Текст книги "Германтов и унижение Палладио"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 93 (всего у книги 97 страниц)

Выпить, выпить, его уже донимала жажда.

Щелчок выстрела, преступник – в который раз, репетируя? – падал на плиты, полицейский засовывал пистолет в кобуру.

Зеваки аплодировали.

Между тем к входной двери «Даниели» подходил склонный к полноте моложавый человек с редеющими рыжеватыми волосами.

С машинальной вежливостью Германтов пропустил его вперёд.

Случай?

Конечно, случай.

Роскошный, затопленный светом вестибюль.

Узорный мрамор полов.

Ведуты на стенах.

Два Больших канала, как водится – у Риальто, и у делла-Салуте, – симметрично, напротив друг друга.

Старинная, красного дерева конторка портье, чья восковая лысина поблескивает за открытым компьютером, узкая ваза синего хрусталя, из которой вырастает жёлтая хризантема.

В баре был прохладный волнующий полумрак, горели ярко лишь крупные бра за стойкой, за спиной бармена, затянутого в кремовый смокинг, – симметрично, слева и справа от бармена, да хитро подсвечены были изнутри гранёно-выпуклые красно-синие стёкла на дверцах двух навесных шкафчиков из экзотического чёрного дерева, меж которыми поблескивало продолговатое зеркало неопределённого возраста; под зеркалом бледно дымилась мраморная столешница с бутылками…

Всё – особенное, не без претензии на сугубо местный аристократизм, и всё – как в тысячах других питейных заведений.

Да, если не лень присматриваться, то можно ещё заметить и тускловатые зрачки на портативных, зависших в углах камерах видеонаблюдения.

Рыжеватый холёный полноватый мужчина в тёмно-синем клубном пиджаке и Германтов с сумкою на плече подошли почти одновременно к стойке. За ними – Германтов увидел их в зеркале – вошли в бар также трое черноволосых горбоносых мужчин, они бесшумно уселись в дальнем углу, за круглым столиком.

Пока – не китаец, удовлетворённо отметил Германтов, оценивающе глянув на стройного высокого бармена с прилизанными волосами, синевато-впалыми, гладко выбритыми щеками и наглыми смолистыми глазками; скользнул по внушительному переливчатому ряду бутылок: вина, коньяки, разнокалиберные пузырьки с граппой.

«О, ведь когда-то именно в этом баре был я крупно обсчитан, – вспомнил с улыбкой Германтов, – но не этот смиренный наглец в кремовом смокинге с бабочкой под кадыком обсчитывал, не этот».

Бармен с угодливой заинтересованностью склонил маленькую головку, изготовился принимать заказы.

– Двойной виски, – сказал по-английски рыжеватый мужчина в отлично сидевшем на нём клубном пиджаке и небрежно кивнул, когда официант потянулся к самой дорогой шотландской бутылке.

– Двойной коньяк, фин-шампань, – сказал по-французски, когда настал его чёрёд, Германтов и покачал головой, когда на закуску ему были предложены какие-то крохотные цветистые тарталетки.

«Типичный француз», – подумал рыжеватый мужчина.

«Типичный англичанин», – синхронно подумал Германтов.

Германтов с удовольствием сделал большой глоток и сразу ещё отпил, подержал во рту коньяк… На запястье «англичанина», у металлического браслета часов, горели рыжеватые волоски; «англичанин» лениво подумывал о завтрашнем аукционе, о тексте, вполне серьёзном, как оказалось, хотя подписанном дурацким псевдонимом. О, он не сомневался, что удастся сбить цену рукописи, о, после аукциона он позволит себе расслабиться, возможно, завтра отобедает со своей милой знакомой из венецианской турфирмы, однако сейчас он сразу поплывёт в гостиницу; гулять ему уже не хотелось – он сейчас как раз вспомнил об угрозах Кучумова.

А Германтов медленно пил коньяк и смотрел в зеркало: кто эти горбоносые чернявые люди – боснийские контрабандисты, грузинские или армянские воры в законе? И ещё в баре была группа одинаковых китайцев, попивавших кофе, были две быстроглазые блондинки-соблазнительницы с анилиново яркими коктейлями в высоких бокалах… И тут в дверь бара, как если бы кого-то искали, заглянули двое в чёрных плащах и белых масках с клювами.

