Текст книги "Германтов и унижение Палладио"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 90 (всего у книги 97 страниц)

– Я отлично ориентируюсь, не беспокойтесь.

Вечерняя набережная degli Schiavoni с прогуливающимися туда-сюда, а также – с параллельными сюжетными линиями, бегущими строками, виртуальными неожиданностями, захватывающими дух, и, само собой, с Германтовым, которого скопище неожиданностей этих втолкнуло в предбанник Страшного суда, где он, однако, ощутил себя центром Вселенной

Вера и Оксана, когда он оглянулся, помахали ему с террасы; поразился даже – как быстро взлетели они по лестницам.

Дворец, конечно, хорош, демонстративно хорош, но единственное, чему мог бы позавидовать Германтов, был дивный вид с террасы…

Впрочем, он повернул налево – купола-делла-Салуте оставались у него за спиной; он не хотел сразу, не отдышавшись после обеда, попасть в извечное оживление Сан-Марко. Стало прохладнее, сумерки ещё только ожидались, и он решил прогуляться к оконечности Кастелло, к садам, а затем уже, возвращаясь по набережной к Сан-Марко, насладиться закатом.

Лагуна зеркально разгладилась; он никак не мог отвлечься, глядел на водную гладь, но вспоминал Веру.

Не странно ли: после всех её колдовских откровений, которые немало его смутили и от которых нелегко было отрешиться, он вдруг захотел её поскорей увидеть. Только что попрощались, а захотелось ему приблизить завтрашнее утро, чтобы увидеть, как поворачивает она к нему голову, увидеть её полуоткрытый рот с ровными зубами, полуоткрытый, когда улыбка трогала её губы и… Представил, как загорелись её глаза: совсем узкими на мгновение, следовавшее за пристальным взглядом, делались её продолговатые азиатские, тёмные с золотом, словно по божественному мановению вырезанные глаза.

– Ну и жопа!

– Да, итальянки попадаются – закачаешься.

– Нет, наша, я её на Рублёвке встречал.

Миновав рассевшуюся за столиком кафе компанию соотечественников, среди которых был и сразу узнаваемый Кит Марусин, разливавший что-то крепкое по стаканам, Германтов было залюбовался бледной гладью лагуны и тут же поморщился – ему хотелось тишины, созерцательного покоя, он надеялся также на промельки новых мыслей, подстёгнутых впечатлениями от вполне загадочного – при всей обыденности своей – обеда, но тут с двухпалубного вапоретто, прибывшего, наверное, с Лидо, пахнуло вонью, жаром мотора… От кромки воды и гомонящей толчеи на пристани Arsenale он опять метнулся к стене фасадов.

Он не успел заметно удалиться от дворца Беретти, а с Верой хотел увидеться, чтобы спросить…Странно, Вера казалась уже такой далёкой, такой недостижимой, даже черты лица её будто бы стирались в памяти, хотя вот он, дворец её, и расстались только что, а завтра вместе с ней, на Saab'е её, они поедут в Мазер.

Но что, что хотел он спросить у Веры – что ещё ему могли бы дообъяснить дополнительные слова?

До садов не дошёл, сворачивать влево, к Арсеналу, было поздновато, смеркалось, а встречи с балканскими воришками в малолюдных местах, да ещё и в сумерках, в планы его никак не входили.

Назад? Под карнизом расположился на ночлег выводок венецианских львов…

Сумка привычно оттягивала плечо.

Купола делла-Салуте ласкало, снижаясь, вечернее солнце.

Остановился на мостике через канал, пятнисто поблёскивающий; да, di Dio.

В изогнутой расщелинке канала уже сгущалась тьма, во многих окнах домов, стоявших визави вдоль канала, было зажжено электричество.

Автоматически повторял: «За золотой чешуёй всплывших в канале окон – масло в бронзовых рамах, угол рояля, вещь…»

В одном окне – угол шоколадно-коричневого деревянного кессонированного потолка, а в другом окне – потолок тоже деревянный, но антрацитово-чёрный, с золотом, в третьем – потолок расписной, с синевой и облачками в обрамлении пухлой лепнины. Тускло светилось и окошко на первом этаже, заглянул – и узнал свою спальню, только большую-большую, с раздавшимися стенами, с массивным длинным столом, заваленным какими-то бумагами, картонами, вдоль стола, жестикулируя, прохаживались два расплывчатых силуэта…

Отпрянул.

