Текст книги "Германтов и унижение Палладио"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 91 (всего у книги 97 страниц)

– Ладный-неладный гей-активист против ладного-неладного актёра-священника, – сбросив напряжение, расслабленно забормотал Германтов и тут же ощутил, что вся лабуда этих безостановочно бегущих строк его касалась – его, именно его.

Касалась, и строки будто бы изгибались и извивались, будто бы, как ядовитые лианы, уже оплетали-опутывали его.

Какие тонкие и крепкие плетения.

Повёл плечами, развёл локти.

Странное, но неустранимое, прямо-таки гнетущее ощущение.

Вернулся к пролистыванию и отлистыванию назад файлов.

Так, опять файл девятый: «Развёртывание временной параболы»; развёртывание – вниз?

Да, зацикленно повторял, вниз, вниз.

Так, так, философические свойства прогрессивно нисходящей параболы.

Файл одиннадцатый: «Слава и унижение как двойственная судьба Палладио?»

Файл двенадцатый, с исторической конкретикой: «Этапы посмертного восславления и унижения».

Стукнувшись бортом о пирс, причалил вапоретто.

Долистал файлы.

И строка побежала – бежала, бежала, но он с минуту не смотрел на экран: в Венеции завершается подготовка к аукциону Кристи, который… Убегала непрочитанная строка – смотрите специальную телепередачу об аукционе Кристи на нашем канале…

Вольман вздрогнул от глухого стука-толчка, но, повернув голову на звук, успокоился; мирно плескались поднятые причалившим вапоретто волны.

Успокоился?

Кучумов не выходил из головы: у Кучумова сеть рейдерских команд, сеть чистильщиков, нацеливающих киллеров, ко всему и Лубянка, управление 7-11, крышует его… Вольману почудилось, что и сейчас, на оживлённой набережной, всемогущий Кучумов следит за ним.

Повертел головой – слежки как будто не было.

Но!

Прогуливаясь, Вольман по профессиональной привычке своей опережать события – он словно приобрёл уже на аукционе спрятанный в «личных бумагах» текст – обмозговывал кое-какие детали информационной атаки. Он склонялся к тому, чтобы поручить атаку одному из пиарагентств, работавшему грубо, но эффективно. Вольман обратил внимание на этих агрессивных ребят, когда они по явному заказу как лужковской братии, не желавшей терять многомиллиардный налоговый куш, так и конкурентов Газпрома атаковали проект газпромовской высотки в Питере, на Охте, куда намеревался перебазироваться из Москвы газовый концерн. Атаковали, догадавшись запустить в сеть, прессу и на телевидение фальсифицированные фотоколлажи – высотка на них была примонтирована к петербургским архитектурным святыням так нагло и подавляюще, как если бы выстроена была не где-то там, вдали от исторического центра, за двумя поворотами Невы, а чуть ли не на Дворцовой площади. Да, грубая работа имела оглушительный успех, особенно среди крикливой демшизы: высотку завалили. Но с этими ушлыми ребятами Вольман намеревался встретиться по возвращении, а пока… Вольман слегка поморщился: всё-таки задачу он решал мелковатую, для него – мелковатую, хотя никак нельзя было ему отказаться от этого, с оттенком личной просьбы, с уважительным намёком на филологическое прошлое его предложения. И вот он уже выбрал из текста романа «Разночтения» – был вариант заголовка, «Разночтения в мышеловке», правда, автором перечёркнутый, – несколько небольших фрагментов для публикаций-анонсов в газетах и журналах-еженедельниках. Предварительно эти же фрагменты были отправлены в Петербург влиятельному скандальному литературному критику Топорову, который мог бы номинировать роман на премию «Национальный бестселлер».

Да, вспомнил Вольман, надо отыграть тему псевдонима, надо напустить загадочности.

Роман и впрямь был неплох, совсем неплох, во всяком случае, первое впечатление от его беглого прочтения было неверным… Чего стоила хотя бы сцена в расстрельном дворе петроградского Губчека: мороз по коже. Вольман перечитывал оцифрованный – введённый в карманную электронную читалку – роман в самолёте, когда после похорон мамы летел из Риги в Мюнхен: текст был энергично и точно написан, стилевая свежесть двадцатых годов как бы проливалась на оцепенелость тридцатых, репрессивных. Любопытно, очень любопытно, что скажет Топоров.