«Те самые?» – дёрнулся Германтов и резко обернулся: нет, дверь бара была плотно прикрыта; одна из девиц подносила бокал с соломинкой к красным губам.

Сделал глоток, поминая Катю…

Нервы внезапно натягивались, чувства обострялись, но и какая-то радостная умиротворённость ожидания чего-то важного, наверное, самого важного в его жизни, вместе с отличным, нежно обжигавшим изнутри коньяком растекались по его телу. Он думал о спасшемся Игоре, освобождённом от страшного своего шлема и доспехов и лежавшем сейчас в Беер-Шеве, в палате госпиталя, думал о Кате, которой так долго – посчитал годы – уже не было на свете; вспоминал, как праздновались её дни рождения, как… Сделал большой глоток. «Столько всего в последние дни нахлынуло, да-а, много-много лет шёл навстречу потерям, много было прожито, и многое из прожитого-пережитого опять как бы повторялось, ускоренно прогонялось, как на решающей репетиции, перед мысленным взором, – элегически думал Германтов, – моё сознание уже будто бы соткано из одних лейтмотивов. Да-а, смотрю вроде бы безразлично по сторонам или, пуще того, под ноги, и – никаких возвышенных дум, а откуда ни возьмись – лейтмотивы».

«Англичанин» поставил опустевший пузатый бокал на стойку – ему уже наливалась вторая порция.

И Германтов попросил добавки.

«Англичанин» первым расплачивался; вынимая кредитную карточку из бумажника, он чуть качнулся и еле заметно задел Германтова рукавом и едва ощутимо – локтем, так что не пришлось даже говорить pardon, а Германтов в это время слегка замешкался: копался в сумке, где был кошелёк с деньгами, копался, вспоминая, что у него только крупные купюры… Вполне безобидная, но чуть неловкая получилась сценка – могло ли показаться по причине этой секундной, но как бы неестественно замедленной неловкости, что рыжеватый «англичанин» что-то Германтову успел передать, как, бывает, передают что-то тайное в полутёмных барах один другому засекреченные агенты?

И могло ли со стороны показаться, что что-то, что «англичанин» вроде бы передал Германтову, тот торопливо запихал в сумку?

Случай, всего-то – случай?

Случай, не случай, могло ли, не могло показаться, но двое из трёх боснийцев – или албанцев? Или кавказцев? – после этой подозрительной сценки многозначительно переглянулись – вот он, моментик истины, вот! С этого мига их уже интересовал не только «англичанин», но и «француз» со своею сумкой, сумка, пожалуй, их заинтересовала даже больше, чем сам «француз». Двое из трёх «боснийцев» бесшумно встали и покинули бар. Германтов, получая сдачу, их отсутствию ни в зеркале, ни за реальным столиком уже не придал значения; он и «англичанин» вышли из «Даниели» одновременно, Германтов свернул направо, к Сан-Марко, к Пьяццетте, а «англичанин» пересёк набережную, направляясь к San Zaccaria, к причалу.

«Почему иду туда, сворачиваю сюда?» – счастливо спрашивал себя Германтов, не способный уже объяснить себе ни одного своего поступка. Какая-то сила вела его, и он доверился обезличенному поводырю.

Всё окрест было уже не в фокусе, расплывалось, дрожало-плыло.

Мало что опьянел от заката, так ещё и выпил.

Смешно: какое уж тут чувство реальности.

Так славно подействовал на Германтова коньяк, так славно! Голова приятно кружилась, совсем легко и чуть-чуть кружилась, а выдержанное в дубовых бочках тепло всё ещё разливалось по телу, и, миновав угол Палаццо Дожей, он, не упуская из сектора бокового зрения стекловидную лагуну с потемневшим-уснувшим Сан-Джорджо-Маджоре и оскальзываясь на зашлифованных подошвами плитах, по инерции ещё сделал несколько шагов вдоль набережной, но машинально свернул направо, на Пьяццетту, и в радостно-тихом своём возбуждении-воодушевлении, в бездумных ожиданиях чего-то вымечтанного, хотя неясного, в ожиданиях, которые внушало ему что-то и помимо алкогольного разогрева, опять-таки машинально прошёл он между двумя колоннами-символами – колоннами двух святых, Марка, с крылатым львом, и Теодора, с пронзаемым копьём крокодилом, – хотя с детства знал Германтов со слов Сони, что такой вот проход между этими историческими колоннами издавна считался плохой приметой.

