Текст книги "Германтов и унижение Палладио"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 82 (всего у книги 97 страниц)

– Она письма писала и не отправляла, кого-то любила долго, всю жизнь. Витя, ты не знаешь кого?

А Германтов всё ещё оставался в плену довольно простой догадки – художник исступлённо желал проникнуть за контуры видимого и манией своей заражал зрителя; но – это легко сказать, а… Самая сложная глава книги о Джорджоне называлась «Мания постижения».

Машинально перелистнул страницу: палимпсест.

Вспомнилось, как находил пограничные линии условно разных времён, составляющих сложное – Большое – картинное время, как расчленял ими, линиями теми, картину на составные, привязанные к условным временам условные же сюжеты. – В книге, в упомянутой уже главе «Геометрия восприятия», были воспроизведены схемы этого расчленения на упрощённые времена-сюжеты. Затем картину-палимпсест он расслаивал в плоскости изображений – картина образовывалась будто бы во взаимных наложениях-совмещениях прозрачных, причудливо оконтуренных слоёв-изображений, фрагментарных по отношению к целому: в одном картинном слое изображён был нарядный вдохновенный лютнист, вероятно, alter ego Джорджоне, в другом – слушатель его, в третьем – нимфы; о, к примеру, с полстраницы было Германтовым написано только о флейте в руках сидящей нимфы, точнее, о линии-флейте, отсекающе чётко продлевавшей линию ног, – написано как о границе и сюжетно-смысловой, и временной, и композиционной, линия-флейта и объединяла-сплачивала времена нимф и лютниста в сновидческий момент музицирования, и разделяла…

Сновидческая тревога? Саспенс, но…

Сладостный саспенс, именно так?

«Боинг 737», – рейс из Риги – благополучно приземлился в Мюнхене, подруливал к залитому огнями стеклянному терминалу, и Вольман подумал, что правильно сделал, отправившись в Венецию кружным путём, наверное, запутал Кучумова… «Да, мамы нет», – вздохнул для порядка Вольман. В Риге он взял лишь несколько почему-то неотправленных маминых писем и её фотографию, где она совсем молодая. У него дома уже была с давних времён такая, а почему-то взял, такую же, но… Он поспешил подвести черту: ладно, фотографию взял, а зачем ему эти письма – глупость какая-то. Но сейчас он арендует машину и – в отель, спать, завтра – в Зальцбург, где намечен был у него полуделовой обед, потом покатит он через Альпы.

– Всё! – вспомнив противоречивые перипетии сочинительства «про Джорджоне», радостно сказал себе Германтов, удивившись своей решительности и внезапному приливу энергии; он захлопнул книгу – всё!

И звучно шлёпнул ладонью по зелёной суконной столешнице – всё!

И машинально, по суеверной привычке, положил ладонь на медную львиную маску – всё, всё, всё.

А теперь – пружинисто встал из-за стола – побоку томительные экскурсы в прошлое, теперь будет он счастливо тонуть совсем в других файлах, писать будет другую книгу, пора, подсказывает небо, пора! Аккуратно поставил на полку с краю, рядом с булыжником и синим бокалом «Джорджоне и Хичкок»; вернул на стеллаж конверт с фотографиями, скользнул рассеянно по маховскому эскизу с мохнато-алой аркадой.

– Пора, решили боги, пора, – повторил он, когда снова уселся за компьютер лишь для того, чтобы глянуть на титульный лист.

Итак:

Юрий Германтов

Унижение Палладио

книга фантазий

Да, что в электронной почте?

11 марта, суббота, отлёт в Милан из аэропорта «Пулково‑2»… Прилёт в Милан, в аэропорт Мальпенса… Отправление скорого поезда Милан – Венеция… Прибытие в Венецию, на вокзал Санта-Лючия… Заселение в гостиницу…

12 марта, воскресенье, свободное время.

13 марта, понедельник… Ну да, всё-таки тринадцатое, а не четырнадцатое, понедельник, ну и пусть тринадцатое; а так всё точно, просьба волшебницей Надей удовлетворена: отправление одиннадцатичасовым поездом в Мазер.

А потом – Виченца, потом опять свободное время для посещения… Всё – по давно намеченному им плану.