Вольман надеялся на успех: Германтовский писал о том, чего люди вообще-то не желали знать: он показывал изнанку жизни, писал об уродствах её, агонии, с настойчивостью, но с подкупающей самоиронией, впадающей в чёрный юмор, говорил о смерти и о забвении.

Скорей всего – надеялся Вольман, столь откровенный текст должен быть Топорову по вкусу.

Всё ли Вольман предусмотрел?

Кажется, всё: он даже сумел выйти через влиятельных людей на тележурналистку Левонтину, которой поручили вести передачу о лотах аукциона; в лоте «личные бумаги» ей порекомендовали «не заметить слона», то есть ей порекомендовали прокомментировать какие-нибудь незначительные находки, но промолчать о романе.

И – вспомним – ещё одно письмо было отправлено Вольманом в Петербург – покупку рукописи и последующее издание книги надо было юридически обезопасить, но ответа Вольман пока что не получил – ни ответа, ни привета. Вольман уже не сомневался, что автором романа был отец этого молчуна, профессора Германтова, которому он отправлял письмо, однако всё должно было быть чисто, надо было дождаться ответа… У Вольмана до намеченного им срока начала информационных операций, пока лишь предварявших массированную рекламную атаку, было ещё несколько дней. Не надо суетиться, упрекнул себя Вольман, тем более что не в его правилах было возвращаться к принятым решениям: ещё в машине, когда ехал он через Альпы, были им уточнены и конкретизированы все этапы маркетинговой кампании…

Так всё или не всё смог Вольман предусмотреть?

Оба его письма были перехвачены Бызовой, точнее, не самой Бызовой, а лихими компьютерщиками-взломщиками, которым Агентство расследований «Мойка. ru» за тайные электронные диверсии щедро платило. Перехвачены были и фрагменты романа, отобранные Вольманом для анонсов, но и этого мало – вскоре у Бызовой была уже флешка с полным романным текстом. Правда, Бызову, в силу её профессиональных интересов, занимала не литературная, а чисто криминальная сторона дела: явно в назидание Вольману убит Габриэлян, и хотя арестован за свои «мокрые» и рейдерские подвиги Кучумов, даже арестованного Кучумова опрометчиво было бы сбрасывать со счетов, он и из СИЗО мог командовать своими международными киллерами… Почему же Вольман, над которым сгустились свинцовые тучи, балуется с этим заплесневелым романом?

Тут что-то было, что-то было…

И была боковая ветвь её сомнений и поисков – какой-то тайной сквозила судьба автора романа по фамилии Германтовский, фамилии, похожей на псевдоним… Роман был написан от первого лица, то, что Бызова успела прочесть, поражало её какой-то отчаянно бесшабашной искренностью. Абсурдная жизнь нагнетала опасности, но как же долго ему удавалось выходить сухим из воды: его, близкого с поэтом Каннегиссером, убийцей Урицкого, уже вводили в расстрельный двор Губчека, ставили к стенке, но чекист Каплун в последний момент вбежал во двор с какой-то бумажкой в руке и спас его буквально за миг до выстрела. И позже неизменно ему везло: он, например, находился в Доме искусств в одной комнате с Гумилёвым, когда Гумилёва пришли арестовывать, но Германтовского чекисты не тронули… и сколько было таких гибельных эпизодов, из которых ему удавалось выскользнуть!

Чего ради хранила его судьба?

Вот так вопрос!

Однако именно на него, на такой далёкий от сугубо расследовательских целей вопрос пыталась ответить Бызова после того, как в Агентстве, где без сна и отдыха трудилась специальная группа мониторинга Интернета, её внимание обратили на статью театроведа Загорской… Бызова даже подумала, что по возвращении в Петербург стоило бы с Загорской встретиться, чтобы расспросить её поподробнее.

