время, пока стадо не придет.
–Так и сделаем, – слова эти Агата почти выплюнула. Ей было мерзко и немного обидно, в чем она себе не признавалась, за то, что проявив заботу, получила только недовольство. –Дэвид, иди к Бронсону, скажи, чтобы выключил насосы, и быстро.
Дэвид энергично кивнул, резко вставая со стула, цепляясь за стол, и неловко, чувствуя стыд, посеменил быстрыми шагами из кабинета.
–На какое-то время, станция умрет, потонув в тишине и молчании, –задумавшись то ли над своим резким поведением, связанным с очередными неприятностями, то ли над чем-то другим, почти прохрипел старик. – Оповестите всех, когда стадо пройдет, мы отправимся в Холвудс.
***
Это молчание было схоже с жизнью в окружении смерти. Будто ты сидел у могилы, а вокруг были сплошные трупы знакомых, изуродованные, бездыханные, холодные, чужие теперь. Я сидела, чувствуя, что внутри меня такое же молчание: сознание молчало, чувства молчали, потребности тоже были тихими.
Стадо добралось до станции достаточно быстро, что нам показалось это одним мгновением, за которое мы все же успели подготовиться к тишине. Было страшно только за то, что Ходячие останутся у заборов, не желая проходить мимо. Нам нужно было отправиться в Холвудс. Мне нужно было оказаться там прямо сейчас.
Я отчаянно не понимала, почему все время случается что-то плохое, почему нельзя нарушить эту закономерность черно-белых полос жизни, почему, черт возьми, нельзя заменить черный цвет на какой-нибудь другой, более светлый.
Люди на станции забились в комнаты, в столовую, с улицы все ушли, чтобы случайно не создать шума, который бы спровоцировал Ходячих. Я сидела в туалете, на холодном и грязном полу, видимо, что-то за меня решило, что раз уж нужно быть тихим, то лучше и сидеть в одиночестве, где ничего не помешает тебе сказать и слова.
Вот я и сидела, подтянув к себе колено, смотря то в потолок, то в разбитое зеркало, снятое со стены. Осколки давно убрали, но раму для зеркала почему-то оставили здесь. Скорее всего, попросту забыли.
Вернувшись из Холвудс, после того ночного похода в дом Дарлин, я все время чувствовала себя каким-то другим человеком. О нашем «побеге» никто действительно не узнал, ни один человек не удивился, когда мы появились в супермаркете только в середине дня. Да, люди становятся безразличны, когда заняты своими заботами, и это не обнадеживает.
После возвращения в Холвудс, я мечтала сбежать куда-нибудь, желательно, где не было бы людей. Я чувствовала свое бессилие, свою печаль, отчаяние. Вэл говорила, что, исходя из моих же слов, никто не познавал настоящего отчаяния, но я признала, что ошибалась в тот раз. Видя, как Дарлин затянута в танец боли и страдания, слыша свой собственный дрожащий голос, пропускающий некоторые ноты, я поняла, что отчаяние бывает разным.
Очень странно испытывать подобное чувство, когда ты в безопасности. Но сейчас, несмотря на мой очевидный эгоизм, следующий со мной по жизни, я почувствовала новую накатывающую волну отчаяния. Сначала оно было из-за страдания подруги, теперь из-за возможной смерти – два вида отчаяния смешались, заставляя застрелиться. На станции было около семидесяти человек, с того момента как мы встретили жителей Холвудс никто не умер, даже Глори Кук выжила без отрубленных пальцев, но даже эти живые люди не могли успокоить. Казалось, сидя в этом туалете, я сижу на брошенной заправке, где когда-то была с Тэдом Крайтоном. В минуты печали и смятения, я начинала думать, что Кловер и Джин с Марко не могли выжить, я, можно сказать, мечтала узнать об их смерти. Чтобы больше не мучиться.
Мне снова захотелось остаться одной во всем мире, на этой планете, чтобы ни о ком не думать. Мои чувства смешивались, заставляя меня менять позу каждые пять секунд. Неудобства были внутри, но мне все казалось, что это физическая неудовлетворенность. Я крутилась на полу, почти ложилась, была готова скрести стену и плитку из-за всего этого. То я переживала за дорогих людей, то хотела бросить все это, посылая к черту, снова превращаясь в призрак блуждающего человека. Может, легче было умереть.