Венеция, конечно, сказочное место, здесь так легко утратить чувство реальности. И что же с ним? Где он? – растерянно посмотрел по сторонам: всё было таким знакомым. Он, однако, утратил чувство реальности уже в ту минуту, когда в миланском аэропорту увидел Веру; а уж потом был он зван на обед с впечатляющей чередою блюд, но – обманно-обычный, светский, с разговорами обо всём и ни о чём, обед, так его… После этого вкусного обеда оставался он не в своей тарелке.

Скрипучий резкий вскрик чайки, неожиданно громкий и требовательный, как у океанских чаек, вывел его из созерцательной задумчивости, и тут же заметил он две фигуры в чёрных плащах и белых масках.

Они?

Где, где они? Будто бы растворились.

Назад?

Но он вспомнил, что за Пьяццеттой, за боковым фасадом библиотеки Сансовино и группкой молодых пушистых сосенок продолжение Словенской набережной упиралось близ дворца Джустиниан в тупик и…

Да, всё знакомо вокруг, а всё-таки где он, где?

Он решил присесть на парапет у воды – голубоватой, с бледно-розовым лоском, с чёрными штришками лодок.

Чуть в стороне готовились к съёмке очередного эпизода своего бесконечного «Преступления…» киношники, по набережной прогуливались праздные люди, среди них были странно разодетые… Карнавал продолжался?

Или это была массовка?

Вспыхнул белым огнём софит.

Впрочем, люди прогуливались по набережной за спиной Германтова, он никого из прогуливающихся не мог увидеть, так как смотрел на лагуну, на глади которой, как на мокрой палитре, искали себя, меняясь, акварельные цвета и оттенки вечера.

Прихотливость желаний, перепады настроений, которыми заполнился «атмосферный» день… И вдруг захотелось ему открыть компьютер. Нет, нет, он не собирался сразу погружаться в файлы свои, ему, такому непоследовательному сегодня, неосознанно захотелось встряски, да, встряски.

Неосознанно?

Да он как в воду глядел…

Вытащил из сумки и открыл ноутбук.

В этот самый момент за спиной его прошла Ванда: вечер был дивный, она прогуливалась по набережной.

Случай?

Но что посчитать случаем – невстречу?

Да – невстречу!

И досаду, если не сказать – метафизическую тоску, эта случайность, воспринимаемая как случайность со знаком минус, вызывала не только из-за упущенной возможности описать бурлескную сцену встречи – ведь если бы сейчас, в этот вот момент Германтов и Ванда неожиданно для себя увиделись на Словенской набережной, всё могло бы быть по-другому, всё.

Германтов, однако, не обернулся, когда мимо него проходила Ванда, а привычно открыл ноутбук.

Пробежаться по теленовостям?

Так: союзническая операция «Дружественный огонь» не завершена, американская и французская авиации продолжают ночные налёты на Ливию… Жестокие бои идут в Сирии, исламисты в районе Алеппо обстреливают из тяжёлых миномётов правительственные войска, по непроверенным свидетельствам исламистами применено химическое оружие… И ещё: взрыв в Ираке, унёсший около двухсот жизней, обострение обстановки на границе Израиля и Газы… Барак Обама сталкивается с трудностями в Конгрессе, который не склонен безоговорочно одобрять нанесение ракетных ударов по… В Париже произошли стычки между сторонниками и противниками закона об однополых браках, закон готов подписать непопулярный президент Олланд… в Италии не утихает дискуссия о книге миланского исследователя, доказывающего, что Марко Поло никогда не бывал в Китае…

Что на Родине?

В футбольном клубе «Зенит» обостряется конфликт между главным тренером-итальянцем и ведущими игроками…

Что ещё?

«Романтика романса».

И:

– Был вечер ясный, был тихий час…

И:

– Но вы прошли с улыбкой мимо и не заметили меня… Так-так, долой неумирающие трогательные советские шлягеры.

Так.