Стоило ли попусту нервничать?

День выдался длинный, фантастически длинный, радостный, муторный и тяжёлый, он чувствовал, что раздавлен собственными воспоминаниями, которые спозаранку и до сих пор, до позднего вечера, не оставляли его в покое, и вдруг… Да, изнурительный «карантин» закончился, и он, ощутив, что освободился от груза прошлого и готов к встрече с виллой Барбаро, испытал мгновенное облегчение – правда, будто бы неизбывную тяжесть и с плеч сбросил, и с души. Не поверилось даже, что цел, рассмеявшись, себя ощупал: не раздавлен, не измочален. Он выпил вина, беспечно просмотрел несколько кадров «Преступления в Венеции»: отчаянная чепуха, какие-то жгучие брюнеты, выходцы с Балкан, по заказу русской мафии шантажируют в дни карнавала… охотятся за какими-то масками… Да, явный дефицит сюжетов… Подлил вина – ему было уютно на кухне, алый абажурчик привычно зависал сперва в тёмно-синем, затем и в чёрном окне; он слегка захмелел и спал отлично всю ночь, ему, правда, забавный сон приснился под утро: Шанский, вдохновенный и молодой, но почему-то в клетчатых брючках, странно и потешно, словно актёрствуя на дурном капустнике, воровато озирался по сторонам и, сглатывая слюну, громко-громко шептал: тебе выпали уже клокочущие радости озарений, но мои доверители просили предостеречь тебе от дальнейших шагов… Да, презабавная сценка, презабавная, наверное, осадок дневных треволнений выпал в шаловливое сновидение; еле шевельнулась смутная мысль, а Германтов перевернулся на другой бок и сладко уснул.

Назавтра Германтов бодро встал с постели, мельком глянул на себя в зеркало, с удовольствием постоял под душем, протерев запотевшее зеркало в ванной, остался доволен живым блеском глаз и даже подмигнул себе, когда надевал халат; затем не спеша позавтракал: ему выпадал день безделья.

Он лишь оплатил квартирные счета в Сбербанке, потом, с горделивой ленцой вылавливая в тротуарной сутолоке Большого проспекта встречные взгляды красивых женщин, вышел к площади-перекрёстку, завернув в сторону Невы, прогулялся по Каменноостровскому; нежно припекало весеннее солнце.

Уличные картинки, в которых вчера-позавчера он мог бы усмотреть мрачноватые предзнаменования, сегодня казались ему вполне обнадёживающими; весна, весна – не мог никак нарадоваться внутренний голос.

Тут ещё перед курдонером «Ленфильма», мажорно, словно оркестровым громом меди итожился «карантин», со сверкающим весёлым грохотом вывалилась из водосточной трубы к его ногам и осколочно разлетелась ледяная пробка. Он не смог не воспринять трубный грохот весны и сверкающую россыпь у своих ног как напутственно-добрый знак.

Теперь-то его действительно ждали великие дела!

Вечером в хорошем расположении духа, что-то насвистывая, складывал вещи – в наплечной кожаной сумке был очень удобный плоский футляр на молнии, точь-в‑точь для ноутбука; и опять он выпил вина за ужином; опять хорошо выспался, на сей раз ему вообще ничего не снилось.

Ранним утром после душа и кофе с сырными гренками он сказал себе, как если бы благодарно покорялся судьбе: Милан так Милан.

Он вызвал такси и присел на дорогу.

Часть третья
В театре заката

Аэропорт-сюрприз, миланские ритуалы, короткие параллели и дорога через Ломбардию

Вот теперь-то действительно позади все волнения, напрасные страхи, действительно позади! В иллюминаторе резко ушли вниз, вслед за серой бетонкой и голыми озябшими деревцами, куполки Пулковской обсерватории, а «Боинг» окунулся в облако.

Равномерно гудели двигатели.

