Текст книги "Германтов и унижение Палладио"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 87 (всего у книги 97 страниц)

– Неожиданный заход!

– А есть у искусства ещё и обобщённая цель?

– Есть: каждое произведение искусства, возносящее нас, при этом – ещё и монумент своему времени, своей эпохе.

– В чём отличие традиционного – предметного или беспредметного – искусства от современного, самого современного, того, которое называется актуальным и которое впаривают нам наглые кураторы на Биеннале?

– Если отвлечься от конкретики концептов и изобразительных средств, то главное отличие как раз в отношении к времени.

Вера с Оксаной с него не сводили глаз.

– Традиционное искусство, то, которое привыкли мы считать таковым, как бы обращалось к вечности и в вечности оставалось, переживая нас, смертных. В этом бессмертии искусства находили мы последнее утешение. А вот так называемое актуальное искусство, напротив, сиюминутно и, более того, гордо прокламирует свою наплевательскую сиюминутность. Скороспелые произведения такого искусства чуть ли не назавтра уже никому не интересны, ибо актуальность свою сразу после скандальных вернисажей теряют. Большинство инсталляций, к примеру, вообще не приспособлены к долгому экспонированию – где и как их хранить, ради чего? Даже и при желании их затруднительно было бы увековечить, в музее выставить на правах постоянных экспонатов.

– Зато холсты и краски – сами по себе холсты и краски – скоро придётся сдавать в музей?

– Возможно. Ещё у Уорхола, когда писал он консервные банки, рекламы и коммерческие упаковки, была эпатирующая попытка оставить после себя примитивные этикетки времени, запечатлеть его вульгарные следы, однако и такие попытки приподнять китч давно уже позади. Станковая живопись в явном кризисе: всё перепробовано и перепето, нет ни идей новых, ни выразительных средств и техник.

– Почему вдруг, так быстро?

– Жизнь, как мнится старикам, – улыбнулся, – будто бы обесточилась, из жизни ушла духовная энергетика.

– Есть какое-то объяснение?

– Становится очевидным, опять-таки старикам, что нас уже окружает постфаустовский мир.

– Какой-какой?

– Постфаустовский: в нынешнем нашем мире уже нельзя продать душу чёрту.

– Почему?

– Душа обесценилась, так как современный человек ни мыслить, ни страдать не желает, его опустевшая душа теперь и даром не нужна чёрту.

– Как неожиданно вы всё поворачиваете! Если душа ничего не стоит, то она уже не бессмертна?

– Похоже на то… Может ли быть пустота бессмертна?

– И актуальщина поэтому, воспользовавшись пустотою душ, процветает?

– Вы упомянули Биеннале – международная тусовка, растекающаяся по гравийным дорожкам Гардини, прилавки с плохим бесплатным кофе и дрянными коктейлями, суетня кураторов и торговцев с их бизнес-гешефтами, постные американские галеристки в платьях с блёстками и бокальчиками в руках, зондирующие спрос, вспышки блицев и аплодисменты-овации на ступеньках павильонов, когда из них появляются победители на конкурсе провокаций… Пока всё это длится, пока сами мы в эту псевдопраздничную мотыльковую суетню вовлечены, может показаться, что актуальщина процветает.

– Победители – факиры на час?

– Ну да, я же сказал – провокативные фокусы и аттракционы, иногда прелюбопытные и острые по мысли, заведомо не претендуют на место в вечности; идеи-смыслы, заключённые в них, должны считываться исчерпывающе и мгновенно, так, чтобы никогда больше не захотелось к ним возвращаться.

– Кто же ответственен за такую сомнительную новизну, которая умирает, едва родившись?

Рассмеялся:

– Не сочтёте меня вконец свихнувшимся, если я возложу ответственность на Платона?

– Вы, ЮМ, настоящий провокатор, достойный оваций, – на Платона-то зачем возводить напраслину?