Сначала побежала непрерывная строка РБК: казаки и православные активисты напали вчера на музей Набокова на Большой Морской, выбито оконное стекло, оскорбительная надпись, оставленная на цоколе, уже смыта… Пока не удалось устранить аварию на теплотрассе в Ульянке, спальном районе Петербурга, горячая вода разливается… За изнасилование певицы Варвары арестован бывший сенатор от Башкирии, а ныне – банкир Семён Пробкин, адвокаты банкира намерены обжаловать арест, в дальнейшем не исключается обращение в Европейский суд по правам человека… А-а-а, вот уже и картинки криминальной хроники: появляется подворотня с торчащими из неё ногами в модных острых туфлях, затем экраном завладевает хорошо знакомая нам красавица с чёлкой, она говорит, что заказчиков убийства Ашота Габриэляна следует искать в Москве, тьфу ты, да это же повтор, этот сюжет Германтов видел ещё в Петербурге.

В это же самое время под Москвой, в заснеженном Сергиевом Посаде, под звон колоколов – звонили к Вечерней – спецназ МВД захватывал особняк Кучумова. Но нельзя было бы не дополнить это сообщение о торжестве справедливости, пусть и запоздалом, тем, что вдобавок ко всем своим преступным деяниям Кучумов к этому времени, буквально за полчаса до штурма его особняка, успел заказать через верных посредников ещё и устранение Рыжего. О, Кучумов потерял терпение, на возвращение долга уже не надеялся, и когда ему доложили, где находится Рыжий, он в сердцах…

Где находится? Тоже Бином Нютона… Конечно, в это же самое время Вольман прогуливался по Словенской набережной.

И Бызова прогуливалась по набережной.

А вот Инга Борисовна Загорская задержалась в гостиничном номере – очень устала после экскурсии, ноги гудели, туфли, недавно купленные на Петроградке, пока не разносились. А экскурсия удалась, Инга Борисовна даже заулыбалась, вспомнив забавного старика-экскурсовода, переполненного стихами Бродского. Она прилегла и, просматривая каталог аукциона со своими пометками, машинально подумала: ответит ли Германтов на её письмо?

Ведута на зеленоватой стене номера, купола за окном.

Загорская работала скрупулёзно, для неё не существовало мелочей, а тут сошлись несколько разных задач: в Театральном музее готовилась выставка, посвящённая давней знаменитой постановке «Живого трупа» с Николаем Симоновым и Ольгой Лебзак в заглавных ролях, и в дополнение к графическим материалам – изящным рисункам Юркуна? – которые музей надеялся приобрести на венецианском аукционе и, возможно, включить в экспозицию выставки в качестве иллюстраций к «близкому кругу лиц» – специальный раздел выставки с экскурсами в творческие биографии актёров, «Вокруг спектакля», как бы расширял его временные рамки – ей надо было окончательно уточнить кто же был на фото вместе с Ольгой Лебзак. И одновременно с подготовкой к выставке Загорская завершала работу над важной для неё книгой о последних днях Всеволода Мейерхольда, о последних днях перед его арестом на ленинградской квартире. Да, Загорской с помощью экспертов «Мемориала» удалось собрать страшные подробности – то, что органы учинили в одну ночь с Мейерхольдом в Ленинграде и его женою в Москве, было какой-то кровавой дьявольской театральщиной, тут впору было бы и ещё одну книгу написать: «НКВД и театр».

На ведуте была изображена вялая дуга Словенской набережной.

Конечно, и Загорская готовилась вскоре отправиться на вечернюю прогулку, хотела посмотреть на закат.

И прогуливался по набережной неутомимый и неунывающий Головчинер – после экскурсии постоял под душем, с часок вздремнул и – на променад: шикарный, широченный. На набережной между ним и Вандой, между прочим, было каких-то метров сто, не больше, но они тоже пока не встретились – им ещё гулять и гулять, а потом ещё любоваться закатом…

Зато Бызова только что повстречалась с Вольманом, что называется – носом к носу, но толку в этой встрече не было никакого, она и заподозрить не могла бы, что навстречу ей попадётся тот, о ком она как раз сейчас размышляла. Многое уже узнав о нём, не знала, как он выглядит – фото его ей только обещали переслать из Агентства.