Полёт шмеля, растянутый на три часа… Благодушно внимал Германтов приглушённой моторной музыке, скользил беспечным взглядом по затылкам и лицам пассажиров. Странно, лицо молодой женщины с чёлкой до бровей показалось ему знакомым. «А– а-а, – обрадовался Германтов подсказке памяти, – я ведь её видел по телевизору, она толково рассуждала о заказчиках убийства того типа в острых туфлях, – Германтов обрадовался, что зрительная память не подводила его, но… но кто же, кто эта полноватая, с ямочками на щеках женщина средних лет, сидящая в его ряду, но по другую сторону прохода? Увы, он не смог вспомнить, что сталкивался с ней, выходившей из обувного магазина, на Большом проспекте. Ну-у, не смог и не смог, нельзя же всех встречных запоминать. В то самое мгновение Загорская, напряжённо глядевшая на молодую красавицу с чёлкой, вспомнила наконец, что уже видела её раньше – тогда, когда та садилась в автобус в Ульянке, у аварийного парящего озера.

Благодушие, однако, не покидало Германтова. Ни о чём сколько-нибудь важном для него ему не хотелось думать: облака превратились в слежавшуюся глубоко внизу вату, за чистеньким овальным иллюминатором сияла солнечная голубизна, в салоне по-хозяйски обосновывались солнечные лучи, а он машинально листал иллюстрированный журнал. Издевательские заголовочки, тотальная ирония. И в этом контексте осмеяния вся и всех уморительно-серьёзная хроника: Путин запускал подводный газопровод, Бабкина вступала в «Единую Россию»; на предпоследней странице мелькнула и невзрачная колонка про венецианский аукцион, но Германтов только усмешливо головой мотнул, как если бы отогнал назойливо зажужжавшую муху.

Потом вспомнил о Ванде, но как вспомнил, так и забыл и, обогнав самолёт, перенёсся в Милан, в этот престранный город изысканности и скуки, который вряд ли можно любить: одинокий зубчатый замок, никуда не ведущие бульвары, уродливые, в лучшем случае безликие небоскрёбчики и тяжёлые шкафы новых зданий, варьирующиеся оттенки серости, какие-то невнятные бреши в городских пространствах, где напрочь теряются замечательнейшие церкви, да ещё, как укор прескучному окружению, нежданные проблески изумительных витрин, будто бы смакетировавших недостижимый уровень вкуса, а заодно и неудержимый рост ценников, царящих во взаимной дополнительности своей на каких-то других планетах… Однако во всей этой средовой аморфности выделяются непреложной характерностью два крупномасштабных уникума: Собор и Галерея; минут десять дремал под монотонный гул.

– «Фиш» или «чикен»?

– «Чикен», – автоматически улыбаясь, отвечал Германтов, привычно откидывал полочку-столик.

– И нам «чикен», и нам, – раздались весёлые голоса, – симпатичную молодёжную компанию он выделил ещё при посадке.

Безвкусный «чикен» в желе, два размороженных зелёных стручка, остекленелый ломтик «чиза», крохотная гофрированная ванночка с джемом и коржик к кофе… Ему налили в одноразовый пластмассовый бокальчик красненького и плохонького – судя по этикетке на бутылке – французского вина.

Не стоит придираться к воздушной кухне, продолжал улыбаться Германтов, дожёвывая бумажный завтрак, днём, в Милане, даже в вокзальном баре можно будет что-нибудь повкуснее и поострее съесть, пиццу пепперони хотя бы. Главное, что позади все волнения, мнительные страхи.

– Кофе холодный, – попеняла стюардессе, убиравшей подносы, женщина в болотном вельветовом жакетике и больших круглых очках в черепаховой оправе… Голос знакомый, удивился Германтов и тотчас же узнал в недовольной особе телеинтервьюершу, которая недавно одинаково бойко беседовала с астрофизиком об устройстве Вселенной, а потом – с «креативными» протестантами-революционерами и болваном Шиловым, озабоченным засильем еврейского капитала.

И она – в Милан? А что, почему бы не взять ей сенсационное интервью у одиозного Берлускони…

Все дороги, включая воздушные, оказывается, не в Рим ведут, и даже не в Венецию, на аукцион всех времён и народов, а в скучный, но – оказывается – чреватый сенсациями Милан?

Нет, даже ёрничать не хотелось…

Или всё же – все дороги ведут в Венецию?

Нет, нет, – он снова будто бы отогнал надоедливую муху, ему захотелось сладко потянуться…

– Сколько до прилёта осталось? – телеинтервьюерша нервно скомкала и бросила на поднос бумажную салфетку.