– Если не на Платона, то на многие поколения неоплатоников, идёт? На протяжении столетий, на которые растянулся переход от Средневековья к Ренессансу и тому, что за Ренессансом последовало, осуществлялся и подспудный переход от отражательной эстетики Аристотеля – мимесиса, – негласно вменявшей искусству полное и точное, вплоть до копирования и механической имитации, воспроизведение природы и предметного мира, к эстетике Платона, в центр коей помещалась возвышенная, я бы даже сказал – мистическая идея, ибо по Платону мир вокруг нас существует не сам по себе, но и как воплощение некой образности запредельного мира… В известном смысле Аристотель олицетворял рациональное начало в познании, а Платон – иррациональное; если же речь заходит о живописи, следование платоновской эстетике может означать другой уровень абстрагирования – превращение самой идеи в объект изображения.

– Копирование и механическая имитация форм внешнего мира – понятны, а с чего начиналось изображение идеи?

– Со своего рода инструментальной идеализации, то есть с изображения тех ли, этих деформаций извечно привычных форм: без деформаций привычных форм идею не изобразить.

– А кто задаёт характер деформаций?

– Сами художники.

– Как это?

– Так, сами себе задают. Импрессионизм, пуантилизм, кубизм и прочие живописные течения или манеры, деформировавшие образы привычной действительности, не имели внешних обоснований, только – внутренние: это сознательно-бессознательные попытки художников по-своему упорядочивать на каждый момент времени новые, изменявшие-ломавшие мир идеи.

– Бывает ли платоновская идея навязчивой?

Укол?

– Бывает, как всякая идея.

– И можно ли зафиксировать время-место, когда и где к идее «платоновской идеи» вернулись?

– Во Флоренции, в интеллектуальном кругу Лоренцо Великолепного.

– А где её практически надо было искать, возвышенную идею?

– В душе самого художника: то, что было недоступно глазу его, открывалось уже его духовному взору.

– Как же, если перелистать века, мы дошли до жизни своей?

– Сначала шли до незаметности постепенно… Возвышенная идея, если верить философским объяснениям, переносилась в трансцендентную сферу, не теряя при этом привязки к трансцендентному эго, каково? – весело посмотрел на дам Германтов. – В общем, пошло-поехало. Повторю: для изображения идеи художникам ничего другого не оставалось, как прибегнуть к деформациям видимой и привычно ощутимой действительности. Потребовались особые усложнённые образы пространства и времени. Искусство усложнялось и истончалось, пока цепь деформаций, последовательно оформлявшихся хотя бы в упомянутых уже «измах», не привела искусство, изображающее идею, к еретически немыслимой простоте.

– Есть пример?

– Есть: квадрат Малевича.

– Опять неожиданный поворот.

– Однако же главные неожиданности начались позже: искусство начинало раздваиваться. Параллельно с процессами, уводившими художников от копирования натуры в умные и заумные поиски, искусство всё заметнее расставалось с возвышенностью идеи, с соотносимостью её с идеалом. Идеи, в их торопливом приложении к искусству, на потребу массовым вкусам заземлялись, дробились, мельчились, размножаясь делением и обёртываясь пёстрыми фантиками, а на потребу элитарным вкусам делались «актуальными» – идею, голую идею, лучше ли, хуже заострённую, выставляли напоказ уже вообще вне традиционной изобразительности, так как с корабля современности выбрасывались за ненадобностью холсты и краски с кистями; и вот, как теперь принято говорить, мы имеем то, что имеем.

– Массовая коммерция мазил параллельно с заумно-заточенной актуальщиной цветёт тоже?

– Ещё как пышно… – Германтову вспомнилось, как после внезапной встречи с Хичкоком на зебре перехода он побрёл медленно вверх по Маркет-стрит, размышляя: реальность ли подменилась галлюцинацией или сам он чудесно угодил на миг в кадр «Головокружения»? Что в лоб, что по лбу… Сейчас, однако, его внимательно слушали, не сводя с него чёрно-золотых и бледно-голубых глаз, а тогда Маркет-стрит вывела его на уютно замкнутую оживлённую площадь, где он заглянул в щелевидную картинную галерею, зажатую между офисным чемоданом и многоглазым универмагом Мэсис. Так, он уже рассказывал Вере с Оксаной о том, как спросил тогда у владелицы галереи: что лучше продаётся? Устойчивым обывательским спросом, оказалось, пользовались картины, совмещавшие в изображении интерьер, портрет, натюрморт, пейзаж.