Комедия положений на Словенской набережной? Все здесь, все – однако же… Нда-а, комедия…

Раздались выстрелы… Нда-а, киновыстрелы: чуть поодаль упал на плиты… Подбежал полицейский с пистолетом в руке; белым огнём горели софиты.

Бызова вздрогнула, услышав стрельбу, но тут же, поняв в чём дело, опять расслабилась и при этом сосредоточилась: она чувствовала себя бодро даже после долгой экскурсии в такую жару, лишь душ приняла в гостинице и… Сейчас, на набережной, она обдумывала очередной ход своего расследования и, естественно, не обратила внимания на троицу повстречавшихся ей смуглых горбоносых мужчин. О, если бы Бызова могла предположить, что от них, этих троих, зависит судьба того, кто… Нет, она погружена была в свои мысли, у неё и маленький, но сильный смартфон с выходом в быстрый Интернет был под рукой, в изящной, расшитой бисером сумочке.

Вольман тоже вздрогнул от звуков выстрелов, но, оглянувшись, увидел безобидную киносъёмку. Он почувствовал себя в безопасности: никакой длиннорукий Кучумов его в Венеции не достанет; фланирующая публика, забавные типы, какой-то театр… Вот хотя бы крючконосый и длинный, как на ходулях, тип в пузырящихся зелёных штанах – Вольман чуть посторонился, чтобы не задеть плечом Головчинера. Да, типчики тут как на подбор, а многие ещё паясничают в маскарадных одеждах, закутываются в чёрные плащи, нацепляют белые маски…

Отключив сайты телеканалов, Германтов глянул на бледный атлас лагуны и – вернулся на званый обед у Веры.

Всерьёз «колдовала» или подтрунивала над постаревшим, выживающим из ума профессором?

Он так и не понял истинных намерений Веры, слишком уж они ему представлялись противоречивыми.

Но он знал уже главное назначение этого обеда, знал!

Этого не могло быть, однако – было.

Да, изысканное угощение, да, ролевая маска мэтра, необязательные светские пересуды и совсем уж необязательные вопросы-ответы на профессионально близкие ему темы. Он удивлялся собственной выдержке: как ему удавалось с менторской невозмутимостью рассуждать о Леонардо или Пикассо? И вот – обязательное, главное, то, несомненно, ради чего обед состоялся.

Две неравнозначные вещи никак он не мог забыть: двусмысленные, – по меньшей мере двусмысленные – откровения Веры, утверждавшей, что именно она заслала в его сон Палладио и Веронезе, и аметистовое колечко Оксаны; едва сверкнул на пальце её румяно-сиреневый камушек, он…

Вот так обед!

Спагетти с каракатицей, розовое вино, а как на иголках сидел; и как ещё язык у него ворочался.

Он ведь видел уже когда-то это колечко, да, могли ли быть сомнения? Это колечко – Сабины!

Германтову было не по себе, но на несколько элементарных умозаключений он ещё был способен.

Оксана сказала, что досталось ей колечко от бабушки.

Бабушка жила в чёрном доме с атлантами.

И следовательно…

Германтову стало и вовсе худо – вновь подступила тошнота, в глазах уже теперь, на набережной, поплыли круги, как дважды уже плыли тогда, на обеде, только подумал он, благо пришлось к слову, о «ядре темноты», а после последней смены блюд, так сказать, на десерт Вера ошеломила своим вопросом: снились ли вам?..

А теперь-то, теперь думал он исключительно о колечке.

И следовательно, Оксана могла бы быть его внучкой.

Могла бы быть или – была?!

А если была, то сначала были ещё и егосын или дочь…

Его?

Он виделся в последний раз с Сабиной после случившихся без него, из-за нелётной погоды, похорон Сони – ожила лестница с пыльным пупырчатым витражом с растительным оранжево-зелёным узором, затем – темноватая комната: Сабина объясняла ему как найти Сонину могилу, передавала ему квартирные ключи… Тогда в соседней комнате плакал ребёнок, но он им не поинтересовался, мальчик ли плакал, девочка… Тогда не до того ему было, а теперь, почти полвека спустя?

Теперь – до того?

Какое уж тут чувство реальности, где оно…

И есть ли сама реальность…

Так могла быть или – была?