Как бы то ни было, ещё через несколько шагов он захотел выпить кофе. Слева, за колоннами библиотеки Сансовино, под белёсыми морщинистыми маркизами, похожими на увядшие перевёрнутые вниз головами тюльпаны, поблескивали ювелирные витрины, там же было кафе, белые его столики выплеснулись на мраморы, играл оркестр… Тёплая волна воздуха окатила музыкой, соблазнительными запахами кофе, жареного миндаля и корицы, ванили, но Германтов зашагал, как на автопилоте, дальше и снова взял слегка вправо, свернув к Пьяцце, к прогалу между собором и кампанилой.

Бывали ли вы когда-нибудь тёплым вечером на Пьяцце, залитой розовым светом фонарей-канделябров? Если бывали, то припомните, конечно, спазм волшебной истомы и – одновременно – подъём всех чувств, который вы не могли не испытать, очутившись в этом нереальном пространстве, в пёстрой, когда-то раз и навсегда заведённой человеческой круговерти…

А ведь действительно на вечерней Пьяцце было очень оживлённо, хотя карнавал закончился, а туристский сезон пока что не стартовал. Закат угас, но включились розовые фонари, и лица порозовели, словно одномоментно у всех гуляк подскочила температура; публика наслаждалась ласковым тёплым мартовским вечером, плавно перетекавшим в ночь.

Не чудеса ли?

В хмельной радости Германтов спешил окунуться в эту залитую розовыми огнями праздность…

Между тем Германтов, спонтанно испытывая всю ту гамму чувств, что полагалось бы всем нам испытывать, окажись мы в этом помеченном Богом месте, ещё и подумал: удивительная, комплексная какая-то театральность пространства, обстроенного универсальными – на все времена, на все постановки – декорациями. Здесь тебе и сцена, и зрительный зал, и фойе, к тому же театральные пространства были совмещены с активированной киноплощадкой: в розовом мареве слепяще горели два белых софита, стрекотала камера. Да ещё на естественной сцене, которая поглотила всю удлинённую трапециевидную площадь, была искусственная сцена поменьше, словно дожившая до наших дней со времён Гольдони: грубовато сколоченный деревянный помост под стареньким присобранным, с фестонами, красно-коричневым бархатным занавесом – за занавесом на два голоса пробно распевались куплеты – и обвислыми полотняными кулисами. Да ещё в фойе под небесным сводом, так же как зрительный зал и сцена чудесным образом занимавшим всю площадь, были два конкурировавших между собой кафе с белыми столиками, белыми ажурными креслицами и со своими оркестриками: Florian – сразу за кампанилой и Quadri в дальнем, по диагонали, углу. Ну а зрители были повсюду, даже под аркадами площади. Мало того, зрители беспечно смешивались с актёрами, до начала представления весело высыпавшими в фойе: несколько лиц среди юных актёров показались знакомыми. Ба, – вспомнил, – они ж летели со мной в Милан в одном самолёте! Порхала стайка миленьких Коломбин с густыми румянами на щёчках, их авансировали улыбками разрисованные в клеточку Арлекины; путались также в балахонах одинокие Пьеро с меловыми лицами, какой-то Гулливер расхаживал на ходулях, важно прохаживались у его ног карлики в большущих беретах… А сколько было ряженых, которые словно забрели сюда с карнавала, да так и остались.

Мавры били в колокол на часовой башне – один удар, второй, третий…

Скоро начало представления?

Удары в колокол вместо третьего звонка?

Германтов считал гулкие удары, но сбился со счёта; он обошёл сценический помост с занавесом и кулисами и, держась подальше от Гулливера на ходулях, направился к углу площади, к столикам Quadri…

– А кого там у Floriani, под аркадой, снимают? – его обгоняла разговорчивая русскоязычная пара, знакомая ему по книжному магазинчику, по их уничижительным репликам касательно его не прочитанной ими книги.

