Текст книги "Германтов и унижение Палладио"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 94 (всего у книги 97 страниц)

Палладио(верный своему величаво-каноничному лику, глухим голосом, но чуть ехидно). Там, в кабинетах с игорными столами, вдобавок к вину и женщинам горячили кровь и туманили головы твои несравненные, услаждающие зрение росписи.

Веронезе (не без игривости, но словно оправдываясь). Не только мои, там, на третьем этаже (не оборачиваясь, ткнул отогнутым большим пальцем назад, за спину), два главных кабинета и плафон буфета расписаны самим Тицианом.

Палладио. А третий кабинет – Тинторетто. Под орех заказанный ему кабинет разделал, не понять, где стены, где потолок.

Веронезе. Как же было обойтись без буйного выскочки! Якопо в такой вошёл раж, что даже не заметил, как раззолоченную лепнину в углах закрасил. Ещё и не докончив работ своих, расскандалился, требовал, чтобы ему заплатили на десяток дукатов больше, чем Тициану… Чуть до драки не дошло, захмелевший Аретино отстаивал исключительные права Тициана на самую высокую оплату, помнишь? Помнишь, как утомительно пылкий Тинторетто, когда Аретино попытался его унять, схватился за пистолет? А я тоже (элегически улыбнулся) добивался прибавки, мой кошелёк в те годы редко бывал тугим, меня ещё не прославил тогда Святой Себастиан!

«Гордится своими росписями на хорах церкви», – догадался Германтов.

Веронезе (хохотнув). Андреа, дорогой, дело прошлое, но скажи на милость, зачем различать нам, когда мы счастливы, где стены, где потолок?

Палладио (проглотив обиду, не отвечая на прямой вопрос про стены и потолки, лишь буркнув в бороду). Тинторетто не умел меняться, он и в игорном увеселительном заведении умудрялся писать мрачно, страшно.

Веронезе. Я не берусь судить о таких вещах, но кисть его в каждом движении вели нелюдимый нрав, вспыльчивость и – вера в себя.

Официант с высоко поднятым подносом, уставленным стаканами с просекко, важно прошествовал к компании бледных венецианок в голубых и бирюзовых тканях; шали с тонкой серебряной и золотой бахромой свисали со спинок беленьких пластмассовых креслиц.

Веронезе. Якопо хотел, наверное, запугать грешников – его мрачные росписи пугали развесёлых пьянчуг даже при свете люстр.

Палладио. От огоньков свечей росписи Тинторетто казались ещё черней. Какие демоны его донимали?

Веронезе (вздохнув). Да бог с ним, с этим безумцем! (Мечтательно). А где, где теперь божественно-мягкий прозрачный колорит пасторалей, завещанный нам незабвенным Zorzo?

«Какая гордая стать, с каким достоинством Веронезе несёт свою красивую голову; крутой лоб, живой взгляд, тонкого рисунка нервные губы».

Палладио (со скрытой издёвкой). Ты, Паоло, единственный на всю Венецию наследник его цветистой прозрачности.

Веронезе (пропустив реплику зодчего мимо ушей). Божественные картины Zorzo быстро разошлись по ловким и нечестным рукам, а росписи сохранились только на фасадах дворцов на Большом канале.

Германтов (врезавшись автоматически в диалог титанов). Как это – сохранились? Росписи Джорджоне давно выгорели на солнце и выцвели, их смыли дожди.

Веронезе. Нет, не заблуждайтесь, росписи Zorzo отлично сохранились, я их сам вчера видел, когда плыл по каналу.

Палладио. И я видел.

Германтов (против воли своей, чувствуя, что начинает беседу с ляпсуса). Почему я не видел?

Веронезе (Германтову, назидательно и с будто бы искренним сожалением). Вы опоздали.

Германтов. Недурная шутка.

Веронезе (серьёзно и как бы забирая шутку свою назад). Догадываюсь, что вы познали множество учёных премудростей, и фантазией Бог вас, надеюсь, не обделил, но вы высокомерно заблуждаетесь, полагая, что фасадных росписей неземного Zorzo больше нет на Большом канале. Вы обеднили по причине этого заблуждения свою небезынтересную книгу. (Насмешливо-строго посмотрев). Фасадные, красновато-горячие по колориту фрески Zorzo, которые вы опрометчиво упустили из виду, поверьте, тоже не лишены тревоги.