И что ему делать, если – была?

Что? Вернуться во дворец Беретти и кинуться к управляющей кухонным комбайном Оксане – кинуться, разбрызгивая слёзы, с объятиями, как в фальшиво счастливой концовке телепрограммы, сводящей разлучённых надолго родственников?

Вот так обед, вот так обед…

Почувствовал, что венецианская атмосфера, которой он хотел надышаться, – побоку и вообще – выбит из колеи.

Пролистать файлы?

Файл пятый: «Сотворчество как конфликт»

…………………………………………………………

Файл седьмой: «Зов тотальной изобразительности».

……………………………………………………

Ещё раз: он в эпицентре Венеции, но где она, венецианская атмосфера?

Перед ним вкривь-вкось – жерди для привязи гондол, накрытых клиньями синего и зелёного брезента; гондолы покачивались, нехотя подпрыгивали в вечной пляске своей. Повертел головой: пёстрый тряпично-галантерейный китч на островных торговых стендах, у подножия коих бродили голуби, краснокирпичный, с белой готической вязью дворец Дандоло, отель «Даниели» и слева-справа от него – светленькие обновлённые фасады. А ещё левее, за светленьким и вполне весёленьким, с ордерными детальками, фасадом легендарно страшной тюрьмы, опять краснокирпичное пятно – торец Палаццо Дожей, и над ним – красный торчок колокольни с пирамидальным зелёненьким заострением… И люди, люди – оживлённейший променад.

Вечное неизменное движение.

А вместо атмосферы – разрозненные знаки её?

Зазвучало радио: что писали московские газеты сто лет назад – медицинский институт испытывает острую нужду в трупах для обучения студентов… Если у вас есть предложения трупов, свяжитесь с…

Звук затихал вдали.

Что-то новенькое для наших дней, умилился Германтов, дефицит трупов.

У Бызовой были срочные вопросы, которые она переслала в своё агентство, но в «Мойке. ru» тянули с ответами, ссылались на обвалившийся где-то в Канаде сервер, а пока… Пока всё затормозилось, хотя она многое уже выяснила. Она ведь уже точно знала, что демонстративное убийство Габриэляна заказал Кучумов, чтобы принудить своего должника Вольмана… Да, Бызова узнала уже имя и фамилию «vip-персоны» – с этой условной клички начались поиски, – но уже два дня понять никак не могла, зачем этому цветущему и пахнущему Вольману нужен был копеечный венецианский аукцион?

И почему-то не могло прийти на ум Бызовой, что Вольман, как и она сейчас, прогуливается по этой вот набережной.

Прогуливаясь, Вольман, однако, чувствовал, как улетучивается благодушие: Кучумов не выходил из головы – неуязвимый бандюган, сравнительно недавно большущие деньги на афере с авизо закосил, потом лёг ненадолго на дно, а когда всё легализовалось… И как угораздило связаться с этим нечистоплотным и опасным типом? А тут ещё аукционный роман… Поскорее бы развязать последний узелок, запустить кампанию, и – укрыться в Лондоне…

Вольман оглядывался, не чувствовал себя среди гуляющих в безопасности – ему казалось, что за ним следили.

Раздался звонок: Бызовой сообщили из «Мойки. ru» о штурме спецназовцами подмосковного поместья Кучумова.

Так, Бызову охватил охотничий азарт – события развиваются.

Колдовство – разве не смешно?

Удачная шутка-розыгрыш, увенчавшая обед, – мистика, подмешанная к десерту, не более того. Отправка Палладио с Веронезе из величественного их небытия в его сон – как к этому, если это не для оживления какого-то романного сюжета придумано, можно относиться серьёзно? Или Вере лишь удалось вновь обратить его внимание на то, что он и сам уже знал, испытывал много раньше – достаточно было бы вспомнить о встрече с Хичкоком.

А вот аметистовое колечко застряло в памяти, не давало покоя.

Германтов заглянул, однако, надеясь отвлечься и от Вериного колдовства – возможно, мнимого, – и от реального аметистового колечка, в электронную почту.