– Там Бродский и Рейн, по-моему, попивают кофе.

– Уже лет двадцать как попивают, – рассмеялась женщина, тряхнув головой так, что длинные волосы разлетелись, – никак им не наговориться?

– Больше, чем двадцать, – поправил мужчина, – и никогда уже им не наговориться, никогда.

– Почему?

– Их не отпускают и уже не отпустят вечные темы.

– Ты вчера проходил мимо них…

– Да, вчера Бродский назвал греческие мифы античным сюрреализмом.

– Метко!

– И – не редко! Наш последний нобелевец неиссякаем.

Странный диалог, с запозданием удивился Германтов, ведь беседу Бродского и Рейна отсняли давным-давно и показали по телевизору.

Германтов обернулся – там, под одной из арок, действительно сидели за столиком Бродский и Рейн; освещённые софитом, они отлично выделялись на фоне тёмного арочного провала. А за головами зевак, свидетелей вечной телесъёмки, Германтов не мог не заметить сутулую спину и удлинённый затылок Даньки Головчинера.

– А здесь что снимают, кино? – спросила растрёпанная женщина.

– Заключительную серию «Преступления в Венеции».

– Заключительную? – опять рассмеялась женщина. – Свежо предание. Я-то была уверена, что они никогда не кончат.

Германтов чуть не налетел на карлика, на руке его сидел попугай.

Германтову показалось, что этого карлика с попугаем он уже где-то видел; и в этот же момент попугай взлетел.

– Правда, что в последней серии снимется… ну как его? Тот, который в Голливуде человека-паука сыграл?

– Говорят, клюнул на бешеный гонорар, – пара прошла к столику, а Германтов, интуитивно выбирая меж свободными столиками тот, который мог бы его устроить, дивился свойствам розовой подсветки, излучаемой фонарями. Такая плотная, словно бы сгустившая воздух, словно равномерно заполнившая законсервированными молекулами заката всю площадь, как трапециевидный сосуд, подсветка эта – сплошную упругость её он не без радостных усилий преодолевал – ещё и нежно накладывалась на испещрённые бессчётными арочками стены Прокураций, слегка темневшие кверху, к звёздной черноте неба, хотя и графично выделяясь на его фоне розовыми зубчиками надкарнизных деталей. На лицевом же фасаде собора розовая подсветка и вовсе воспринималась как раз и навсегда подкрасивший мозаичную, лепную и резную узорчатость и даже пропитавший все эти муар-камни закатный отсвет.

– В Венеции всё, – забавно повертела растрёпанной головой, – немного бутафорское, правда?

– Правда, но хорошо, что – немного.

Вечный закатный отсвет на вечном празднике?

Прощальный отсвет – знак светоцветовой пограничности как венецианского постоянства?

Германтова окутывала текучая розовая среда, он ощущал её розовые касания лбом, щеками, на губах его оставался привкус сладковатого морса – он преодолевал эту эфемерную упругую среду, плыл сквозь розовый, прикидывающийся материальным, свет. Он уже выбрал столик – чуть в стороне от тихонько пиликавшего оркестра; были и ещё свободные столики, но почему-то он выбрал этот…

И почему-то бритоголовый мужчина и длинноволосая растрёпанная женщина, те, что были, судя по их отрывочным репликам, не чужды искусству и чей странноватый диалог, пересекая площадь, он невольно подслушал, решили поменять столик, пересели поближе к Германтову.

И – не совпадение ли? Не переместила ли судьба или, если угодно, порученец её, аноним случай – вслед за перемещением сюда самого Германтова – драматичную игру совпадениями со Словенской набережной сюда же, на Пьяццу? В трёх столиках от столика, непроизвольно выбранного Германтовым, сидела Ванда, задумчиво вглядывалась в экранчик изящного айфончика, ей как раз подносили кофе и блюдечко земляники со взбитыми сливками. Однако сидела Ванда к Германтову спиной, не удивительно поэтому, что он на неё не обратил внимания.