Если бы Бызова знала, что…

Судьба? Вот уж что действительно не по её части, удивлялась себе прагматичная и всегда заточенная на конкретный результат Бызова. С чего бы вдруг потянуло её копаться в механизме судьбы незнакомого ей и давно погибшего человека? Возможно, подумала, судьба автора романа надломилась как раз после того, как он опоздал к отправлению философского парохода и не успел передать… – Эпизод бега по Восьмой линии Васильевского острова впечатлял; это могло быть любовное письмо?

Впрочем, в своём-то письме профессору Германтову, не пожелавшему, сославшись на занятость, с ней разговаривать по телефону, она задавала совсем простые вопросы, в частности, обратив его внимание на выложенную в Интернете статью Загорской, просила сообщить…

Инга Борисовна Загорская уже вышла из гостиницы на прогулку, чтобы полюбоваться закатом.

Она прошла по мраморному паркету Пьяццетты, свернула у угла Палаццо Дожей на набережную; постояла, любуясь замечательным видом, а минут через пять она, миновав Соломенный мост, пройдёт за спиной сидящего на парапете Германтова. Затем повстречает Бызову, они приветливо улыбнутся друг другу – сегодня, изнывая от жары, вытерпели вместе экскурсию, да и вчера до Милана летели всё-таки в одном самолёте. Более того, Загорская вспомнит, что и в одном автобусе ехали они три дня назад по проспекту Ветеранов через Ульянку, вдоль парившего озера.

Комедия положений действительно недалеко ушла от комедии ошибок.

Протодьякон Кураев, комментируя в своём блоге иск гей-активиста Муртазова к актёру и священнику Охлобыстину… Фу ты, чёрт! Германтов отключил бегущую строку и открыл вновь электронную почту.

А-а-а, на второе письмо, на письмо Бызовой, он сейчас отвечать не собирался. Само упоминание аукциона вызывало у него раздражение, но почему бы не посмотреть на интернетовскую статью Загорской? После радостной вести от Игоря Германтова не покидало благодушие: так, что там, в театральных сферах?

Так, цитируются записки великого Михаила Юрьева: «Мне позвонил Михаил Вацлович, справился – у меня ли Всеволод Эмильевич. Я ему сказал, что Всеволод Эмильевич у меня, но собрался уходить, черед десять минут будет дома».

Так, после премьеры «Маскарада» Мейерхольд попил у Юрьева чаю, а через десять минут вошёл в парадную своего дома и, поднявшись к себе, был арестован.

Через десять минут?

Ну да, ленинградская квартира Мейерхольда была на Каменноостровском проспекте, в десяти минутах ходьбы от дома Юрьева.

Но зачем, с какой целью Юрьеву звонил Михаил Вацлович?

Зачем Михаилу Вацловичу было справляться после премьеры, в такой поздний час, о ближайших планах Всеволода Эмильевича?

Идёт ли тот домой, не идёт – ему-то, Михаилу Вацловичу, какая разница?

И какое же отношение отец мог иметь к аресту Мейерхольда?

«„Маскарад“ и арест Мейерхольда», отличное название для книги, но какое отношение…

Захлопали крыльями голуби.

Германтов решил переждать ступор мыслей и перевести внимание своё на окрестную благодать.

Посмотрел вдоль набережной: красный угол отеля «Даниели», резная белая балюстрада Винного моста, фонари-канделябры, тёмно-зелёные навесы и зонты над увешанными разноцветными шарфами и косынками стендами торговцев. Ветерок теребил ткани, ленты, причудливо-невесомые коллекции соломенных шляп, увенчивавших тряпичный ассортимент.

Кучумов заперт в следственном изоляторе, Вольман выведен из-под удара и может сколько угодно баловаться с этим романом… А что если не сам по себе роман, а его автор, его судьба интересуют Вольмана?

Кто раньше?