– Как это?

– Нет ничего проще. В разнообразно обставленной комнате – с сервантами-диванами – сидит, к примеру, за столом человек с орлиным профилем и гусиным пером в руке, на столе – ваза с фруктами, за окном – сад, вот и получите четыре станковых жанра в одной раме: интерьер, портрет, натюрморт, пейзаж, да ещё благодаря гусиному перу флёр романтизма-историзма, так? Я, – сказал Германов, – посоветовал развить коммерческий успех, жанровую раму ещё раздвинуть: в соседней комнате, скажем, за открытой дверью, можно ведь ещё с выгодой повесить на стену эротическое или батальное полотно – повесить в картине картину.

– Юрий Михайлович, вы могли бы на художественном консалтинге деньги грести лопатой!

– Увы, – вывернул карман штанов. – Стратегию таких галерей задаёт сама по себе коммерция.

– В Италии хоть мода долго оставалась на высоте.

– Теперь, после Версаче, и мода деградирует, видели последние модели? Всё какое-то никакое.

– Да, Версаче загадочно погиб в Майями, убийца не найден.

– И не будет найден.

– А что такое постмодернизм?

– Одна из многоуважаемых химер постфаустовского мира.

– Опять в душевную пустоту сворачиваете?

– Это мутноватое, трактуемое так и эдак понятие всегда означает вербальное ли, визуальное действо в художественном пространстве, как бы не привязанном ко времени и заведомо лишённом ценностных ориентиров.

– Как это понять?

– Был забавно-поучительный эпизод в петербургской истории Серебряного века, – Германтов подлил себе вермут. – Молодой Маяковский затеял в «Бродячей собаке» скандал с символистами, акмеистами и прочими декадентами, оскорбил женщину, на него накинулись, он позвал на помощь дружков-футуристов, завязалась драка. Лучший поэт советской эпохи получил бутылкой по голове, скандалисты вместе с ним обратились в бегство. Вопрос: куда побежали побитые футуристы – в прошлое или в будущее?

– Куда же?

– Поскольку это до сих пор никому не удалось выяснить, возник постмодернизм.

– ЮМ, признайтесь, вы эту дурашливую притчу сейчас придумали?

– Каюсь, сейчас. Хотя было дело, в «Бродячей собаке» Маяковский действительно получал бутылкой по голове.

– Хорошо хоть моя любимая Италия непричастна к возникновению нелюбимого постмодернизма…

– Как сказать: футуристы, спасаясь бегством, выскочили из декадентского подвала на Итальянскую улицу.

– Крики «браво», аплодисменты: вы, ЮМ, неподражаемы.

– А была какая-то линия развития искусства, не коммерческого – серьёзного?

– Кто-то остроумно сказал об эволюции Чехова: всё меньше выстрелов, всё больше – пауз; чем не линия?

– Почему – пауз?

– В паузах нагнеталась моногозначность.

– А… а – что такое традиция?

– Общекультурное – солидное и положительное – название для силы инерции.

– Вашим студентам можно позавидовать.

– Они не ценят своего счастья.

С коктейлями вышли на балкон. «У неё и ноги, – подумал, когда пропускал Оксану вперёд, – длиннющие»

Разомлела от жары обесцвеченная лагуна, светотень, набрав резкость, уже объёмно вылепила из умбры и терракоты монастырь Сан-Джорджо-Маджоре; потеплевшую, охристо-серую Джудекку с эмблемными, словно специально к этому моменту отбелёнными и даже чуть подрумяненными портиками палладианских церквей уже вовсю заливало предвечернее солнце, а справа, в перспективе, если мысленно навылет продлить выгиб набережной…

– Юрий Михайлович, – откинула волосы со лба Оксана, – почему это так красиво?

Извечный и всегда к нему обращённый женский вопрос.

– Об этом лучше Бога спросить.

– До Бога далеко.