Торопливое послание от Али: его домашний телефон почему-то не отвечает, мобильный – отключён, ну а те, оправдывалась Аля, что позвонили на кафедру по служебному телефону, толком не представились, назвали только свои фамилии. Но они были так настойчивы, что она, пусть и рискуя получить взбучку, вынуждена была дать его электронный адрес.

Ещё не легче, даже тайно слиняв в Венецию, невозможно уединиться.

Проклятая электронная почта, не знающая границ и таможен!

Письмо первое.

Уважаемый Юрий Михайлович! – писала Загорская. – Извините за дополнительное беспокойство, если не за назойливость, – я уже звонила вам позавчера домой, и отвлекла, как я поняла, от срочной работы, – но сейчас я нахожусь в Венеции, для подготовки к аукциону Кристи мне всё-таки желательно выяснить… Тем более, что, повторюсь, вероятнее всего вопросы мои касаются и ваших родителей. Вновь убедительно прошу Вас сообщить мне… Пересылаю вам фотографии, на которых… Мне важно уточнить, ваша ли мама – оперная певица Лариса Валуа – на этих фотографиях и когда могли быть сделаны эти снимки… Мне важно ваше мнение, так как… Я также завершаю работу над книгой «„Маскарад“ и арест Мейерхольда», в мемуарных записках Михаила Юрьевича Юрьева, великого артиста, сыгравшего Арбенина в «Маскараде» как в первой знаменитой постановке 1917 года, так и при возобновлении мейерхольдовского спектакля через более чем двадцать лет, упоминается некий Михаил Вацлович, приводится даже телефонный разговор с ним… Странное, конечно, совпадение, но не ваш ли это отец…

Тут и Германтов вздрогнул, хотя киновыстрелы уже минут пять как смолкли, софиты угасли: перекур. А строчки запрыгали в глазах.

Некий Михаил Вацлович?

Для меня это важно было бы уточнить, – продолжала Загорская, сообщавшая также, что дополнительную информацию Германтов мог бы почерпнуь в её статье о постановке «Маскарада» и в мемуарных записках Юрьева, которые выложены в Интернете, заранее благодарила и прочее.

Некий… Точное слово, всеобъемлюще точное в этом контексте вопреки своей неопределённости.

Некий Михаил Вацлович – вот он, эфемерный образ отца.

А ведь отца, вполне натурального, видели в последний раз в Александринском театре, на мейерхольдовской премьере возобновлённого «Маскарада», об этом будто в дневнике своём писал Евгений Шварц. Да-да, Германтов-сын многократно возвращался к этому факту, но так и не удосужился записи те прочесть – в дневнике якобы Шварц вспоминал, как в антракте они по фойе кружили.

Ну и что? Об этом действительно давно известно, нет ничего нового в этом факте: и не обязательно было самому об эпохальном факте кружения по фойе читать, можно было сразу поверить на слово, вот он и поверил.

Но и что-то новое появилось.

Сейчас, сию минуту появилось.

«„Маскарад“ и арест Мейерхольда»?

Название для книги хорошее, ёмкое и интригующее, оценил творческую формулу Загорской Германтов, как никто, наверное, понимавший в красивых формулах-заголовках, и мельком подумал: где попадалась ему раньше эта фамилия? Загорская, Загорская – никак не мог вспомнить. Но с какого боку к лермонтовско-мейерхольдовской драме и к возобновлению сенсационной постановки её мог прислониться его отец: ну да, присутствовал на премьере, кружил по фойе, и что с того?

Но ведь на премьере его видели в последний раз.

Как и сорвавшего овации Мейерхольда.

Мейерхольд и отец? Назойливая Загорская словно специально об этом сближении напоминает.

И как бы напоминает ему – уже невольно, непреднамеренно, – что после премьеры «Маскарада» отец исчез.

Что же конкретно произошло с отцом после премьеры «Маскарада»? Вопрос, который Германтов не раз себе задавал, опять повис в воздухе.

Загорская? Знакомая фамилия… Германтов никак не мог вспомнить где, когда от кого мог раньше эту фамилию слышать.

Воздух был прозрачный и… цветоносный, в воздухе словно плавали красочные – голубые, сиреневые, розовые – пылинки; а какие пёстрые фигурки фланировали по набережной!