Из чёрных блестящих складок плаща он, как фокусник, выхватил Giorgione e Hithcock, полистал, задерживаясь на иллюстрациях, иные из иллюстраций близоруко подносил к глазам, и блаженная улыбка трогала его губы…

«Откуда она у него? Куплена в книжном магазинчике, в Дорсодуро?» – гадал Германтов, почему-то растерянно озираясь; пока листалась-рассматривалась его книга, тупая пауза длилась, нить беседы провисала.

– Как земляника?

– Свежая, пахучая. Смотри, тот странный статный красавец в карнавальном плаще, словно сошедший со старого полотна, листает книжку, которую ты мне отсоветовал покупать.

– Профанация, уверен, что профанация, – бритоголовый, жадно всхлипывая, доедал мороженое.

– Возьми мне просекко.

– И мне, – уже за другим столиком.

– А мне – беллини.

– Ну, доброй ночи, – бросила, пробираясь между столиками Карина Левонтина; она отправлялась в гостиницу, чтобы получше выспаться перед аукционом, репортаж с аукциона она должна была провести в прямом эфире. Увы, озиравшийся Германтов глянул в сторону непроизвольно повернувшейся к нему Ванды именно в ту секунду, когда Ванду заслонила проходившая Левонтина, а всего через пару секунд, синхронно с поворотом головы Германтова в другую сторону, спина Левонтиной, как нарочно, заслонила уже профиль Головчинера… Ох, на секунду бы раньше или позже, ох, по секундам рассчитывала свои планы судьба.

Планы – неумолимо закономерные, а на наш поверхностный взгляд – собранные из мелких случайностей.

– Ну, доброй ночи, – повторила Левонтина, кивая при этом сидевшим в некотором отдалении Бызовой и Загорской.

А пауза длилась, длилась, длилась.

Наконец Германтов растерянно и почти невпопад – опять ляпсус? – молвил, пытаясь подхватить и снова натянуть нить. – Как могли сохраниться фасадные росписи Джорджоне, ведь прошло столько лет?

Веронезе (не отводя взгляда от перелистываемых страниц германтовской книжки, насмешливо). Сколько?

Германтов. Пятьсот!

Веронезе (с ухмылочкой). Не может быть.

Палладио молчал, лицо его будто бы окончательно окаменело – лицевые мускулы удерживали полную неподвижность.

Германтов. Почему не могло минуть пятьсот лет?

Веронезе. Потому, что пока спал я в мрачном холодном заточении под роскошной сенью Святого Себастиана и плитами церковного пола, тут, вижу, ничего не переменилось (изящным жестом, да ещё с раскрытой книжкой в руке, обводя розовато-мерцающую Пьяццу). Ни-че-го.

Германтов запоздало хотел предложить им кофе, но они, прочтя его мысли…

Германтов. И чем же по большому счёту прошлое отличается от настоящего, если оглядываться назад?

Веронезе. Поблекшими эмблемами, поникшими стягами.

Германтов. Кто же толкает мир к переменам?

Веронезе. Те отчаянные, заряженные и нетерпеливые, которые вечно устремлены к неизвестности.

Германтов. А кто замедляет и даже останавливает движение?

Веронезе. Те, кому дорого прошлое.

Палладио кивнул и неожиданно пожаловался на ломоту в суставах.

Веронезе. Обратите внимание – здесь, на Пьяцце, являющей нам совершенное постоянство, разные времена – прошлые, нынешние и будущие – прекрасно, как может показаться, уживаются вместе; сколько раз я бывал здесь, на Пьяцце, но никогда причастности к разным временам не ощущал… (осматриваясь). Пожалуй, я ошибся, Пьяцца всё-таки изменилась – паяцы и акробаты стараются, но как-то скучно, заученно… А видели бы вы (вдохновляясь) венецианские пиры с изобильными яствами, с неотразимыми, сводящими с ума корыстными женщинами, с карликами-шутами, заглядывающими им под юбки, с плясками, с разгулом, не знавшим меры.

Германтов. Я видел.

Веронезе. Что вы могли видеть?