– А человечьи объяснения предначертанного свыше заведомо примитивны. Главного, того, к чему обращён вопрос, заведомо объяснить невозможно. Я, к примеру, могу лишь сказать, что Лонгена вместе с заказчиками-дожами и церковниками гениально – то есть по наводке Бога – угадал место для мажорной белокупольной церкви… Отсюда, с балкона, на церковь Санта-Мария-делла-Салуте смотрим мы вдоль выгиба Словенской набережной, а если посмотреть на церковь с моста Академии, то к ней подведёт взгляд уже плавный выгиб фасадного фронта Большого канала; вот так в точке пересечения двух нерукотворных, ибо заданы они топографией береговых линий, дуг-осей, образовалась точка притяжения взглядов. Однако все мои соображения – лишь многословная и довольно-таки очевидная констатация частностей, правда? Сути-то красоты я не смог объяснить, ибо Бог своими тайнами не захотел со мной поделиться.

– Всё равно интересно! – снова откидывала волосы Оксана. – Я уже больше трёх лет в Венеции, больше трёх лет ежедневно нерукотворные эти дуги вижу, а ни разу о том, что рассказали вы, не подумала.

Прошлась по балкону скользящим шагом.

– Юрий Михайлович, и что вы так рвётесь в Мазер?

– В вилле Барбаро прячется какая-то особая красота? – подключилась Вера.

Сделал большой глоток.

– Поживём – увидим, что там прячется. Хотя красота, если это красота, – всегда особая, исключительная.

– Но из чего она возникает?

– Из кажущегося «ничего»; случившееся – исключение из неслучившегося, мы замурованы в пространстве, полном невысказанных слов, незавязавшихся интриг, несвершившихся свершений.

– В пространстве, которого как бы нет?

– Почему же нет? Отсутствующее ли, присутствующее пространство – это явление-проявление потенциального мира.

– Не захотелось ли к столу с дарами реального мира? Выпьем вина, распробуем антипасту…

Белая скатерть, расшитая по краям крохотными жемчужными бусинками, белые плоские тарелки костяного фарфора, серебряные приборы, белые – конусами – льняные салфетки, два серебряных держателя для салфеток поменьше; синие бокалы на тонких ножках, синие гортензии в вазочке.

Но сперва недурно было бы помыть руки.

«Прими всё как есть, прими всё как есть, прими всё как есть…» – внутреннюю звукозапись заклинило?

С большой лестничной площадки шагнул в коридор, где висел яркий, с соблазнительной глянцевой мулаткой на огненном рогатом мотоцикле «Харлей», календарь Пирелли и было узкое окошко, выходившее во внутренний дворик с извилистой гравийной тропинкой, фигурно остриженными кустами и лоскутком газона с садовыми креслицами. По одну сторону коридора, в конце которого виднелась ещё одна лестница, тоже мраморная, но поскромнее, была кухня, начинённая электроникой, как космическая лаборатория, а по другую – открыл дверь – сверкала кафелем наполненная весенними ароматами фиалки большая ванная комната. «Джакузи-то куплено в магазине на Большом проспекте, – смекнул, узнавая шикарное произведение фаянсового дизайна, Германтов и тут же: – Что за чушь, зачем тащить из Петербурга, с Большого проспекта Петроградки, итальянское изделие в Италию; что-то у меня со старыми мозгами всё хуже, не иначе как расплавились, – шпынял себя Германтов, слегка меняя наклон никелированного клювообразного крана. – И чего ради она меня встретила, пригласила отобедать в этом дворце? Не затем же только, чтобы похвастать обилием мрамора и фаянса; да, вскружила наново голову, а сама держится отменно: и расположенная, и неприступная».

В это же время Оксана спрашивала:

– Вера Марковна, как вам удалось в него не влюбиться? Я так сразу, с первого взгляда втрескалась, а уж когда рот открыл… Такой дядечка интересный.

– Ты с ума сошла, ты ему во внучки годишься.

– Но ему ни за что не дашь его лет.

– За встречу! – на правах хозяйки Вера подняла бокал.

– Вино отличное, – похвалил Германтов, пригубив. – Из своего погреба?

– Из своего… ЮМ, это классическая антипаста: микс из артишоков-гриль, вяленых томатов, маслин. И попробуйте-ка осьминога в горчичной подливе с каперсами и розмарином.

– И маленькие омары классные, и сёмга тает во рту, – подключилась Оксана.