И конечно, не обратил он внимания на двух горбоносых боснийцев – албанцев? Кавказцев? – которые уселись по-соседству с Вандой, за столиком под большим зонтом, делавшим их почти невидимыми.

Мало этого: ещё и Бызова приближалась, и, шагов на десять поотстав от неё, не замечая её, – Загорская… Да, всех в этот час Пьяцца манила, а едва ли не все кофеманы смещались к Quadri, так как близ вековечного конкурента Quadri, у входа во Florian, была суета сует телесъёмки – почти вплотную к столику, за которым оживлённо беседовали, забыв о чашечках кофе, Бродский и Рейн, стояла включённая камера, толпились зеваки, но – сколько можно? Даже Данька Головчинер, глаз не сводивший со своего кумира, хотя Головчинер – и в телевизоре, и в сети – многократно просматривал-прослушивал эту высокую беседу под исторической аркой. Но даже Данька готов был уже отвести преданный взгляд свой от витийствующего поэта… Короче, Даньке тоже захотелось кофе.

Очередной акт комедии положений и – комедии ошибок?

Да-да, и заодно – трагикомедии ошибок?

Ведь если бы Данька чуть-чуть хотя бы поменял направление, а Ванда бы обернулась, весь ход событий бы изменился…

Да, подтверждаем – весь ход событий бы изменился…

Ну а Германтов тем временем усаживался за столик; он, правда поморщился, услышав родную речь – неподалёку шумела русская компания, но…

Но была и – тоже неподалёку – компания с прекрасно, со вкусом одетыми и ухоженными жемчужно-бледными женщинами, явными венецианками. Они здесь, в кафе, судя по всему, принимали иноземных гостей. Ниспадали голубые и бирюзовые ткани, расшитые серебристые шали; доносился тонкий аромат духов.

Очень мило допела неаполитанскую песенку молодая певица, скрипки оркестра запиликали что-то плаксиво-цыганское.

Удачная позиция: он и фасад Прокураций видел, и кокошники и стрелы собора, мерцавшего в розовом свечении, и людской круговорот на паркете площади, и даже – с угла – помост со стареньким бархатным занавесом.

– Они, – донёсся голос растрёпанной женщины, – не только из популярных площадных комедий дель арте что-то сыграют, покажут ещё и сценки из «Гамлета».

– Кто они?

– Питерские студенты, из Театральной академии.

– Откуда ты знаешь?

– Афишу видела.

– «Гамлета» тоже представят как площадную комедию?

– Почему нет? В балагане всё возможно.

– Завтра они же сенсационное продолжение «Чайки» выдадут.

– В чём сенсация?

– Треплев раздумает стреляться, а Тригорин утонет в озере при ловле рыбы…

– Утонувший Тригорин – это находка, а вот незастрелившийся Треплев – совсем уж грустное будет зрелище.

– В балагане же всё возможно.

Ну да… Прохаживался Гулливер в парике с седыми буклями, в тёмно-зелёном кафтане, на ходулях, в одной руке он держал на палочке афишку представления, а в другой – крохотную чашечку кофе, к которой картинно прикладывался губами.

Ходячая реклама и спектакля, и Quadri?

И как не спотыкался? В ходулях потешно путались карлики.

Звучала музыка.

– Вот и атмосфера, густая-густая, хоть ножом режь, – сказал себе Германтов и снял с плеча сумку.

В этот момент Вольман подлетал на глиссере по отблескивавшей сталью воде к гостиничному причалу у коробчатой махины «Хилтона-Киприани».

Благодушие, внушённое отменным виски, испарялось, засосала в груди тревога: опять он ругал себя за то, что неосторожно связался с рутинным аукционом, опять думал об угрозах Кучумова.

– Да, вот и атмосфера, – повторил Германтов и удовлетворённо потянул носом: и тут пахнет кофе, ванилью, жареным миндалём.

Да ещё – тихая мелодичная музыка, профили утончённых венецианок, еле уловимый аромат духов.

Уют и покой.

Хорошо!

– Здесь, говорят, в последнее время вместо моцартов с гайднами и венских вальсов русско-советские песни наяривают.

– Почему нет? Русские идут, растёт спрос.