Куда, бог мой, куда она так спешит?

Смешно.

Германтов уже расслабленно следил за экранчиком электронной полётной карты: красная стрелочка медленно подползала к Кракову… Вскоре и внизу облака исчезли, в прозрачной голубизне, как бы на дне океана, возникли сказочно Альпы. Всё ближе были снежные, с кобальтовыми тенями, хребты и пики, а воздух был столь прозрачен, что даже можно было бы при желании рассмотреть и нитку-петлю шоссе. Вот уже и крохотные блёстки машин можно было бы различить, выделив в бликующем потоке синенькую машину, за рулём которой сидел Вольман, ранним утром покинувший Зальцбург, но Германтов зачарованно смотрел на сизую щетину хвойных склонов, а вот уже – «Боинг» плавно снижался – окутались нежно-зелёной дымкой буковые леса: весна.

Календарная ранняя весна, а тепло, как летом.

Ступив на трап, испытал абсолютное счастье; да, такое с ним случалось разве что в юности, когда из ленинградского ненастья прилетал в Крым или на Кавказ: жаркое солнце в лицо, ноздри щекочет пряная цветочная пыльца… Его и возбуждал, и умиротворял блеск стёкол, яркая раскраска самолётов, он даже зажмурился и жадно вдохнул разогретый и свежий воздух; от счастья запрыгало сердце – день без неотложных дел, точнее, вообще – без дел, ничто не должно было помешать ему и проветриться, и, когда захочет, сосредоточиться; а потом войдёт он в виллу Барбаро.

Он уже был в хорошо знакомом ему главном терминале аэропорта Мальпенса – вспоминал только: три или четыре раза он сюда прилетал? – белёсые бетонные стены, верхний свет; все запахи, как в огромном стерильном туалете, были изгнаны озонатором, удлинённые локоны вьющихся цветов свисали с выносного балкона, куда зазывала шикарная реклама бара CINZANO; но сначала надо было пройти контроль – в ряд выстроились пластмассовые кабинки таможенников.

Крупный аэропорт и, как все крупные аэропорты, будто бы обезличенный: столбы, этажерки-балконы, зенитные фонари, барьеры; даже лица попутчиков благополучно растворились в этом усреднённо-умеренном Вавилончике, и счастливый Германтов остался один, совсем один.

Счастье его, понял, было столь полным ещё и от этого ощущения собственной анонимности, затерянности в оживлённом пёстром столпотворении.

Невесомое счастье – за спиной отрастали крылья.

Судя по табло, почти одновременно прибыли рейсы из Петербурга, Торонто, Цюриха, однако длинная очередь, вопреки стереотипам итальянской сонливости, продвигалась быстро.

Таможенник в тёмно-зелёной, с золотыми кантами, форменной тужурке, лениво прикрыв ладонью зевок, шлёпнул штамп в паспорте, по резиновой ленте транспортёра подплыла сумка.

Он чуть задержался, пропуская вперёд развесёлую молодёжную компанию, затем – полноватую круглолицую женщину с чемоданом на колёсиках, свою ближнюю попутчицу – она сидела в самолёте в его ряду, но по другую сторону от прохода, – и они, когда она осторожно, чтобы не задеть его ног, протаскивала-катила свой чемодан, обменялись вежливыми улыбками.

Сейчас рассосётся пробочка у стеклянных дверей, сейчас он выйдет и свернёт налево, к стоянке такси, на железнодорожном вокзале оставит сумку и отправится по солнышку на прогулку. Ага – на табло прибытия загорелась новая строчка, – ещё и самолёт из Франкфурта приземлился. Чтобы не толкаться, Германтов снова замедлил шаг: ему-то куда спешить – к тысячекратно виденным Дуомо и Галерее?

Впрочем, необязательные мысли его, оценивающе перебирая попутные пустяки и задержавшись ненадолго на крыше собора, как если бы он уже на крышу взобрался, затем побродили с минуту ещё под стеклянными сводами Галереи, которая занимала большой городской квартал между соборной площадью и Ла Скала.