Маскарад, маскарад – Германтов растерянно озирался, как если бы то, что он сейчас видел вокруг, было полной для него неожиданностью… Постукивая мотором, приближался к берегу вапоретто.

Между тем Ванда возвращалась, шла в сторону Сан-Марко, однако Германтов уже не озирался, он уже опять уткнулся в экран своего ноутбука.

Файл девятый: «Развёртывание временной параболы».

Так, этапы большого пути по наклонной плоскости: лет через сто пятьдесят после Палладио – неопалладианство, вдохновлённое теориями венецианца Карло Лодоли, который как раз в эпоху рококо затосковал по чистоте архитектурных форм, по простоте, затем – неоклассика, то есть классицизм.

Омертвение чистых форм.

Жизнь, упрятанная в корсет схематизма, хиреющая.

Так, время – вперёд, а для Палладио, великого и прославленного, временная парабола – парабола нисходящая; от общего снижения художественного уровня архитектуры как поприща его – к индивидуальному унижению.

Несомненно, Палладио, вознесённый ввысь, не мог не понести ответственность за тот упадок, что случился после него.

Так, листал файлы.

…………………………………………………………

Почему так подвела хвалёная его интуиция, когда повторно за спиной его прошла Ванда, почему он не обернулся?

А ведь если бы обернулся, если бы… Такая вот ситуативная мелочь легко поменяла бы направление текущих событий, но он – не вживлён ли был в него, притормаживая реакции, некий поведенческий чип? – не обернулся.

Почему, почему… Комедия положений сменилась комедией ошибок?

Чьих ошибок – судьбы?

Дудки! У судьбы – свои планы, безошибочные.

Но всегда – тайные.

Хотя и записанные на поведенческий чип.

Пришлось отложить изучение пересланных Загорской фотографий: ноутбук завис, несколько раз перезагружался.

Потом толпа хлынула с вапоретто, причалившего неподалёку.

Переждал шум, смех.

Опять радио, вещающее в сети: камень, брошенный жителем Тверской области, который был в состоянии алкогольного опьянения, разбил окно скоростного поезда «Сапсан», никто не пострадал.

Вот они, фотографии, пересланные Загорской.

Боже мой, мама и Оля Лебзак! В обнимку, какие-то ошалевшие, с безумным блеском глаз и неестественно широко открытыми ртами, ну да, мама, Оля – они пели тогда, ночью, обнявшись, пели в два голоса. Германтова пробивала дрожь – фотография, казалось, звучала, а за покатым плечом мамы, чуть сзади, – были плывучий блеск украшенной новогодней ёлки, чей-то локоть… И всё уплывшее в небытие – плывёт, оказывается, до сих пор, куда-то неподвижно плывёт на изображении, выхваченном магниевой вспышкой из тьмы.

А на другой фотографии, судя по всему, предвоенной – мама, конечно, мама, только молодая совсем, и жердеобразный Черкасов, точно такой, каким его тогда видели карикатуристы, и пухленькая Богданова-Чеснокова, и… Ну да, компания была не разлей вода, но Черкасов уехал сниматься в «Детях капитана Гранта» – Анюта, помнится, не раз саркастически напевала: «Капитан, капитан улыбнитесь…», а потом, после «флага корабля», Анюта с кокетливым недоумением пожимала худыми плечиками:

– Наш эксцентричный Коля-Паганель доулыбался до всесоюзной славы, поздравляю, как говорится, снимаю шляпу, но стоила ли его неподражаемая игра кремлёвских наград и свеч? – имелось в виду, что во время киносъёмок Ларисочка увлеклась…

Увлеклась «неким Михаилом Вацловичем»… Вот бы подглядеть, каким был он, как и чем увлекал, ухаживая за мамой, но фотографии не сохранились… Или мама и отец вообще не снимались вместе?

Единственное свидетельство их краткой совместной жизни – он?

Ну да, появлением своим на белом свете обязан он случаю – пока Черкасов на съёмках исполнял песенку Паганеля, мама…

Он уже хотел коротко и ясно – да, на двух фото Лариса Валуа, его мама, – ответить на письмо Загорской, ответить немедленно, раз уж у неё такая горячка, но у Загорской ведь был к нему ещё один вопрос…

В это самое время мимо Германтова – за спиною его – прошёл Головчинер: он наслаждался чудесным вечером.