– Спасибо, спасибо, – то попробовал, это. – А синие бокалы всё ещё в моде? Я такие же сегодня в остерии видел.

– Китайские, – поморщилась Вера.

– А эти?

– Натуральные, с Мурано.

– Дико дорогие! – вздохнула Оксана. – Я в шоке была, когда узнала цену. Ну, как осьминог?

– Уже растаял во рту, вслед за сёмгой. И зеркала, отлитые и зашлифованные на Мурано, тоже по-прежнему дико дорогие?

– По-прежнему?

– О, когда-то зеркало с острова Мурано стоило в сотни раз дороже, чем полотно Рафаэля или Тициана сравнимой площади. И вообразить трудно, сколько могло в те времена стоить то четырехсотлетнее зеркало, которое, – посмотрел на Веру, – у вас преспокойненько висит в вестибюле.

– Ух ты! Юрий Михайлович, вы столько всего знаете, что мы могли бы вам халтурку подбросить. Почему бы вам не провести обзорную экскурсию для группы русских туристов?

– Шутка удачная, – с серьёзной миной молвила Вера, а он подумал: как всё-таки похожа на маму.

– А что? Надо шевелиться, конкуренция среди турфирм нешуточная. Мы с Верой Марковной на этот сезон уже пригласили по контракту одного знатока поэзии, учёного-физика из Петербурга, Головчинера, он проводит экскурсии «По следам Бродского», стихи наизусть читает… Отбоя нет. Вы, может быть, знакомы с Головчинером?

Германтов кивнул.

– Мир тесен, – сказала Вера.

– Даниил Бенедиктович ещё и дополнительную экскурсию по нашему заказу готовит, «По следам Казановы».

– Вы не хотите нарядить Головчинера в костюм Казановы? Чтобы Головчинер-Казанова вёл экскурсию по местам, где он блистал и покорял сердца, от своего хвастливого имени. Можно также будет запустить Головчинера-Казанову на крышу тюрьмы – пусть разыграет собственный свой побег.

– Идея! Осталось уговорить Даниила Бенедиктовича расфуфыриться в такую жару, – смеялась Вера.

– Легко! – смеялась Оксана.

– Но не всё сразу, и до того, как Головчинер переоденется в Казанову, само по себе спаривание Бродского с Казановой в экскурсионной программе – уже убойный маркетинговый приём. Думаю, всех своих конкурентов вы положите на лопатки.

– Пока нас форс-мажоры на лопатки кладут: грозы, обесточенные аэропорты, я была в шоке, когда мейл получила, что все чартеры отменили.

– Но зато благодаря форс-мажорам чудный автопробег Милан – Венеция у нас получился.

– Чудный? Терпеть не могу эту дорогу вдоль цехов и заборов. – Венеции давно нужен новый аэропорт, – промокнула губы салфеткой Вера, – в «Марко Поло» сервис всё хуже, чемоданы пропадают, «Тревизо» так и вовсе деревня.

– Юрий Михайлович, вы знате, что Казанова не без приятностей спасался-скрывался от своих венецианских врагов-преследователей на Мурано, там ублажали его одна юная особа и её опытная наперсница, соблазнительная монахиня…

– Знаю, в их оргиях, по-моему, ещё и французский посол участвовал.

– Скажите, Казанова ваш герой?

– Мой?! Я думал, что Казанова – герой каждой женщины.

Оксана откинула со лба волосы.

– Как думаете, Юрий Михайлович, Марко Поло был или не был в Китае? Пишут, что книгу свою он из баек персидских купцов составил.

– Был!

– Докажите!

– Вы пробовали мороженое? Персидские купцы, по-моему, никаким мороженым не торговали, изначальный рецепт прославленного во всех рекламах венецианского мороженого привезён именно из Китая. Как, кстати, и рецепт изготовления и приготовления спагетти, которыми нас грозится угостить Вера Марковна.

– Но как же персидские купцы?

– Выдуманы завистниками авантюрного везунчика Марко.

– А знаете, при раскопках в Китае древней гробницы нашли швейцарские часы, вмонтированные в монолитную базальтовую скалу…

– Часы показывали точное время?