–Блэр, – голос в коридоре звал меня, а я даже не шевельнулась. Говорил Билл, узнать это было не сложно не только из-за специфичного хрипловатого тембра, но и из-за последующего кашля удушения. – Куда можно было уйти?
–Пойдем без нее. – Роб был там, а значит и Тони, которого скала не выпускал из своих рук, только если уезжал со станции. Маленький мальчишка раскрыл рот, что-то невнятно произнося лишь однажды, когда солнце светило так ярко после бесконечной зимы, а снег таял, пропитывая водой сухую и промерзлую почву. Тони произнес что-то с явным восхищением, Роб лишь уставился на него: «Ты что-то сказал, малый?» Но ребенок уставился на мужчину в ответ своими большими темными глазами, будто не понимая, что тот говорит.
–Я здесь, – выходя из туалета, поборов какое-то странное желание заснуть на холодном плиточном полу помещения, я заставила старика и скалу обернуться, когда те собирались было повернуть за угол коридора. – Мертвецы ушли?
–Недостаточно далеко, но у нас мало времени, дорога каждая секунда. Агата останется здесь, чтобы не допускать шума, а мы уже готовы ехать. –Билл явно был в плохом состоянии из-за того, что мы могли найти в Холвудс теперь. Я боялась собственных чувств, понимая, что похожее я уже испытывала, когда мы шли в дом Дарлин, зная, что найдем там. Старик же еще во что-то верил, иначе бы даже не поехал смотреть, в последнее время Билл стал категоричен. Он явно думал о людях Холвудс и о тех, кто отправился в супермаркет, временно меняя место жительства. В общину в Оттаве отправились и Митч с Бриной, за которыми поплелся Зак Хэнкс, узнав о Леонарде и Джули, там же теперь обитали и Самир с другими людьми, узнавшими о родственниках и свободных комнатах, где можно уединиться. Если Холвудс пал, то численность нашей общины резко сократится с семидесяти до пятидесяти, возможно, чуть больше или меньше.
–Только Ваше Королевское Величество ждем. – я бы могла что-то ответить на это ехидное замечание Роба, как делала всегда, после получая объявление войны и ненавистный взгляд, но мне не хотелось говорить вообще ничего. Каждое слово давалось с трудом.
–У нас нет времени для споров, так что заткнитесь, оба.
***
Блэр была права, даже не понимая насколько, когда говорила о трусости и неуверенности Самира. Об этих качествах говорил и мистер Ману, рассказывая о внуке, но я продолжала относиться к его словам с некоторым скептицизмом, пока не встретила индуса. Я думала, что самым неуверенным и подавленным человеком когда-то была я, в прошлом, но теперь поняла, что ошибалась.
Вечные насмешки из-за цвета кожи, отношение собственных родителей сделало Самира таким, какой он был сейчас. В некоторой степени мы были похожи: наши семьи часто вздорили. Но все познается в сравнении.
Найдя в бывшем родном доме труп папы… я пожелала похоронить его, потому что отец был достоин этого. Нет, он был достоин большего, намного большего, чем жалкая смерть от укуса. Многие укушенные были достойны большего, чем такая судьба. Сначала я захотела похоронить, а после просто сжечь весь дом… Казалось, вместе с этим уйдет и боль, будто очищающий огонь спалит ее дотла, выжжет из моего тела, подобно какой-то бородавке. Блэр даже подыграла мне, когда я, уставившись на дом, уже выходя за калитку, сказала ей: «Пламя прекрасно, верно? Оно так быстро уничтожает мое прошлое, что хранилось в этом месте…»
«Не понимаю, почему Джеймс боится его», – она ответила это, смотря на крыльцо и входную дверь. Заглянув в глаза Джералд, я почти увидела отблеск огня, который был воображаемым. Казалось, она готова поверить и представить все что угодно, лишь бы не сойти с ума. Я была благодарна, что она на какое-то время забыла о своей прямолинейности и поверила в полыхающий перед нами дом.