Бызова порадовалась своей догадливости: она ведь, прочтя в Интернете материал Загорской, на который её навели из мониторингового отдела Агентства, прочёсывающего Сеть, отправила уже хитро составленный – речь шла исключительно о подробностях ареста Мейерхольда, то есть о деле, давно рассекреченном и открытом, – запрос в Москву, в центральный архив ФСБ, тем более что даже там, в святая святых, были у Агентства неофициальные лоббисты и информаторы. Ей надо было выяснить – автор романа, так заинтересовавший Вольмана, и Михаил Вацлович, звонивший Юрьеву за десять минут до ареста Мейерхольда, – одно и то же лицо? Собственно, этот же вопрос, пусть иначе сформулированный, она задала в своём письме и Германтову-сыну.

В этом письме также обращалось внимание его на отрывки из романа, которые она ему любезно пересылала…

Разумеется, Бызова умалчивала, что отрывки эти были «украдены» работавшими на «Мойку. ru» хакерами из компьютера Вольмана.

«Вот у отца – настоящая биография, – думал Германтов, переключаясь на канал „Культура“, – в отцовской жизни был сквозной сюжет, и какой… – и тут же подумал: – Не задали ли сквозной сюжет задним числом арест и расстрел? Ну да, – вспомнилась жестокая максима, – сюжет пишется смертью».

– Добрый вечер, в студии Карина Левонтина. На этот раз мы встречаемся с вами в Венеции, накануне аукциона Кристи, – скороговоркой сказала интервьюерша в больших черепаховых очках, самолётная попутчица Германтова, которую он до этого много раз видел и на телеэкране.

Он даже обрадовался ей, визуальной знакомой.

– На торги выставлены раритеты и бумаги умершей недавно Дианы, – заглянула в бумажку, – Мочениго, венецианской аристократки русского происхождения. Архив её, собиравшийся много-много лет, был существенно пополнен в советские годы, в середине семидесятых, когда после кончины в Ленинграде Ольги Николаевны Гильдебрандт-Арбениной, близкой петербургско-петроградской подруги Дианы… Ах, – всплеснула ладонями Левонтина, – какие женщины были рождены Серебряным веком! Но мы сейчас свяжемся по скайпу со штатом Иллинойс, с тем, кто…

Шорох помех, взбаламученность экрана, затем – мелькания, из которых…

– Это Марк Гилман? Приветствуем вас, Марк, – страстно блеснув очками, – вы слышите нас?

– Слышу, слышу и вижу.

«Чудеса! Это же он, он, Марк Гилман, когда-то редкие запретные книги от Кузьминского и Элинсона притащивший мне в большом рюкзаке, а потом», – Германтов уже вспоминал Аню, расспрашивавшую его о «Зеркалах» Рохлина, а после интеллектуальной пьянки в котельной Шанского догнавшую его морозной ночью у спуска в метро. Он осязал в своей руке её тёплую мягкую податливую ладонь и вспоминал, разумеется, что американская гражданка Анна Гилман погибла много лет спустя, в новые уже времена, при взрыве кавказскими террористами Невского экспресса, вот как изволила распорядиться её жизнью судьба.

Детектив пишет судьба?

Между тем Марк Гилман, постаревший, но узнаваемый, не без гордости рассказывал про морозную ночь, про то, как он с нелегальным тяжёлым рюкзаком за спиной вышел, озираясь, из тёмного узкого и длинного проходного двора на пустынную заснеженную площадь Искусств и… А ведь в том дворе, на задах гостиницы «Европейская», был опорный пункт КГБ…

Да, бывший консул по культуре не зря храбрился-гордился, он блестяще исполнил свою секретную миссию: сначала опорожнил рюкзак дома у Германтова, вывалив редкие книги на пол в гостиной, затем, уже в другом доме, заново свой рюкзак наполнил и – донёс, довёз, не попался…

– Спасибо, спасибо, Марк, но у нас мало времени…

Куда она так спешит?

Рассыпавшись в благодарностях и распрощавшись с Гилманом, Левонтина заговорила о пестроте архива Дианы Виринеи Мочениго: подкрашенные акварелью рисунки Юркуна, автограф Заболоцкого, любовное письмо Мандельштама… Потом прямой эфир разорвала предварительно, ещё в Петербурге, записанная беседа Левонтиной с театроведом Ингой Загорской – для сопоставления с рисунком Юркуна, на котором несколькими живыми линиями изображена дама в оперном сарафане. Показана была и плывучая безумная фотография на фоне наряженной ёлки, с поющими, обнявшись, Ольгой Лебзак и Ларисой Валуа. Возникла даже милая, с душком модного телескандальчика, перепалочка: Левонтина с ходу усмотрела в сценке домашнего пения лесбийскую подоплёку, Загорская ей обиженно возразила.