– Ну, Юрий Михайлович, не смейтесь, правда нашли, об этом же газеты писали… Не верите? Не верите, что пришельцы из будущего давно среди нас живут? И не поверите даже документальной киносъёмке, сделанной в 1927 году в Лос-Анджелесе и выложенной недавно в Интернете? Не поверите, что тогда уже, идя по улице, прохожий говорил по мобильному телефону?

– Как эту сенсацию откомментировали эксперты-уфологи?

– Чешут до сих пор репы.

– Ну вот видите… У меня, не эксперта, тем более нет комментариев.

– А есть ли хоть что-нибудь прочное и подлинное в мире? Что-нибудь, во что всегда можно верить?

– Ничего подлинного – нет!

– А любовь?

– Только – в момент любви.

– Я о любви и творчестве хотела спросить: они совместимы и взаимно могут усиливаться? – сколько раз ему задавался этот вопрос.

– Совместимы, пожалуй, только на короткой дистанции, пока любовь – это страсть; через какое-то время художественная страсть берёт верх над любовной страстью и влечение убывает.

– Есть живой пример?

– Есть, по-моему, классический: живой, но подводящий к смерти.

– О чём вы?

– О любви Пикассо и русской балерины Хохловой.

Вера и Оксана в ожидании любовного рассказа одновременно нетерпеливо чуть повернулись и посмотрели ему в глаза.

– Для Хохловой было счастьем узнавать себя на картинах Пикассо, но вскоре после «Портрета Ольги в кресле» она заметила, что образ её деформируется и – распадается; грубовато неистовая эволюция живописи Пикассо наглядно подсказывала ей, что и любовь уже распадается. Но русская женщина ведь верит в любовь до гроба… Удивительно ли, что Хохлова, чью любовь, как ей мнилось, искрамсывала гениальная кисть, сошла с ума? Потом она, парализованная, умирала от рака, но Пикассо её не навещал, даже не пришёл на похороны. В архиве, пока, кажется, ещё закрытом, хранятся её письма к Пикассо на плохом французском, на испанском, на русском…

– Наверное, сумма этих писем – трагический роман.

– Роман непонимания?

– Во всяком случае, о безжалостных иллюстрациях к этому роману, – сказал Германтов, – заранее позаботился Пикассо.

– Ещё осьминога? Подкопчённый, а будет ещё и отварной, за компанию с каракатицей.

– Мы, – сказала Оксана, – заспорили, составляя меню. Я предлагала ризотто со спаржей, но Вера Марковна, строгая начальница, настояла на спагетти с каракатицей и щупальцами осьминога-кальмара.

– Удачный выбор, для меня сказочно удачный, – подыграл хозяйке дома Германтов, облизнувшись. – Недавно в одном из ресторанчиков, находящихся в ореале Большого проспекта, проводился кулинарный фестиваль с блюдами из каракатицы, однако, – сокрушённо вздохнул, – эпохальные петербургские события всегда проходят мимо меня…

– Вот сегодня и компенсируете.

У Оксаны в кармашке жилетки зазвонил мобильный телефон. Сверкнув аметистовым колечком, приложила к уху плоскую блестящую штучку и сообщила, обеспокоенно посмотрев на Веру: – Всё, Банк Ватикана лопнул!

– Бруно до отъезда в Гватемалу успел снять деньги.

– Слава богу. А правда, Юрий Михайлович, что вы потомок французских королей?

– Правда, если, конечно, слепо верить насмешливой семейной легенде, но, предупреждаю, генетическая экспертиза не проводилась.

– Как с возвращением на трон?

– Франция – республика.

– Переворот?

– Похож я на реставратора монархии?

– Не похож, – отрезала ломтик артишока Вера, – для государственного переворота у законопослушного Юрия Михайловича, думаю, не хватит решительности.

Укол?

– А мне надо присмотреться, чтобы понять, похож или не похож, хватит или не хватит! – рассмеялась Оксана. – Ещё сёмги?

Выпили вина.

– Во Франции всё же кухня разнообразнее, там, говорят, уже икру садовых улиток едят, вот бы попробовать…

– Я пробовал.

– И как?

– Пахнет лесом.