Но минуты воображаемой прогулки истекли, и уже немало забавляла его толчея у раздвижных прозрачных дверей под молочно светившейся вывеской с синей надписью exit: перед дверьми из толстого – пуленепробиваемого? – сияющего стекла собрались встречающие с разноразмерными листочками бумаги в руках. Кит Марусин, как мило – Кит Марусин, чёрным по белому было написано на листке, – летел вместе с этим Китом три часа, а не приметил, не знает даже, каков этот человеко-Кит, – не это ли он, с самым жирным затылком, в шумной русской компании плечистых мужчин? Встречали также mrs Adel Adamson… Кого ещё? Так, если мистер Джон Браун, среднестатистический стопроцентно беспримесный англосакс, прилетел скорей всего из Торонто, то космополитичный Марк Шварц мог отправиться в полёт и из Петербурга, и из Цюриха, и из Франкфурта; забавно, и из Торонто ведь вездесущий Марк Шварц тоже с тем же успехом мог прилететь, забавно! А-а-а, русская компания, возглавляемая Китом Марусиным, уже смешалась с встречавшими, такими же самоуверенно шумными и плечистыми, – лобызались, радостно дубасили друг друга по спинам. Вдруг среди бумажек-плакатиков с именами-фамилиями, поднятыми встречающими на вытянутых руках над головами, Германтов… Куда подевалось вмиг его счастливое легкомыслие? Он обмер от неожиданности, увидев две руки, державшие за уголки листок бумаги формата А4, на котором зелёным фломастером были выписаны всего две крупные буквы: ЮМ.

Всё – анодированные реечки подвесного потолка, двери, вывески, головы – поплыло перед глазами, только листок бумаги с двумя зёлёными буквами выделялся чёткостью, резкостью.

Как?

Не поверив глазам своим, перечитал: ЮМ.

Снова перечитал: ЮМ.

Что-то вызывающее было в этом врасплох застигшем амикошонстве: ЮМ?

ЮМом он и в прошлом-то бывал для немногих, совсем немногих, их всегда по пальцам нетрудно было пересчитать, теперь же он и при спокойном размышлении не смог бы сообразить, кто ещё в живых оставался на белом свете, для кого он… Но кто-то же в этой международной сутолоке у стеклянных дверей… Только что безмерно счастливый, он уже готов был провалиться сквозь землю или дать ходу… Однажды во сне он уже выпрыгивал в окно и убегал с утяжелённым черноморским камнем-окатышем чемоданом, но куда, куда же бежать сейчас, наяву? Не пытаться же вернуться на лётное поле, все выходы на которое охраняются бравыми автоматчиками в чёрном. Оставался ещё позорный вариант резкого смещения в толчее прилетевших вправо, чтобы затем незаметно юркнуть в крайнюю из дверей и тогда уже, свернув налево, побежать вдоль фасада терминала к стоянке такси, но кто, кто…

Убежать и не узнать – кто?

Он, загипнотизированный, обречённо приближался к двум рукам и листку бумаги с его инициалами… Толчея редела.

Как?!

Невообразимая тяжесть обречённости наваливалась на плечи и – одновременно – где-то рядом с ним, почувствовал, витала радость.

Вот так номер выкинула судьба, он был ошеломлён: поломаются планы? Планировал, расписывал по дням и часам, а теперь… Тысячи разнонаправленных соображений навылет пронзали голову. Стресс, коллапс, амок? Всё вместе. «Принять всё как есть», – оборвал панические мысли внутренний голос, и ошеломлённый Германтов, ощущая, как снуют по потной спине ледяные мурашки, благоразумно покорился нутряному приказу и элементарным приличиям, постарался изобразить улыбку, машинально прижался своей щекой к душистой щеке.

– ЮМ, вы совсем не изменились за двадцать лет, – золотые искорки вылетали из карих, с восточным разрезом, глаз, опушенных густыми чёрными, но не тронутыми тушью, ресницами, да ещё он уловил миг, равный микродоле секунды, когда ясные её глаза затуманились, а ладошка её в его руке слегка задрожала: ему ничего не оставалось, как ответить Вере комплиментом на комплимент.

Свернули налево, за стоянкой такси был открытый паркинг, где их поджидал вишнёвый Saab.