Ничего интересного… Едва успел Германтов это подумать, как тут же Левонтина, уже находясь в Венеции, заговорила о неких загадочных выставленных на торги бумагах, в частности о нотах с пометками, как подтвердили эксперты-графологи, выдающегося музыковеда Ивана Соллертинского. Левонтина, резко приблизившая бумагу к камере, показала заполненную нервными значками-закорючками нотную страничку с косой размашистой надписью: «Гениально!»

– Кто мог сочинить эту гениальную музыку? – слепила телезрителей черепаховыми очками Левонтина, но Германтов-то почти уже наверняка знал, знал – кто мог… Бедный Изя. А мог ли больной Соллертинский, находясь в сибирской эвакуации, в разгар войны кому-то переслать перед своей смертью ноты? Мог, мог – пути рукописей неисповедимы, но ведь вот они, ноты.

– Что ещё включено в лот «Личные бумаги»?

– Лот чрезвычайно разнообразен, в нём немало других загадок. Вот, пожалуйста, некий Миша – посмотрите, это словно страничка, вырванная из дневника, – красочно описывает, как опоздал он к отправлению философского парохода, стоит дата… Да, – заглянула в шпаргалку Левонтина, – 1923 год. Среди бумаг есть и стихотворение, очевидно, судя по почерку, принадлежащее перу этого же таинственного Миши, стихотворение, обращённое к Ольге Николаевне Гильдебрандт-Арбениной, названной им своим ангелом-хранителем.

Так, мадригал нашёлся, и «некий Миша» – не такой уж таинственный, как меня стараются убедить, хмыкнул Германтов, а вспомнил Высокий Замок, грозу – от ливня он и Сабина спасались под зонтообразным деревом. И вспомнилось ему, как после той грозы с обломанной радугой он шёл по невысохшим плиточным тротуарам сквозь умытый, отблескивающий лужами, листвой и стёклами Львов, как на Академической улице, у кондитерской, повстречался с Александром Осиповичем Гервольским, у него в руке была круглая картонная коробка с тортом – вечером ожидались гости. Пепельные узкие губы, красно-лиловые прожилки на припухлых скулах: как близко, чудесно близко было сейчас лицо Александра Осиповича. По дороге к дому Александр Осипович что-то в своём ироничном духе, замешивая, возможно, правду на выдумке, рассказывал Юре об отце, которого шутливо называл Германтовским, и рассказывал тогда о том, что у отца, то бишь Миши, всегда была тысяча замыслов и сто тысяч несделанных, всегда неотложных дел, он вечно опаздывал. И тогда, именно тогда, когда они уже подходили к чёрному дому с атлантами, Гервольский рассказывал о решающем, по Мишиным словам, опоздании: как-то Миша должен был что-то сверхважное для него самого передать с оказией, но опоздал на исторические проводы парохода – отец бежал, бежал по Восьмой линии Васильевского острова к Неве, а чёрный дымящий пароход, отвалив, выплывал уже на середину реки… Как укрупнялось прошлое, как укрупнялось, Германтов ведь был заложником своего излюбленного методического приёма, он ведь и свою жизнь помещал в обратную временную перспективу, и далёкие события, даже те события, которые случились до его рождения, становились такими большими, близкими, такими значительными.

Однако… Сколько раз пытался Германтов представить себе отца, которого никогда не видел, представить его, бегущего по Восьмой линии к Неве, представить хотя бы – какие были на фантоме одежды. Да, приближались-укрупнялись давно не крашенные фасады Восьмой линии, тускло-охристые, серенькие, с пятнами тлена, с ноздреватыми цоколями из слоистой путиловской плиты, но материальные средовые подробности не помогали оживить-увидеть фантомного отца и тем более – объяснить его поведение.