– А мне, хотя грех жаловаться на итальянскую кухню, часто селёдки с картошкой хочется. Юрий Михайлович, в России будет вскоре революция?

– Надеюсь, не будет – зачем нам, натерпевшимся от стольких революций, новая революция?

– Но у вас же тоталитарная власть.

– Правда?

– Ну, допустим, не тоталитарная, авторитарная. Пусть и мягко авторитарная, но разве не давит?

– От добра добра не ищут.

– Добра?

– Всё относительно: выбирая из двух зол – а других выборов в политике не бывает, – я лишь выбираю меньшее.

– Попробуете? – пододвинула тарелку с рваными кусочками пармезана.

– У наших тираноборцев, слава тебе господи, фальстарт случается за фальстартом. Они выкрикивают высокоморальные лозунги, но сами не знают, чего хотят, у них нет практической программы. К тому же сами они приросли к буржуазному комфорту, ненавистную власть свергать хотят так, чтобы комфорта своего не лишиться.

– Как вам модный писатель-детективщик, идейный вдохновитель протестов?

– Он был хорошим писателем, пока не поменял фамилию на псевдоним, пока не стал детективщиком и заодно, без отрыва от ускоренного производства – совестью революции.

– Какой ядовитый…

– Так вы не принимаете писателя или революционера?

– Писательство – дело тонкое, вкусовое, у каждого свои оценки, а вот…

– Не любите революционеров?

– Не люблю, за безответственность.

– Разве не правильные слова произносились с трибуны?

– О, начало революции, её зачин – это всегда песнь о свободе! Зато потом, вслед за правильными интеллигентными словами, бередящими и волнующими, быстро ли, медленно, но расшатывавшими устои власти и вносящими сумятицу как в массы, так и в правящую элиту – и это тоже всегда! – приходят радикалы, и интеллигенты вместе с их вдохновенно-правильными словами становятся сперва не нужны, а затем – вредны. Если же революция удаётся, если власть захватывается, то дальше – проламывая дорогу к светлому будущему – радикалы идут уже по трупам интеллигентов.

– Получается, что интеллигенты, зачинающие под правильными лозунгами революцию, вольно или невольно, но служат…

– …идейно-политической ширмой бандитов.

– Всегда? – сколько раз задавался ему этот вопрос.

Кивнул.

– Но бывают бархатные революции.

– В бархатных странах.

– Юрий Михайлович, вы – шестидесятник?

– Разве что – по возрасту своему и кругу знакомых.

– Открещиваетесь?

– Ничего не поделаешь, я не был ни социальным политпрожектёром, ни розовым политмечтателем. Никакого светлого и справедливого будущего как подарка от очеловеченного каким-то чудом советского социализма я не ждал даже в периоды политических послаблений, и когда в шестьдесят восьмом оккупация Праги прикончила оттепель, раздавив и прожекты, и мечты гусеницами танков, для меня это не стало убийственной неожиданностью.

– Чтобы не разочаровываться, не надо чересчур очаровываться?

– Примерно так.

– Чем же вы отличаетесь от донкихотствующих шестидесятников, ЮМ? Вы – циничнее их?

Укол?

– Трезвее.

– Ещё выпьете?

– Спасибо, с удовольствием.

– Так, о светлом будущем не мечтаете, революционеров не любите. А нынешний российский авторитарный застой и его лежачие политические камни, под которые ничего не затекает, вы любите?

– Тоже не люблю.

– Что же делать?

Разумеется, он сказал, что летом надо ягоды собирать и варить варенье, а зимой пить с этим вареньем чай. И ещё сказал, уходя от расхожих образов обязательных революционных стадий и бед и как бы подменяя отечественную тематику международной, что развитие коммуникационной сферы и массмедиа – телевизионных и сетевых – тихой сапой изменило мировые процессы, позволило внедрить под маскировкой всех прокламируемых свобод как бы мягкий тоталитаризм. Особенно в этом преуспели США, откуда правит миром избираемый раз в четыре года владыка, отвешивающий направо-налево демократические милости и затрещины, а под ним есть атлантически-солидарные и продвинутые в лицемерии лидеры Евросоюза. Кому нужны нынче вульгарные формы принуждения, тюрьмы и лагеря, когда закабалять можно предложением новых и новых технизированных удобств? И волки сыты и овцы целы – всё вроде бы разрешено, купаетесь себе в продекларированных свободах и безбрежном комфорте неотъемлемых прав, а на вас тем временем неощутимо-невидимо и, разумеется, политкорректно накидывается сеть.