Германтов. «Брак в Кане», «Пир в доме Левия».

Веронезе. А-а-а-а. (Благодарно глянув). Вы, значит, видели меня в венце славы, но время моё ушло.

Германтов. Что же свыше – помимо земных борений людей, во все века одержимых противоположными целями, увлечённо-порывистых и ценящих постоянство, – определяет самоё движение времени?

Веронезе (с усмешкой). Не иначе как тайна места, привнесённая в это место гениями, но – живая, неуловимо меняющаяся. Всё бренное неожиданно, как сейчас и здесь, может оживать в ней, в тайне места. Друг мой (мягко и иронично), мне уже около пятисот лет, как вы быстренько изволили сосчитать, и, надеюсь, вы при своих подсчётах успели также одолжить мне хотя бы толику своей мудрости. И если это так, то не допускаете ли вы, что я знаю, что говорю? Да и вам (усмешка всё ещё не сходила с его узких губ), пусть вы, будучи на пятьсот лет моложе меня, и сумели все эти невообразимые пятьсот лет, промелькнувших, как один день, познать, над сказанным мною не грех задуматься. Разве живая прелесть этой площади не заверена печатью земного удела нашего, не подсвечена вековечной тайной?

Германтов. Блекнут эмблемы, никнут стяги, но ничего не меняется?

Веронезе (модулируя каждый слог). Ни-че-го. (Тут же с усмешкой себя поправив). Ничего и – всё.

Германтов. А как люди, меняются?

Веронезе (осмотревшись). Люди – самые обычные, но распалённые, такие же распалённые, насколько могу судить, как во всякую карнавальную неделю.

Хмурый Палладио еле заметно кивнул, а Германтов догадался: «Они, двое, вернувшиеся после пятисотлетнего отсутствия, для меня – люди вечного венецианского карнавала, а я и мне подобные, не очень-то с ними схожие хотя бы из-за одежд своих, – персонажи карнавала для них. Ну да, ну да, наши примитивные, странно-непривычные для них одежды не могут не восприниматься ими как карнавальные».

Веронезе (вновь повторил). Самые обычные люди.

Палладио вновь кивнул.

– Смотри, человек-паук!

– Где, где?

– Вон там, смотри… На него наводят софит.

– Где, где, где – там? – с неожиданной лёгкостью повскакали со своих креслиц плечистые мужчины из компании Кита Марусина.

– Да вон, вон там он, паук, смотрите как выпендривается под камерой, смотрите, – Кит вытянул короткопалую руку.

Продефилировал с небрежно заложенными за спину руками Гулливер на ходулях, за ним бежал карлик. И – поодаль – крутили сальто, ходили колесом акробаты, девочка балансировала на шаре.

Веронезе (всё ещё листая книжку). Кто такой Хичкок?

Вот так вопрос, попался!

Германтов. Хичкок – кинорежиссёр, он снимал кино.

Веронезе (вскидывая удивлённо красивую голову). Кино? Что такое кино? И что значит – кинорежиссёр, что значит – снимал?

Палладио (привычно-монументальный, до сих пор казавшийся неповоротливо-тучным, вдруг дёрнув тяжёлым могучим своим плечом, как если бы избавиться хотел от ломоты в плечевом суставе, с юношеской живостью). Кино?

«Попался, попался, попался», – зашептал внутренний голос, и Германтов попробовал подобрать слова попроще.

Германтов. Кино – это будто бы подвижная живопись, подвижные картины натурально разыгрываются актёрами, только не на замкнутой сцене, как в театре или, к примеру, как здесь, – (протянул руку в сторону театрального помоста), – а где угодно, во всяком случае, там, где предусмотрено замыслом, другими словами, сценарием – в городе ли, на природе, в сказочных декорациях…

Веронезе. Сценарием?

Палладио (снова дёрнув тяжёлым плечом). Ещё не легче.

Германтов (снисходительно и даже не пряча явного своего превосходства над титанами Ренессанса). Конечно, всё это вам, пришельцам из другой эпохи, довольно трудно понять, ведь минуло как-никак пятьсот лет…

Палладио и Веронезе покорно промолчали, пришлось им проглотить – одну на двоих – пилюлю.