Что отец должен был передать?

И кому – Бердяеву, Карсавину, Шестову, Франку?

«Некий Миша» – он же «некий Михаил Вацлович» – всё-таки был таинственным: эпический бег его по Восьмой линии впечатлял, но мало что объяснял…

Хотя, неожиданно предположил Германтов, возможно, вполне возможно, что отец не отсекал польский хвост «ский» от своей подлинной фамилии, чтобы иметь фамилию с русским окончаниием на «ов», а напротив, под впечатлением от шуточек Гервольского «ский» к изначально русско-прустовской фамилии своей прибавил – и получился вместо фамилии дурашливый псевдоним.

Всё ясно?

Ответить Бызовой?

Нет, только завтра, после поездки в Мазер. Он ответит только после того, как увидит виллу Барбаро.

Карина Левонтина покидала экран.

Германтов открывал текст Загорской.

А Бызова в этот же момент ловила себя на том, что теряет интерес к Вольману – он, пока за ним охотились спецы – чистильщики-киллеры – из кучумовской бригады, как-никак обещал ей выход к разоблачению куда более крупных и тёмных дел банкиров и олигархов. Лишь внутри развивающегося детектива Бызова чувствовала себя в своей стихии. После же того, как Кучумова арестовали и везунчик Вольман, как Бызовой показалось, выскользнул из-под прицела, она поняла, что детектив сдулся и теперь ждёт её лишняя серия забуксовавшего боевика…

Если бы она знала, что Кучумов успел…

К тому же все те сведения, что ещё с полчаса назад могли бы стать решающе важными в её расследованиях, после выведения Вольмана из смертельно опасной игры утрачивали актуальность, несли лишь побочный интерес – Бызовой переслали оперативно составленное в «Мойке. ru» резюме из архивных данных, запрошенных ею в ФСБ. Эти сведения напрямую Вольмана не касались, но судьбу автора найденного романа, который почему-то так увлёк Вольмана, проясняли… Бызова, конечно, была уверена, что сын – в том, что Юрий Михайлович Германтов – сын, тоже была уверена – давно осведомлён о печальной судьбе отца, но, надеясь на его ответ-комментарий, она, привыкшая досконально обосновывать-доказывать все свои версии, включая и боковые, не собиралась медлить и вдогонку к отрывкам из романа переслала ему также и это крайне информативное резюме… Что же до романа, то одна из разгадок – разгадка авторства – была близка, но всё-таки при очевидной схожести фамилий не вредно было бы окончательно уточнить: кем мог быть этот «М. Германтовский»?

Этого же уточнения, напомним, именно этого, ждал также Вольман, всё ешё прогуливавшийся по набережной.

Вечер был замечательный.

Сколько акварельных оттенков дарили гуляющим лагуна и небо…

Но трое смуглых горбоносых мужчин, которые тоже вроде бы расслабленно прохаживались по Словенской набережной, не только наслаждались дивным пейзажем, но и старались Вольмана не упустить из виду.

Однако, уймите нетерпение, дамы и господа, точнее – две дамы и один господин, ответы на электронные вопросы – завтра, не раньше, чем завтра, после визита в виллу Барбаро.

И ещё раз подумал: а Германтовский-то – насмешливо-ёрнический, словно соскочивший с кончика ильфопетровского пера псевдоним – псевдоним как двойной привет через десятилетия – от отца и от Гервольского.

Итак, открыл текст Загорской.

Итак, «„Маскарад“ и арест Мейерхольда».

Итак, «некий Михаил Вацлович» позвонил великому актёру Михаилу Юрьевичу Юрьеву поздним вечером после премьеры «Маскарада» и справился, у него ли сейчас Всеволод Эмильевич… Узнав от Юрьева, что Всеволод Эмильевич у него, но чай допивает и собирается идти домой спать, Михаил Вацлович, несмотря на позднее время, отправится по знакомому адресу…

И тут Германтов увидел, что ему пришло новенькое письмо, довольно-таки пространное – спасибо Бызовой, которая, даже прогуливаясь, времени не теряла, немедленно скинула информацию в германтовский почтовый ящик! Письмо удивительным образом, будто бы по промыслу Высших сил, продолжало текст Загорской как раз с той самой строки, в конце которой он готовился поставить большой вопрос.