Сейчас же я определенно боялась, но не ощущала этого страха в полной мере. Я продолжала думать о матери, рисуя в голове тысячи схем ее возможного выживания. А рядом были люди, которые дрожали от страха. Все собрались на втором этаже, чтобы в случае прорыва мертвецов в здание супермаркета отсрочить свою гибель побегом на верхние этажи и крышу, и ждали какого-то чуда. Вильям говорил, что скоро Нейл вернется обратно и, увидев толпу Ходячих, отправиться на станцию за помощью. Вот только была проблема: мертвецы шли в сторону общины Блэр. И если они не успеют выключить насосы, шумящие на всю округу, то помощи нам ждать будет неоткуда.
Я сидела в коридоре, мимолетным взглядом просматривая фотографии, что сделала Ванда, живущая со мной в комнате. В этом ребёнке я не нашла какого-то стопроцентного понимания, но мне было достаточно того, что она нашла его во мне. Я взяла, в некоторой степени, заботу о ней на себя, порой приглядывая, помогая. Я чувствовала, что хоть как-то помогаю здесь, хоть что-то делаю. На ночную бессонницу я находила оправдание в том, что просто охраняю сон Ванды, не подпускаю к ней эти назойливые будящие мысли, забирая их в свою голову.
Мы сидели с одиннадцатилетней девочкой на полу коридора, вытянув ноги, опираюсь о стеклянную стену собственной комнаты-магазина, и смотрели фотографии весеннего мира. Весной обычно что-то случается, что-то приходит, что-то меняется. Вот и сейчас что-то случилось, что-то пришло и что-то изменилось: наше положение в этом мире, стадо Ходячих, мое отношение к тишине.
–Что, разглядываете картинки? – мистер Ману подошел немного неожиданно, хотя быстро ходить не мог в силу своего возраста. Немного постояв, смотря на малютку Ванду, радостную его приходу, улыбаясь, старичок опустился на пол рядом с нами, кряхтя. – Не покажешь старику свои фотографии, милая?
– Конечно! – находя, наконец, достойного критика и ценителя, Ванда с радостью протянула мистеру Ману свои работы, ожидая похвалы. Жаль, но оценить сейчас ее фотографии я не могла, во всем я видела какой-то подтекст, который был связан с мертвецами за забором, вернее, с этой стороны забора. Место, которое было плохо укреплено, у самых уличных фирменных магазинчиков, где обычно собирались дежурные, было проломлено, а Ходячие теперь слонялись вокруг Холвудс.
Неожиданно появился и Самир, теперь не отстающий от своего деда, вечно не упуская его из виду. Парень немного с каким-то превосходством посмотрел на меня сверху вниз, после картинно и резко отворачивая голову, чуть ли не хмыкая. Желая показать свое отношение к моей личности, он опустился на пол рядом с мистером Ману, будто не замечая меня. Дедушка Самира теперь был некой преградой между нами.
Индус был забавным, очень забавным. Он воспринимал многие вещи с присущей ему серьезностью, не понимая шуток. Над ним нельзя было шутить вообще. Когда Вильям бросил какую-то юморную реплику в сторону Самира, ожидая от него иной реакции, парень практически обиделся, не понимая, что происходит. Я не люблю спорить, но спор с Самиром – вещь, за которую я могу продать душу. Это совершенно точно.
Он вечно косо смотрит на меня, борясь с чувствами обиды и некоторого восхищения. Несмотря на свою безобидность и неуверенность, узнавая о моей некоторой слабохарактерности, которую я позволяю себе только иногда, в отношении к определенным вещам, зависящей от настроения, индус начал не сильно, да и не очень обидно, но бросать в мою сторону неприятные слова. Вроде «Ты странная», «страшная, но не в том смысле», «чудачка». Но, несмотря на это, казалось, что внутри Самира живут два человека, второй – восхищающийся мной. Неосознанно, но он показывал эту симпатию, не понимая, что делает. Парень восхищался альтруизмом, некоторые мои качества, привитые матерью с рождения, называл неправильно, но смысла от этого его отношение ко мне не меняло. С ним становилось все сложнее общаться, когда, обозвав меня, он сразу извинялся и начинал перечислять достоинства, споря, если я говорила, что какой-то черты, названной им, во мне никогда не было. Это было смешно – Самир видел во мне то, чего не было, принимая желаемое за правду. Мистер Ману просто был счастлив и рад, что его внука не оскорбляют и не толкают из стороны в сторону из-за возможных отличий.