Германтов (развивая успех). Режиссёр снимает кино, вот как тот суетливый типчик в пикейной кепочке, дающий последние указания перед съёмкой знаменитой голливудской звезде, номинированной на Оскара за роль человека-паука, посмотрите…

Боясь, что своими неосторожными объяснениями лишь породит лавину новых вопросов, Германтов, всё-таки – пан или пропал – обретал уверенность. Обратив внимание бессмертных титанов на щуплого актёра, прославившегося на весь глобальный мир ролью человека-паука, он указал им также на ведущуюся чуть правее, почти вплотную к аркаде Florian'а, съёмку Бродского с Рейном. – Живые подвижные картины снимаются на специальную плёнку и затем склеиваются в назначенном режиссёром порядке, такая склейка называется монтажом; потом картины в склеенном виде многократно, с помощью специального проекционного аппарата, зрители просматривают на экране в опять-таки специально оборудованных залах.

Веронезе (протяжно, по слогам). Мон-та-жом?

Германтов. Да, благодаря монтажу отдельные заснятые на плёнку картины склеиваются в цельную подвижную ленту.

Веронезе. Склеиваются, чтобы получилась история?

Германтов. Да, история. Сейчас вон там, к примеру, снимаются сцены, если угодно – подвижные картины, их потом склеят-смонтируют в историю…

Палладио. Про что будет история?

Германтов. Про преступление в Венеции.

Веронезе. И чем же удивляют нынешние венецианские преступления?

Германтов. Особым изяществом.

Тут осветитель, поворачивая софит, полоснул по глазам Палладио и Веронезе белым лучом.

Веронезе ахнул, на миг зажмурился, машинально качнулся в сторону, а Палладио – вот выдержка! – никак, даже мимически, не отреагировал; он оставался хмурым и чуть надутым.

Веронезе (быстро придя в себя, но с оттенком обречённости). Неподвижная живопись, поскольку по прошествии веков родилась подвижная живопись, на ленте, уже никому не нужна?

Германтов (успокаивая). Нужна, ещё как нужна! Учтите: живопись пятисотлетней давности стоит теперь бешеных денег.

Веронезе (воодушевляясь). И моя тоже? Сколько дукатов мне бы отсчитали, если действительно прошло пятьсот лет, за моё «Похищение Европы»?

Германтов (присвистнув). Теперь вообще-то в обращении вместо дукатов – доллары, а «Похищение Европы» теперь, думаю, стоит многие сотни миллионов долларов. Любезный несравненный Паоло, вам и присниться не могла бы такая большущая гора золота, да ещё уплаченная всего за одну картину, пусть и такую великолепную, как «Похищение Европы». Доживи вы до наших дней, вы были бы баснословно богаты, вам даже по средствам было бы (расхулиганившись, ощущая, как озорное сердце ускоряло свой бег!) заказать для себя проект роскошной виллы самому Андреа Палладио.

Палладио (оценив шутку со скупой улыбкой, колко). Я выстрою для Паоло виллу, а Паоло её потом сам для себя распишет?

Германтов (подхватывая). Да, к собственному удовольствию так щедро распишет, что нельзя будет понять, где стены, где потолки.

Палладио. И опять буду я унижен?

Вот это да! Что можно было ему ответить, что?

– Всё стало вокруг голубым и зелё-ё-ным… – нежным голоском и чуть протяжно запела молоденькая девица в бледном, струившемся блеском платье, и тотчас же сентиментально обосновалась на засветившемся экранчике германтовской памяти Серова в шляпке с пёрышком, за рулём авто.

– Славная мелодия, я её здесь раньше не слыхивал, – повернулся в сторону оркестрика Веронезе. – А ты, Андреа?

Угрюмый Палладио промолчал, лишь еле-еле качнул головой.

– Это советская песня, из кинофильма, – сказал Германтов.

– Советская? – удивился Веронезе. – Впрочем, многоопытный и сверхосведомлённый друг мой, не затрудняйтесь пускаться в объяснения, – смешно замахал длиннопалой холёной кистью, высунувшейся из широкого чёрного рукава плаща, – всё равно я ничего не пойму.

– И что так всех в совок тянет? – спросила женщина с растрёпанными волосами и отпила просекко.