Итак, Михаил Вацлович входит в парадное солидного доходного дома на Каменноостровском проспекте, где находится ленинградская квартира Мейерхольда, поднимается по лестнице.

Германтов читал дальше, не отрываясь.

На лестничной площадке у дверей квартиры Мейерхольда Михаил Вацлович – будто бы специально там его поджидали оперативники в фуражках с синим верхом – был задержан; перед этим задержан был и сам Мейерхольд, к тому времени в его квартире уже шёл обыск.

Как просто: задержан Михаил Вацлович был выездной московской бригадой НКВД и сразу после ареста вместе с Мейерхольдом – их дела естественно увязали – был этапирован в Москву, на Лубянку. Поэтому-то в Ленинграде, в Большом доме, и не могло быть никаких следов; вот тебе и «бесследно исчез, бесследно исчез».

И как же Германтов не догадался поискать след отца в Москве?

Недомыслие, спровоцированное равнодушием?

Но поздно корить себя, поздно.

К тому же никак, ну никак, будь Германтов и семи пядей во лбу, он не смог бы заранее логически увязать триумфальную премьеру и…

Какой страшной выдалась та ночь после премьеры возобновлённого «Маскарада»: два ареста, Мейерхольда и Германтова-отца – Всеволода Эмильевича дома у себя, на Каменноостровском, и Михаила Вацловича на лестнице того же дома, – обыск, поспешное этапирование в столицу… И той же ночью, но уже в московской квартире Мейерхольда, была убита – зарезана! – его жена, Зинаида Райх.

Ночь длинных ножей на советский лад.

И что нового? Трагические перипетии той сдвоенной, ленинградско-московской, ночи давно известны.

Какое, однако, отношение мог иметь скромный Михаила Вацлович – «некий Михаил Вацлович» – к аресту звёздного Всеволода Эмильевича?

Оказывается – прямое!

Так-так, Мейерхольда избивали резиновой палкой. Причём вовсе не за театральные сверхновации. Но лубянские зверства и расстрелы – попозже, а вот предыстория, сухо изложенная в резюме дела, составленном в «Мойке. ru», такова.

На гастролях в Париже Мейерхольд повстречался с давним знакомцем своим Седовым, сыном Троцкого – их видели вместе в уличном кафе, – и один из актёров труппы отправил донос в НКВД, а «некий Михаил Вацлович» случайно узнал об этом доносе, узнал также и имя доносчика в антракте «Маскарада», когда кружил по фойе. Ну а после спектакля узнал, что Всеволод Эмильевич преспокойно допивает свой чай у Юрьева и… Как мы знаем уже, затем Михаил Вацлович поспешит к Мейерхольду домой, чтобы предупредить – коротко и ясно.

Был и постскриптум к резюме, также составленный в «Мойке. ru» – парижский контакт Мейерхольда с Седовым, и сам-то по себе подозрительный, мог показаться особенно опасным для самого НКВД именно в те дни сорокового года: глубоко законспирированная подготовка к мексиканской операции по устранению Троцкого подходила к концу, а… А тут ещё Михаил Вацлович на лестнице подвернулся под горячую руку. На беду, когда органы потом второпях собирали досье на Михаила Вацловича – его и расстреляли-то второпях, Мейерхольда ещё били, допрашивали, потом отмашки из Кремля дожидались, а от Михаила Вацловича избавились, как от мелкой, но досадной улики, – среди прочих его прегрешений обнаружилось, что в прошлом, в бурные молодые годы идейной неразборчивости, когда он якшался чёрт знает с кем – всех знал и все его знали, – он умудрился поприятельствовать с Николаем Веняковым и Наумом Этингоном. А они-то, эти двое, впоследствии неразлучные легендарные корифеи заказных мокрых дел из политического управления НКВД, как раз и руководили подготовкой и засылкой в Мексику засекреченного агента-испанца, который там вскоре убьёт ледорубом Троцкого; убьёт, кстати, вскоре после ночного ареста на лестнице Михаила Вацловича.