Взяв за кружевную спинку, пододвинул невесомое пластмассовое креслице, сел. Официант в белом поднёс карту, а Германтов, не заглядывая в меню, попросил сразу принести минеральную воду, кофе и миндаль. Радостно – вот и атмосфера, вот и атмосфера! – вытащил ноутбук из плоского накладного кармана сумки… Хлопок: лопнуло стекло софита, посыпались осколки, но оркестр играл, и Германтов с какой-то безучастностью улыбнулся – всё вокруг принадлежало ему, и спонтанный спектакль в многолюдном этом зале под открытым небом ставился для него одного, ну а стёкла в его зрелищном владении, пусть и разбиваясь, могли разбиваться лишь к счастью.

Открыл ноутбук, однако же… Сразу завис?

Перезагрузил.

И заметил вдруг невысокую, с лёгкой походкой, фигурку в длинном чёрном, с кружевной пелериной плаще и маске, пересекавшую площадь. Германтову внезапно вспомнился длиннополый чёрный плащ, свисавший с бронзового крючка на вешалке в сиявшем заморскими мраморами вестибюле дворца Беретти; неужели? Ох, в это самое время у Веры ещё длился сердечный приступ, пока лекарство не помогало, удавалось лишь снять острую боль. Оксана порывалась вызвать врача и скоро, скоро уже, через час всего, вызовет… Ох, Вера, Вера, до чего же худо было ей после ухода Германтова, мрачные предчувствия мучили…

– Правда, что смерть во время карнавала считалась в Венеции почётной и желанной? – спросила женщина с растрёпанными волосами.

– Вроде бы так, но мы с тобой опоздали на карнавал, уже рожки и ножки от карнавала остались, нам это уже не дано проверить, – ответил бритоголовый мужчина и отхлебнул просекко.

– И мне подлей.

Отпила.

– Разве карнавал не продолжался в прежние времена еще с полгода после формального завершения?

– Но главная стадия вакханалии длилась всего неделю. Потом каждый, кто хотел, продолжал гульбу на свой страх и риск.

– Как сейчас, когда пьяненькие ряженые бродят всё ещё среди тех, кто протрезвел и переоделся в цивильные платья?

– Примерно.

Он ждал, то напряжённо, то расслабленно ждал озарений, наитий и прочих даров неба, в результате – глупейшие открытия и глупейшие их опровержения, но в болезненной канители споров с самим собой замысел рос и дорос до философских высот, где уже на метафизическом уровне встречались Сущее и Кажущееся. При этом замысел расширялся: разбухли файлы, и что теперь? В тематические файлы-разделы сейчас заглядывать он не будет, если и заглянет в какой-нибудь из файлов, то разве что в файл «соображения», в этот возбуждающий хаос частностей. Но сейчас, накануне встречи с натурой, он оживит в памяти фрески, перетекающие одна в другую, образующие пространственную картину, в которой сочетаются-сталкиваются, взаимно деформируясь, реальные проекции-измерения архитектуры и иллюзорные проекции изображений. Попристальней всмотрится в росписи Зала Олимпа и Крестового зала, а уж завтра… Пискнет Saab, и они приедут к одиннадцати часам, когда солнце будет уже высоко, а бестолково шумные, охающие-ахающие экскурсанты не успеют ещё понаехать. Он войдёт в виллу один, Вера, как и обещала, деликатно оставит его наедине с запечатлённым, как бы разъевшим красками камни, однако всё ещё длящимся конфликтом Палладио и Веронезе, а сама погуляет в саду.

– Посмотри, есть в меню земляника?

– Есть.

– Лесная?

– Лесная.

– Возьми, со сметаной.

– Со сметаной нет, только со взбитыми сливками.

– Но я хочу со сметаной.

– Нет сметаны.

– Хочу со сметаной!

– Я не волшебник, возьми землянику с сахаром.

– Думаешь, кислая?

– Не исключено.

– Ладно, с сахаром, и ещё мороженое.

– Какое?

– Лимонное… Нет, ореховое.

Компьютер перезагрузился.

И решительно вдохнув розовый воздух, Германтов увидел, что ему пришло письмо.

От Ванды!