– Там всё было предсказуемым и ясным, как дважды два, – бритоголовый отхлебнул, – у каждого своя гарантированная пайка и…

– Путин закрутит гайки?

– Разве что после Олимпиады.

– Ну, чтобы всё путём, – Кит Марусин разлил по бокалам шампанское.

Заныла душа, он не мог не мыслить пространственно. Да, он в предбаннике Страшного суда, разбитого на две судебные палаты: на Словенской набережной он боязливо отчитывался перед собою за свою жизнь, а здесь, на праздничной Пьяцце, ответ придётся держать за творческие свои притязания.

Но кто будет его судить, он сам осудит себя или – они?

Германтов задохнулся, ловил беспомощно губами розовый воздух. Сколько колебаний в состоянии своём пережил он за один день, сегодня, сколько претензий успел предъявить себе и – от этих же претензий, – отбиться, а сейчас – опять беззащитен. Почему-то почувствовал себя воришкой, схваченным за руку… Он что, покусился на самое сокровенное для них, а они так рассердились, что посчитали лучшей защитой нападение? Неужели они всё разузнали о его замысле?

И… могут, не дай бог, в замысел вмешаться?

А пока их задача – окончательно заполучить мой компьютер? Но он не отдаст, ни за что не отдаст, в компьютере вся ненаписанная книга, вся.

– Что это такое? – как бы небрежно и невзначай Веронезе ткнул указательным перстом в ноутбук.

Германтов с деланным равнодушием пожал плечами.

– Но вы же ловко управляетесь с этой штукой.

– Не понимая её устройства.

– Странное время добровольного непонимания, – притворно вздохнул Веронезе, – не могу представить себе, что я не понимаю воздушных свойств красок своих или прозрачных лаков.

– А я, – вторил ему Палладио, – не смог бы элементарно нанести пилоны на плане, если бы не понимал, сколь укрывиста тушь и чем мне помогают в работе линейки, угольники, измерители.

Они, выплетая словеса, подбираются к свойствам компьютера, они хотят овладеть его памятью, чтобы выведать…

– Похоже, что вы, – Веронезе постучал по крышке ноутбука пальцем, – передоверили этой подручной, но непонятной штуковине свои ум и чувства…

Стоп, ведь главное они уже знают, об унижении пространственной красоты поверхностной красотой недавно у них заходила речь на рассвете, когда друзья-соперники заявились непрошенно в его спальню. Ну да, тогда-то и узнали они о замысле, они же залезали тогда в компьютер, рыскали в памяти…

– Это было недавно, это было давно… – чуть покачиваясь, запела девица, а Веронезе, прислушиваясь, заулыбался – ему явно нравились советские песни.

А Германтову сделалось вдруг нестерпимо душно. Он заметил боковым зрением, как аристократично бледные венецианки в голубых и бирюзовых шелках принялись обмахиваться веерами.

Это сон или явь?

Да можно ли это определить? Вся эта площадь сейчас, залитая тихой струнной музыкой, вокалом и розовым-прерозовым светом, разве не сновидение? Краем глаза задел не только воздушных венецианок в шелках, но и Гулливера, который, сонно покачиваясь на ходулях, жонглировал апельсинами.

За спиною застучал молоток.

Сколачивали декорацию?

Так.

Неужели бессмертные позабыли о том, чем они всего-то три дня назад занимались в моём сне и о чём, пока я спал, а они в моём сне хозяйничали, расхаживая по спальне, спорили между собой?

Да, явно зацепившись за центральную идею замысла, спорили: можно или нельзя унизить красоту красотой.

Их недавний предрассветный спор в спальне был всего лишь затравкой?

«А сейчас, на Пьяцце, под розовыми фонарями и звёздами, – допытывался у себя Германтов, – я опять сплю? И тот спор в этом моём сне получит вскорости новое продолжение?»

Он вынужденно ввяжется в спор и – непроизвольно, заболтавшись, – ненароком выдаст себя?

А что, собственно, может он выболтать, что он знает такого, что…

Что может он выболтать, кроме своих надежд?

Веронезе (неожиданно, застигая врасплох). Вы, профессор, – искусствовед?

Германтов растерянно кивнул.

Веронезе. Что это за род занятий, – как у мессира Джорджо?

Германтов (не сообразив). У какого ещё Джорджо?