«И в те же дни, в те же, я был ведь в материнской утробе. И как же угораздило меня, маленького человечка, угодить в сплетение мировых событий?» – успела промелькнуть озорная мысль.

А глаз царапнула фамилия Веняков… В школе, припомнил Германтов, учителем физкультуры был Веняков, и звали его Николаем, тот? Да, звали его Николаем Вениаминовичем, да, он владел иностранными языками и от кондовых физкультурников разительно отличался, но если бы именно он, пусть и косвенно, был бы причастен к делу отца… Нет, это было бы через край, получился бы явный перебор совпадений: школьный физкультурник был, наверное, однофамильцем карающего корифея-разведчика.

В общем, если не отвлекаться на зацепки-подробности, с обстоятельствами ареста и гибели отца всё было настолько ясно, что Германтов-сын испытал даже лёгкое разочарование.

Так хотел узнать и вот – узнал.

И что?

Оставался, правда, вопрос: что и кому из пассажиров философского парохода хотел передать отец?

Но этот вопрос имел скорей всего отношение к какому-то другому сюжету.

Сюжету?

Совпадений и впрямь было более чем достаточно для самого закрученного сюжета, но, проходя мимо Германтова и не подозревая этого, а лишь подумывая в какое бы питейное заведение стоило бы ему зайти и промочить горло, Вольман вспоминал закрытую рецензию на роман М. Германтовского, которая пришла к нему на электронную почту, когда он катил через весенние Альпы. Литкритик-рецензент сперва жаловался на болезнь глаз, потом на занятость – отпирался, как мог, от срочной выгодной работы, но в конце концов после уговоров с дополнительными умасливаниями прочёл-пролистал всё же роман по диагонали и пригвоздил: мол, сюжет – слаб, не способен удерживать большой массив текста, а диалоги персонажей недостаточно индивидуализированы… Может быть, он и по диагонали-то не читал? Упрёки какие-то стандартные.

Что же до найденных им в тексте поклёпов на Вагинова, издевательских характеристик Введенского, сцен с абсурдистскими безумствами Ювачёва-Хармса, то как, как без столь обидных субъективных страниц раздувать прикажете пламя скандала?

Впрочем, закрытая рецензия была сугубо предварительной – Вольману важно было получить сколько-нибудь квалифицированное мнение, прежде чем обратиться за отзывом к критику Топорову, по правде сказать, критику резкому и уж точно – непредсказуемому, а с рецензией на руках Вольман чувствовал себя лучше подготовленным к трудному разговору.

Ну а прежде, чем отправиться в какой-нибудь бар, Вольман решил ещё немного погулять.

Ожидался закат.

Между прочим, «некий Михаил Вацлович», как теперь понятно, обладал редкостной интуицией: перед тем как отправиться на роковую для него премьеру «Маскарада» в Александринский театр, он, не иначе как чуя недоброе, чуя, что его времечко на исходе, завернул с Невского в арку длинного темноватого двора, вытянувшегося за костёлом Святой Екатерины, поднялся к Ольге Николаевне Гильдебрандт-Арбениной и оставил ей рукопись своего романа – сдал ангелу-хранителю на хранение.

Дойдя до Соломенного моста, кайфующий Головчинер с застывшей улыбочкой на губах машинально подумал, что завтра надо бы заглянуть на аукцион с русскими раритетами, и беззаботно развернулся, побрёл в обратную сторону, к Кастелло. Навстречу ему шла Ванда, тоже пребывавшая в отличном расположении духа, тоже улыбавшаяся – подумать только, какая могла бы получиться встреча! Повремени она хоть чуть-чуть – и встретились бы, но импульсивная Ванда вдруг решила рассмотреть лёгкие цветастые косынки, телепавшиеся на ближайшем торговом стенде – как нарочно, на том самом стенде, что стоял по центру набережной, в серединке её, между фасадами и берегом лагуны, почти что за спиной Германтова. Итак, Германтов и на сей раз не обернулся, Ванда и Головчинер разминулись и прошли в разные стороны – мимо Германтова, не встретились.