– Принимать всё как есть, – несколько раз, пока шли к машине, повторял приказ внутренний голос, и Германтов набрал в рот воды, а Вера рассказывала: она уже давно в Венеции, её муж – владелец уникальной фирмы, занятой в разных частях мира добычей и механической обработкой редких сортов мрамора, у неё два сына-школьника, Фабио и Алессандро, у них большой дом на Словенской набережной… Как певуче она сказала: riva degli Schiavoni, у Rio della Pieta…

– Там, по-моему, палаццо Навагеро, – вставил всё же слово, чтобы хоть как-то поучаствовать в разговоре, Германтов.

– Мы – напротив, на другом берегу узенького канальчика, между Navagero и церковью La Pieta и неподалёку от «Danieli», между станциями-причалами вапоретто: San Zaccaria и Arsenale, – покончив с координатами своего дома, Вера сообщила также, что руководит венецианским филиалом «Евротура», что, увидев его фамилию в списке клиентов… Кстати, она удивилась, что он выбрал второсортную гостиницу в кусте таких же скромняшек близ La Fenice и Accademia; Hilton, на Джудекке, конечно, заведомо подороже, но перед последним карнавалом отельеры так взвинтили цены, что и теперь, в коротенький несезон, даже самые скромные отельчики цены жульнически не опускают. Она, подумал Германтов, меня всерьёз скрягой считает или только подкалывает, как когда-то кольнула выигрышем консервированного горошка с колбасой? Так, о чём она? Когда форс-мажор с грозой и забастовкой заблокировал «Тревизо» и «Марко Поло», решила встретить его в Милане; кстати, она в курсе его европейских успехов и, разумеется, следит за ними не только по Интернету, покупает его книги, блестящие книги… – Я вами гордилась, – сказала, – никто, кроме вас, ЮМ, не смог бы написать о Джорджоне как о Хичкоке.

Он ощутил лёгкий укол.

Похвала с шипами?

Игра?

Махнула электронным ключом, и машина преданно пискнула.

Какая гамма протестующих чувств – от лёгкой раздражительности, до негодования, хотя и не выпускаемого наружу. Германтов не терпел, когда случайные обстоятельства ломали его намерения, но внутренний голос предлагал ему единственно достойную тактику поведения. Он нацепил маску вежливого выжидательно-молчаливого безразличия. Однако и необъяснимая радость уже охватывала его: Вере совсем не помешали прошедшие годы – те самые двадцать лет, и ответный комплимент его получился искренним; ей было уже хорошо за сорок, но она отлично выглядела, была со вкусом одета, её певучий итальянский волнующе дополнялся лёгким восточным шармом; японские глаза были такими горячими… Волна тепла поднималась в нём, вот и электрический разряд брызнул при невольном касании, и Германтов – бес в ребро? – даже подумал, когда усаживались в машине, что у него не всё кончено.

К тому же промельк отражения в кабинном зеркальце зафиксировал вспышечку синих огоньков в глазах.

Дверца с мягким щелчком захлопнулась, и тут же состояние его переменилось – он почувствовал себя в западне.

Но Вера опустила стекло. К тому же Saab шведских социалистов внутри оказался куда просторнее и удобнее, чем можно было предположить, – Германтов нащупал ремень, пристегнулся.

– Спинка сиденья слегка откидывается, – Вера тронула крохотный рычажок, – и автоматически принимает, как слепок, форму вашей спины, – усмехнулась: – Вы не боитесь расслабляющего комфорта, ЮМ?

Плавно тронулись.