Веронезе (с подкупающей улыбкой). Вазари.

Польщённый Германтов скромно кивнул.

– Ландыши, ландыши… – запела девица, и Веронезе, уже не оборачиваясь, вновь улыбнулся.

Чуть опустив голову, из-за крышки-экрана ноутбука исподтишка Германтов наблюдал за ними, пытался проникнуть в их истинные намерения. Что-то выжидательное было в их словах, взглядах, слова их по крайней мере пока отлично справлялись со своей целью, – скрывали мысли, а – взгляды? Он хотел уже избавиться от их общества, дабы вернуться к созерцательной сосредоточенности, которой изначально намеревался посвятить вечер, хотел – и одновременно не мог этого хотеть, чувствовал, что готов ловить каждое их слово, что не в силах отвести от них глаз.

Что же собирались они выведать у него?

Маниакально-напряжённое ожидание завладевало им.

Но от него не ускользнуло, что голова Палладио слегка дрожала; да ещё ломота в суставах, – монументальность и твёрдость духа не уберегали зодчего номер 1 от старческой немощи?

Сколько им лет сейчас? – сверхдурацкий вопрос, какое значение может иметь их возраст.

Сплю, но так ясно их вижу?

Все морщинки и поры на коже вижу, и пятно пигментации у виска, и волоски в ноздрях.

Донеслось со сцены-помоста:

 
Теперь пора ночного колдовства.
Скрипят гроба и дышит ад заразой.
Сейчас я мог бы пить живую кровь,
И на дела способен, от которых
Отпряну днём.
 

Веронезе (прислушиваясь к декламации, приложив палец к губам; затем, проследив за взглядом Германтова). Кто это?

Германтов. Гамлет.

Веронезе. Кто этот Гамлет?

Германтов. Принц датский.

Веронезе (вздыхая). Кого здесь только нет.

 
Я буду строг, но не бесчеловечен.
Всё выскажу и без ножа убью.
Уста мои, прощаю вам притворство.
Куда б слова не завели в бреду,
Я в исполненье их не приведу.
 

Палладио, однако, чуть приподнял воспалённые, с набрякшими потемнелыми мешками глаза и упёрто повторил свой вопрос: и опять буду я унижен?

Веронезе смолчал, а Палладио, не двигаясь, не меняясь в лице, – с застывшей улыбочкой на устах, – спросил потерянно: можно ли наглядно доказать, что прошло пятьсот лет? Докажите, показав мне что-то невиданное…

Наглядно? Невиданное? Вот так вопрос, вот так пожелание, – озадаченно подумал Германтов, и – засомневался: не буду ли я, отвечая на такие вопросы-подвохи, их просвещать на свою беду? Однако же опять его понесло, хулиганить, так хулиганить! – он решительно повернул ноутбук экраном к себе, пробежал пальцами по клавиатуре, вытащил из памяти компьютера…

Ну и азартно же сыграл Германтов!

Торжествующе-резким и вдохновенным движением-жестом, как пианист, берущий финальный аккорд, ударил он по последней клавише и, – вновь повернул к ним засиявший экран.

Ура – они ошарашены!

Вот когда утратил монументальность свою Палладио, а Веронезе, казалось, вмиг лишился гордой осанки, он будто бы задохнулся, если можно задохнуться увиденным; вот когда по-настоящему с них, обоих, разных таких, слетели маски.

Палладио (тихо-тихо). Что это?!

Веронезе (так и не отдышавшись ещё, не распрямившись). Что это?!

Германтов (с напускным спокойствием). Город.

Палладио-Веронезе (в один голос). Город?!

Хитрец Германтов выбрал, слов нет, восхитительную городскую панораму, снятую с птичьего полёта, восхитительную и, уж точно, невиданную, – густо-синяя невская ширь, мосты, золотой купол, шпили.

Палладио (медленно приходя в себя, растерянно). Город невиданной красоты, – чей это город?

Германтов (с напускной небрежностью). Святого Петра.

Веронезе (выдохнув наконец). Трудно не признать, что вы, друг мой, о многих исторических фактах осведомлены, но в очередной раз не заблуждайтесь, город Святого Петра, – Рим.

Германтов. Это новый, северный и молодой Рим, – Святому Петру достало нового вдохновения.