Чтобы перевести дух, запустил новости на «Ленте. ru».

Побежала строка: авария на теплотрассе в Ульянке до сих пор не устранена, гей-активисты пикетируют близ Триумфальной площади, в Сергиевом Посаде арестован преступный авторитет Кучумов, принц Саудовской Аравии осуждён королевским судом Лондона на пожизненное заключение за убийство своего слуги, убийство совершено на сексуальной почве.

Вот и долгожданный труп появился, осталось связаться с мединститутом столетней давности и телепортировать дефицитный труп в прошлый век; и чем не идея – переправлять трупы из наших дней, когда трупов в избытке, в вегетарианские эпохи, где… Перевёл дух?

Казаки и православные активисты-хоругвеносцы подбросили свиную голову к фасаду театра Европы на улице Рубинштейна, полиции пока не удалось…

Перевёл дух?

Совсем близко вспыхнул белым огнём софит.

Какой ещё сюжет мог быть выдуман для этого детектива?

– Сегодня вроде последнюю серию снимают.

– Последнюю?

– Да, так говорят.

Строка между тем бежала, ухватил за хвост убегавшую фразу: обострилась обстановка в Израиле на границе с Газой, при взрыве у пограничного блок-поста самодельной хамасовской ракеты смертельно ранен офицер-спецназовец…

До Германтова не сразу дошёл смысл, да и мало ли в Израиле офицеров-спецназовцев? Строка уже убежала за обрез экрана, и только тогда Германтов испытал укол какого-то уверенного в себе предчувствия: Игорь?! И ещё раньше, чем мысленно он произнёс имя, увидел на полу разбитый вдребезги синий венецианский бокал, увидел, как Катя сметала синие осколки в совок.

Игорь?

Оборвавшись, упало сердце.

И, растягивая мгновение, падало долго-долго.

Игорь – смертельно ранен?

Всё?

Всё кончено, он не может ничего изменить?

Короткое замыкание? Он ничего уже не соображал.

Но тут же – нет, нет! – вскричал внутренний голос, не желавший мириться со страшным интуитивным предположением, – тут же Германтов увидел, что пришло ему электронное письмо.

Юра, не волнуйся, – писал Игорь, – меня только тряхнуло и контузило взрывной волной, я в госпитале, но уже всё со мной хорошо, главное, что голова и руки-ноги целы, я сразу пишу тебе, так как неверная информация ушла на ленту новостей и могла тебе попасть на глаза…

Игорь, Игорь… Тёплая благодарная волна накрыла Германтова – о нём, о нём, едва очнувшись, сразу подумал Игорь! – и внезапный спазм рассосался?

Растроганному Германтову захотелось поскорее увидеть Игоря, обнять его, выросшего, мужественного кукушонка.

Вот бы сейчас, здесь, на набережной, обнять… Отправил Игорю нежное коротенькое письмо, написал, что ждёт его в Петербурге летом. Парили чайки, заведённо подпрыгивали гондолы.

Обнять – это было успокаивающее желание?

Вот теперь, подумал, после укола ложной тревоги, после письма Игоря, после своего ответа ему действительно можно было бы перевести дух.

И – куда там! – вспомнил, что сегодня день рождения Кати.

И опять столько наслоилось всего из разных времён: расслаивал, переслаивал; тихо-тихо плескала лагуна, и аритмично, со вскипаниями, плескала в гранитные ступени Нева… И тоже парили чайки.

По экрану отрешённо бежала строка: банкротство Банка Ватикана вызвало панику на мировых биржах, в Риме выстроились длинные очереди к банкоматам, угонщик самолёта на рейсе Аддис-Абеба – Женева угрожал стюардессе перочинным ножом, сомалийские пираты захватили сухогруз под панамским флагом, команда которого укомплектована российскими и украинскими моряками, корвет черноморского флота «Ладный», находившийся примерно в ста милях от места захвата, немедленно взял курс на… Гей-активист Марат Муртазов подал иск против актёра и священника-гомофоба Ивана Охлобыстина, гей-активист заявил при этом, что не верит в справедливость российского правосудия, но дойдёт, если надо будет, до Европейского суда по правам человека…