Она так тщательно готовилась к этой поездке в Милан, к встрече… Знакомая причёска, пряди блестящих тёмных волос, тщательно уложенные за уши; неброская, но идеально наложенная косметика, коралловая нитка на шее; на ней был дорожный брючный костюм бледного хаки, который замечательно гармонировал по цвету с сочно-горчичной кожей сидений: в кабине изумительно пахло дорогой кожей и дорогими духами, – Это была игра? Вера, такая красивая и такая богатая, была в более выгодном положении, чем он, профессор, когда-то её отвергнувший? Он написал много книг, но она-то родила двоих сыновей: Фабио и Алессандро, звучит! И она, как бы проделав обратный путь Будды – из скудного ленинградского коммунального быта «маленькой Веры» к венецианским роскошествам, – проживала теперь в большом своём доме, возможно, что и во дворце, да ещё на дорогущей Словенской набережной. Это была наглядная и беспроигрышная, по её мнению, игра символами престижа? Долгая заочная игра стала очной: Вера что-то себе и ему упрямо доказывала? Как, она отправила ему письмо с пылким признанием, а он… Всё было бы иначе в жизни его, если бы он отозвался, не оттолкнул трусливым молчанием, но тогда, наверное, и не было бы всех тех книг, что выносил и написал он за двадцать лет. Вера же была столь упрямой и нетерпеливой, что поспешила в Милан, чтобы… Да, поспешила, чтобы поскорее, прежде всего самой неотразимостью своей, доказать ему, что он когда-то, отвергнув её, ошибся? А если он, не ровен час, теперь пожалеет, если в нём воскреснет упущенная любовь – доказать ему, что эту ошибку уже нельзя исправить.

Она что – действовала по хрестоматийной литературной канве, известной каждому школьнику?

И ему, стало быть, навязывалась тоже хрестоматийная роль?

И он обречён её, роль эту, исполнять?

Тем временем они помчались навстречу солнцу, и Вера опустила коричневатый козырёк-фильтр: бархатное шоссе, по обе стороны от шоссе – мелькания светлоствольного леса, опушённого юной листвой.

– Помните, мы когда-то обсуждали с вами картину Висконти и сетовали на невозможность для нас увидеть Венецию?

– Помню.

– Получилось, что вы были правы тогда.

– В том смысле, что КПСС действительно отдала концы?

– Да, Кощей, стороживший ключ от амбарного замка на границах, оказался, на нашу удачу, смертным.

– И все – в массовом порядке – устремились в Венецию.

– Бесстрашно устремились, хотя картина Висконти лишь подтвердила статус Венеции как самого прекрасного на свете места для смерти.

– Некоторые из бесстрашных, – решился на ответный укол, – даже мечту осуществили, перебрались в Венецию на постоянное место жительства.

На укол не отреагировала?

– Образы Венеции – ускользающие такие, зыбкие, даже тогда ускользающие и зыбкие, когда Ашенбах плывёт по Большому каналу – меж конкретными узнаваемыми дворцами…

– Он плывёт по реке Красоты, не подозревая, что плывёт к собственной смерти, – Большой канал для Ашенбаха – при взгляде с вапоретто – это и визуальный реквием по культуре, и одновременно, – словно прекрасное посмертное видение, он словно плывёт сквозь свой Небесный Иерусалим.

– А помните, в Ленинграде был киновед, видный такой, седой?

– Шумский, он умер позавчера.

Помолчала, тонкие пальцы, лежавшие на руле, еле заметно вздрагивали.

– Венецию за много лет узнали вы как свои пять пальцев, сполна прочувствовали – я ведь была на вашей лекции о «Венецианском инварианте», незаметно в заднем ряду сидела, прячась за головами. А для чего же вам теперь понадобилось ехать в Мазер? Вздумали распотрошить Палладио и Веронезе?

Ответный укол?

– Когда читали про Джорджоне, вы гордились мною как потрошителем?

– У вас много завидных качеств, не цепляйтесь к словам, лучше поделитесь новым замыслом.

– Это было бы преждевременным.

– Вы стали суеверны, ЮМ?

– Очень: старость – не радость.

– Зачем вам ещё и это кокетство?

– Чтобы уводить в сторону разговор.

– ЮМ, а как вы поняли, что наступила старость?

– Перспективы заместились ретроспективами.

– Браво! Вы и на старости лет, – рассмеялась, – прекрасно владеете собой, ЮМ. К тому же едва увели в сторону разговор, как мы уже в Милане, и почти в центре! С этого паркинга нам удобно будет потом выезжать на трассу. Оставите сумку?

– Нет, я привык, что сумка слегка оттягивает плечо.

– Вы рискуете, Милан кишит ворьём. Сумку могут сорвать и скрыться, такое даже в Венеции, где ошиваются гастролёры с Балкан, теперь случается сплошь и рядом.

– Буду осторожен…

– К собору?

– К собору.

– Вам нравится Милан?