– И ещё всевидящее око за каждым шагом постоянно следит?

– Видеокамеры: нас пронзают электронные взгляды.

– О Большом брате давно написаны антиутопии.

– Да, Хаксли, Оруэллом.

– Вы так мрачно воспринимаете нынешние изменения?

– Символические смерти Бога и Человека под напором нынешней цивилизации уже трудно не принять за реальные.

– И как… Как это можно описать?

– Довольно просто, до обидного просто: под «мягким», но тотальным напором машинизации человек забывает себя, естественного и сложного, и сам безропотно машинизируется, превращаясь в запрограммированного биоробота…

– Кем запрограммированного?

– Не кем, а чем – условно говоря, машинами, которые нас обслуживают: автомобилями, самолётами, телевизорами, кухонными комбайнами, компьютерами, сотовыми телефонами; самим ускорением ритмов жизни, дробящейся на операции, исполняемые нами автоматически.

– И мы всего этого хотим?

– Очень!

– А Бог?

– Бог даже если он ещё для кого-то жив, тоже хочет, судя по тому, как сам он быстро машинизируется: в бездумно-автоматизированном нашем сознании Бог уже замещается всемогущим образом Терминатора.

– И уже птицы падают с неба, в Америке, в штате Айдахо, – вздохнула Оксана. – Видели вчера новости?

– Помните «Из анкеты», алексеевское стихотворение?

 
В счастливом мире
до потопа
я был весёлым троглодитом
и добродушным мастодонтам
я за ушами щекотал
 
 
но
был потоп.
 

В балконную дверь полилась музыка, показавшаяся знакомой.

– В La Pieta начался концерт. Знаете, Вивальди там служил органистом?

– Юрий Михайлович, ваша мама знаменитой оперной певицей была?

– Не очень, по-моему, знаменитой. Из-за болезни горла ей пришлось рано оставить Мариинскую сцену.

– У нас во Львове тоже был хороший оперный театр, с традицией, там когда-то Саломея Крушельницкая пела.

– Во Львове?

– Оксана из Львова, – кивнула Вера, – не нашла там после окончания университета работы и…

– И осела в Венеции.

– Сюрприз за сюрпризом!

– Но чему вы так удивились?

– Я в школьные и студенческие годы многократно бывал во Львове, к родственникам приезжал на каникулы.

– И где вы жили во Львове?

– Рядом с университетом и парком Костюшко, на тихой улице Семнадцатого Вересня. Там, напротив нашего дома, помню, был крохотный кинотеатр «Зоя».

– Ой, я в парке Костюшко, помню, к экзаменам по истории искусств любила готовиться! И у меня на той тихой улице бабушка жила, в таком чёрном-чёрном доме с угловым ресторанчиком и атлантами.

Сюрприз за сюрпризом.

– В том чёрном доме, над атлантами, я летом и обитал.

– Мир тесен, – сказала Вера и встала. – Мне пора заняться спагетти с каракатицей, чтобы угрозу привести в исполнение, а вы пока морально крепитесь: Лукрецию я отпустила домой, вам придётся узнать, на что я способна.

– А телячья печёнка будет? – весело выкрикнула Оксана.

– Будет, будет, – пообещала Вера, оглянувшись в дверях. – Будет, если ты мне поможешь.

– Кто такая Лукреция? – спросил Германтов, когда Вера вышла.

– Кухарка. Вере Марковне достаётся в последнее время: мало что с психикою были проблемы, так у неё вчера вечером, когда вернулись вы из Милана, случился сердечный приступ.

– Устала? Всё-таки больше трёх часов за рулём.

– Переволновалась. Очень она тоскует… И её мрачные предчувствия мучат, сказала вчера, что скоро она умрёт.

– Как же дом, дети – оптимизма не прибавляют?