Юра! – писала Ванда, – Как жаль, что тебя здесь нет! Я в кафе на Сан-Марко, сейчас изумительный тёплый вечер, и я опять тебя вспоминаю, и вспоминаю вечерний Рим, веранду на Пинчо, как жаль, что…

А он вспомнил свербяще тревожный звук, мельтешение миллионов точечек на розовевшем фоне, вспомнил обеспокоенную стаю скворцов над вечерним Римом и только потом подумал: она в кафе на Сан-Марко? Где-то, возможно, рядом… Он тут же отогнал эту мысль.

Официант поставил на столик чашку кофе, минеральную воду, тарелочку с жареным миндалём, положил рядом две бумажные салфетки.

Но Германтов не замечал ни принесённого ему заказа, ни…

Где он – неужели, как и Ванда, он действительно в кафе на Сан-Марко? Всё, такое знакомое, плыло в розовом свете, дрожало.

И отдаться хотелось этой убаюкивающей световой вибрации.

Вздохнул… Но дело прежде и превыше всего. Вскоре он пройдёт, непременно пройдёт сквозь живописную иллюзию, натыкаясь на реальные углы и простенки, а пока на экране ноутбука вспыхнула плафонная роспись в зале Олимпа. Купол, возникший на полуциркульном своде, – восьмиугольные небеса, в зените боги олицетворения планет, по углам – боги стихий; телесно-нежный колорит, все оттенки охры, оранжеватые и красноватые, коричневатые пятна драпировок, и – точно драгоценности в футлярчиках, на чёрном бархате – аллегорические фигурки, как бы выточенные из слоновой кости, а в угловых ячейках… а в люнетах… Перевёл взгляд на написанный на своде балкон, с хозяйкой виллы и служанкой, с попугаем, который прогуливался по балюстраде.

Тот самый попугай?

Увеличил, приблизил – видел каждое пёрышко; радующая окраска болтливой птички окончательно его успокоила, подумал, что всё хорошо, никакие планы не поломались, никто и ничто его не сбили с толка.

Взгляд Германтова тонул в тёплом золотистом колорите фрески, обволакивающей архитектуру, понуждающей о ней, об архитектуре как объёмно-пространственной непреложности, поскорей забыть и покориться пьянящим радостям мазков и затёков, многократно виденых, но – неизменно притягательных… Его окутывало цветоносное марево, и он думал: а что, собственно, сделал Веронезе дурного – посмотрел на архитектуру Палладио сквозь радужный фильтр? Изображения между тем оживали, снова яблоки, апельсины выпадали из расписанных стен и катались по полу, гиперреальные слуги отделялись от порталов, чтобы поклониться ему, как если бы принимали его за подлинного владельца виллы, порталы, он едва к ним приближался, гостеприимно расширялись… Вот и дородная Джустина Барбаро помахала ему с балкона.

Одиннадцать раз пробили в колокол мавры, и сразу после одиннадцатого удара Германтов, довольный, высчитал: всего-то полсуток оставалось ему до того, как он всё это увидит в натуре.

Неожиданно попугай вспорхнул с балюстрады, вылетел за край экрана, задев жёлто-зелёным крылышком розовые резные камни собора, и – опять? – спланировал на руку пробегавшего мимо карлика.

И тотчас же из-за спины Германтова, слева и справа, с мрачноватой торжественностью вышли две фигуры в шелестящих чёрных плащах и белых масках. Ещё через мгновение они, не спросив разрешения у Германтова, чиркнув по плитам ножками креслиц, уже по-хозяйски усаживались за столиком, напротив него – уселись и уставились на него страшными прорезями в масках для глаз. Кто они, кто? Германтова и незнакомцев разделял лишь открытый ноутбук, но тут один из незнакомцев, тот, что повыше ростом и легче в движениях, протянул изящную кисть руки, взял ноутбук за крышку-экран и властно повернул его к себе.

В это же время другой, тот, что пониже и поплотнее в плечах, подался вперёд, к экрану, положив на стол кисти рук – тяжёлые, с вздувшимися голубыми жилами на жёлтой коже и узловатыми пальцами.