Веронезе (глядя на экран). Скажите, не в этом ли чудном городе жил поэт, о котором нам так взволнованно рассказывал сегодня старый экскурсовод?

Германтов. В этом.

Веронезе. И почему же он покинул город?

Германтов. Его, неугодного правителям, изгнали.

Веронезе. Как Данте?

Германтов (кивая). Экскурсовод вам читал стихи?

Веронезе. Непрестанно читал, и тоже взволнованно, но для меня стихи те – чересчур мудрёные, и дантова благозвучия мне не доставало в них.

Палладио. И мне.

Однако Палладио и Веронезе уже вновь вперились глазами в экран, – дивное полноводное зрелище с невским ветром лишало их дара речи, и Германтов, словно убоявшись, что зрелище это каким-то роковым образом силы судьбы могут и у него, с детства владевшего им, отнять, не стал отвлекаться, не стал обращать внимание своих собеседников на Бродского, сидевшего в компании Рейна по другую сторону площади, за столиком Florian, нет, – Германтов, разгоняясь, больше не давал титанам опомниться, он не желал терять времени: только вперёд.

Что тут началось!

Резко поворачивая ноутбук экраном то к себе, то к ним, жаждавшим ничего не упустить в развёртывании фантастичного зрелища, Германтов отправил Палладио и Веронезе на прогулку по Санкт-Петербургу, о, Палладио и Веронезе, как нетерпеливые дети, толкались, сталкивались головами перед экраном, ещё бы, – Германтов был отличным экскурсоводом, он не сбавлял темпа, куда там, пальцы его всё быстрее и азартнее бегали по клавишам, выдёргивая из электронной памяти самые эффектные кадры. Поворачивая ноутбук экраном туда-сюда, он показывал им всё то, что и сам любил: и петровское барокко, и классицизм – в промежутке между двумя россиевскими арками он и им позволил заглянуть в сакральное окно в небо, – и – потом – модерн, чрезмерно их удививший, – как подробно он показывал им модерн! – а в заключение скачкообразной видеопрогулки плавно повёл вдоль Мойки, от истока её у Михайловского замка – к Пряжке… Ошеломлённые, они молчали весь извилистый путь по гранитному берегу с чугунной оградой, и только у арки Новой Голландии Веронезе нашёл в себе силы молвить: как в Риме.

Тут и Палладио неожиданно воскликнул: вы ошиблись, это никак не может меня унизить, никак, напротив, – я испытываю чувство полёта!

– А это? – тут же нашёлся Германтов, поочерёдно отправив на экран унылые фрагментики Купчина и Ульянки…

Веронезе опять задохнулся и отвёл глаза от экрана, а у Палладио лицо почернело, зодчий схватился за голову.

Веронезе (пытаясь всё же порассуждать с самим собой). Весь ужас в том, что одинаковое повторяется безмерно…

Германтов захотел разрядить обстановку и позволил себе обратиться к Веронезе с шутливым упрёком: Паоло, ваш великий соавтор вполне закономерно впал в прострацию, увидев этакое на экране, но почему же вас смутила множественность упрощённых и одинаковых домов-брусков, вы ведь и сам-то написали на необъятных своих полотнах немало одинаковых, – типовых, как говорят теперь, – блондинок…

Веронезе (шумно выдохнув, с облегчением и весело, так, что озорные морщинки запрыгали вокруг рта). Разве все блондинки – не одинаковы?

Мило.

Но разрядка-разрядкой, а…

– А не угодно ли вам после справедливого негодования от массовой утилитарщины, ужаснуться утончённой художественностью?

Не дожидаясь реакции на свой вопрос, Германтов уже показывает им Райта, Гауди, Лидваля, но пока всё пристойно, что-то больше нравится, что-то меньше… – Палладио то обмякает, то напрягается, в глазах, – то взволнованный блеск, то удивление, то уныние; и тут-то Германтов выводит на экран скандальный конкурсный проект Мариинского театра, выполненный калифорнийцем-Моосом и названный им композицией из стеклянных мешков с мусором.

– Что это?! – панически, в один голос.

– Театр.

– Какой театр?! – в один голос.

Германтов (невозмутимо, с лёгким зевком). Оперный.