Он повторил для неё свои самолётные размышления о Милане.

– А что для вас этот собор?

– Исполинская игрушка… для глаз.

Вера лёгким движением потянулась к приборной доске, нажав одну из кнопочек на ней, открыла встроенную шкатулочку и, как чародейка, достала большие дымчатые очки, надела – как? Германтов обомлел.

– Как, мне идут?

– Сюрприз за сюрпризом!

– Я постаралась.

«Первый раунд игры за ней, – подумал Германтов, пытаясь взять себя в руки. – И зачем же вы носились за мной по свету? Чего ради такие старания и расходы?»

– Мне было интересно следить за тем, как от книги к книге вы менялись за эти двадцать лет, внешне оставаясь самим собой. Я хотела понять, чего ради вы когда-то сделали такой, не в мою пользу, выбор. И я скучала… – она многозначительно умолкла и как бы потупилась, но в глазах её, спрятанных за выпуклыми затемнёнными стёклами, Германтов не смог увидеть скорби.

– Я ездила за вами и вашими успехами по европейским странам и удивлялась: фантастический рост.

– Итак, внешне мы, победив двадцатилетие, сохранились, а внутренне вы теперь, спустя двадцать лет, вижу, тоже – другая.

– Вас меняли книги, меня – дети.

Пискнул, отозвавшись на взмах электронного ключа, Saab.

– Дальше – на трамвае или пешком.

Германтов не привык отдавать инициативу, но вот же отдал и не понимал теперь как сможет её вернуть, – Вера виртуозно вела игру, зная свои цели, а Германтов был вынужден ответные ходы делать вслепую. «Какую, какую игру вела она, взвешивая на чашах весов несравнимые по сути жизненные достижения его и её?» – тупо спрашивал себя Германтов. А внутренний голос тупо отвечал: прими всё, как есть.

– Вы запланировали отправиться в Мазер на одиннадцатичасовом поезде… Но если захотите, в Мазер можно будет поехать на машине. Не волнуйтесь, я не стану досаждать болтовнёй и отвлекать глупыми вопросами, я не покушаюсь на ваше творческое одиночество, я даже не зайду вместе с вами в виллу Барбаро, чтобы преждевременно не прочесть ваши мысли.

Уколола?

Но – принять всё, как есть?

– Умеете читать мысли?

– Учусь.

На фоне зубчатого замка Сфорца подкатил жёлтый трамвайчик с выдвижной чугунной ступенькой. Продольные деревянные лакированные скамьи – как в старых, времён германтовского детства, ленинградских трамваях.

– Ваш миланский ритуал – поклониться Собору и Галерее?

Кивнул.

Да: блестящие витрины, достойные столицы моды, и – мрачноватые скучные дома, дешёвенький претенциозный модерн.

А вот уже и их остановка.

Выдвинулась ступенька, подал Вере руку.

Вдали игрушечные пики собора, проткнув голубоватый туман, вонзались в небо – дымка, как в Шартре когда-то, когда туда прибыла Анюта? Германтов рассмеялся.

– Мне даже недавно Миланский собор приснился, правда, не один, а в сюрреалистическом симбиозе с Шартрским собором.

– Вам часто снятся страшные сны?

– В последнее время – довольно часто.

– Что для вас сны?

Опять рассмеялся:

– Зашифрованные руководства к действиям.

– Сны помогают книгам?

– Наверное, и помогают, и мешают – это тёмная материя.

– Сны бывают так откровенны; их, как вы сказали, зашифрованные руководства эти, надо только уметь читать.

– Научились за двадцать лет?

В тёмных глазах её полыхнул золотой огонь. Многозначительно промолчала, давая понять, что научилась.

Вот и лепная палевая громадина за вуалью утреннего тумана… Туман оседал, а большая игрушка делалась ещё больше; эта громадина с пиками, одетая по прихоти Бонапарта в мраморные банальности, очень походила на свою песочную копию на бельгийском пляже.

Шли через площадь, заполненную лоточниками, торговавшими всякой всячиной, тут же жарились каштаны в жаровнях, бесились дети, прогуливались какие-то приодетые по-субботнему старички и старушки, а Собор уже наваливался всей мощью мраморных складок и заострений.