Как у каменотёса, успел подумать Германтов, а они – оба – уже склонили белые маски-лица к экрану, касаясь друг друга масками, прямо-таки уткнулись в экран птичьими клювами.

– Узнаёшь? – у того, кто повыше, задрожал от волнения голос, он импульсивно привстал и вновь упал в креслице, слегка заскрипевшее.

Тот же, что был пониже ростом и поплотнее, лишь втянул маску в сильные плечи и понуро кивнул в ответ: его, похоже, ничуть не обрадовало увиденное.

Германтову между тем захотелось тотчас же отчитать наглецов и вновь повернуть ноутбук экраном к себе, но почему-то он не решился восстановить элементарный порядок вещей. Тут ещё и развязный Гулливер на ходулях, продолжая забавлять публику, тряхнул седыми буклями парика и, едва не потеряв равновесие, с дурашливой учтивостью склонился над двумя головами в масках, чтобы тоже заглянуть в экран…

А он-то, он здесь зачем – для мебели?

Да, его будто не замечали. Германтов ощутил атрофию воли. «Кто они, кто?» – беспомощно спрашивал себя, но внутренний голос молчал, а сам он не мог понять – реально всё это или нереально?

– Всё живое, что было во мне, – сказал тот, что повыше ростом, – сохраняется в этих красках, – приблизил маску к экрану, – не правда ли?

Тот, что пониже и поплотнее, промолчал.

Тот, что повыше ростом, слегка повернулся к фасаду Сан-Марко.

– Сохраняется, как этот закатный отсвет.

Тот, что пониже и поплотнее, вновь промолчал.

Тут промелькнул меж столиками вертлявый человечек в клетчатых брючках, запахло серой.

И тут же оба незнакомца наконец обратили внимание на Германтова и, словно удивившись его присутствию, как по команде, сняли одновременно маски. На сей раз оба они привстали и вежливо поклонились… Как?! Неужели Вера снова наколдовала? Нет, включился с перебоями внутренний голос: абстрактные образы сознания предстают вдруг в телесно-материальном обличье; «вдруг», напоминал внутренний голос, может быть сном, трансом, особым возбуждением или волнением. До Германтова, однако, успокоительно рациональные увещевания внутреннего голоса, добавившего для пущей убедительности ещё что-то про обновление феноменов, пока что не доходили, но зато безвольно ощущал он, что запредельные силы какие-то опять заталкивали его, беззащитного, в предбанник Страшного суда – пусть и в какую-то иную по специализации, не ту уже, где побывал он недавно, когда сидел у воды на Словенской набережной, но тоже предварительную судебную нишу-коллегию, или, допустим, палату. Не иначе, как сейчас и здесь, на Пьяцце, готовилось ему свыше новое испытание. Да, он чувствовал, что посланы они ему свыше. Они? Они – живые?! Как натурально близко блестела кожа на лобной кости, как вкрадчиво трогал щёку нервный румянец, а бороды-то – и у того и у другого – волосок к волоску. Германтов оцепенел, вернувшись на миг в тёмную дождливую ночь, когда они – они, кто же ещё? – повалили его на мокрые булыжники и до крови избили, и словно бы все естественные чувства атрофировались в тот же миг у него, он только явственно ощутил в груди огромную холодную пустоту: так вот кто меня сегодня преследовал целый день – им, так на себя похожим и отвесившим уже ему столь вежливые поклоны, на самом деле совершенно не требовалось представляться!

Веронезе. Что же вы, простоявший столько в музее перед моим автопортретом, смотрите с таким сомнением на меня? Не узнаёте? И разве мы не сталкивались лицом к лицу, после того как вы, сняв ботинки, залезали на леса, чтобы тайно подглядывать за мной, когда я расписывал свод? Это я, не сомневайтесь. (И с места в карьер, поэтично.) – Вот здесь (доверительно вводя Германтова в курс венецианских радостей-развлечений, с театрально изящным, указующим на многоарочный фасад Прокураций жестом) были игорные заведения, за вином мы весело ночи напролёт проводили, кто только здесь не играл, прожигая жизнь, – почтенные сенаторы со звёздами на камзолах, разодетые хлыщи, блистательные мошенники.