Палладио (запинаясь, будто бы впал в заикание и теперь с трудом произносил слова). Петровское барокко, классицизм, и даже, по названию вашему, модерн, и даже, судя по всему, ценимые вами Райт, Гауди, Лидваль, безрассудными, не чтящими ордер, талантами своими новую сделавшие историю, – старательно повторил имена, – по крайней мере мне при вашей помощи понятны, а этот ужас как у вас теперь зовётся?

Германтов. Деконструктивизм.

Веронезе. Что за деконструктивизм?

Германтов. Это стиль, оперирующий образами разрушительных сил.

Веронезе. Образами, – наоборот?

Германтов. Почему же – наоборот?

Веронезе. Приучен я к искусству созидания, мне чужды разрушительные силы.

Германтов. Пусть так, если угодно вам, – антиобразами.

Веронезе. Анти? Впрочем, – опять замахал рукой, – не надо мне ничего объяснять, бесполезно.

Палладио (опять схватился за голову, застонал). Бедный, бедный Витрувий.

Громкие аплодисменты; наверное, – не оборачиваясь, подумал Германтов, – Гамлет ловко прокалывает шпагой спрятавшегося за ковром Полония.

Веронезе (не без иронии). Вложите шпагу в ножны, драчливый друг мой, хватает нам уколов! Но с высоты своего положения, вы, властелин веков прошедших, ответьте мне, – не вдаваясь в объяснения, ответьте, – правда ли то, что только что вы нам показали, или кошмарный вымысел этой чудодейной машины? – постучал пальцем по крышке компьютера.

Германтов (как бы заранее извиняясь). Правда.

Веронезе. Но по какой причине столь ошеломительная правда победила все высокие обманы?

Германтов (прислушиваясь к декламации на сцене-помосте и расплываясь в улыбке). Распалась связь времён.

Веронезе. По слогу судя, принц датский снова, – он не глуп!

Германтов (энергично кивая). Ещё бы!

Веронезе (смеривая Германтова взглядом, как бы оценивая). В отличие от вас, мой велеречивый друг, принц в одной фразе многое объяснил, – распалась или порвалась связь, и поколение за поколением взялись на скорую руку связывать-перевязывать разные времена; ну а вы уже сподобились жить в этих разных временах, сразу во всех, вы их будто бы перемешиваете, вы ими, всеми вместе, уже естественно дышите и заодно, – словно играете ими в воображении, вам даже эту неменявшуюся прекрасную площадь удаётся заполнять разными временами… (Палладио, повернувшись к Веронезе, не без удивления выслушивал философическую тираду). – А мы, я и Андреа, жили в своём единственном родном времени, только – в своём, будучи уверенными, что и время наше, как и другие времена, в подлинностях своих не повторяются. Не благодаря ли такой уверенности сделанное нами – нельзя превзойти? И не поэтому ли вы из разорванного и раскромсанного своего мира, где перемешанные разноцветные времена превращаются в серое безвременье, смотрите на нас, цельных, искренне-верных своему веку, с почтением и даже – с завистью и подобострастием?

Германтов (в смятении). И поэтому, поэтому тоже…

Язык заполнял рот, мешал ему говорить.

Веронезе (колюче глянув в глаза). И что же, красноречивый друг мой, поделываете вы в нашем, моём и Андреа, времени?

Германтов. Ваше время – стало моим, я его обновляю и омолаживаю, обогащаю его частицами своего времени.

Веронезе (поморщившись от германтовской болтливости). Вы снова заблуждаетесь, мой самонадеянный друг, – у каждого времени своя тайна, которая неделима, которая своими частицами не разбрасывается, а чуждыми частицами не обогащается.

Германтов, избавившись от минутного смятения, уже был доволен, что будто бы играя в интеллектуальные поддавки, вынудил Веронезе развязать язык.

Веронезе. Мой путь с его блаженствами и муками пройден давно, мне надоело упиваться славой, но неужели упования стольких, творивших после меня, век за веком вели в тупик безверия и скуки?

Вот и резкая оценка, спасибо.

Палладио, обхватив руками голову, покачивался.

Веронезе (негодующе мотнув головой). И где Бог сейчас, где?

Германтов. Бог умер.

Веронезе. Когда?!