Текст книги "Германтов и унижение Палладио"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 89 (всего у книги 97 страниц)

– Всё-то вы знаете!

– А кто днём в масках с клювами и чёрных плащах в такую жару разгуливает?

– Да я же говорила вам – кто угодно, кому не лень и днём попижонить, тот и разгуливает, им же под маску не заглянуть. К тому же Венеция в дни карнавала заполняется привидениями, желающими праздник продлить, в натуральных нарядах их ведь не отличить от живых.

– Кто ещё кроме албанцев с боснийцами…

– Молдаван с румынами много.

– Как их отличить?

– Молдаване, по крайней мере, понимают по-русски.

– Язык молдаван и итальянцам понятен.

– И украинцев много, сторожами нанимаются, разнорабочими, а женщины нанимаются сиделками, няньками, уборщицами.

– Майданы не помогают дома экономику поднимать?

– Только хуже и хуже… Бедность, работы нет; в больших итальянских городах стихийно образовались уже биржи труда, в Милане – не видели у вокзала? Толкучки такие из молдаван, украинцев.

– И все здесь тоскуют по москальской селёдке с картошкой?

– И салу.

– Русские тоже есть на толкучках?

– Русские – богатенькие теперь, на нефтянке отъелись, их грязной работой не соблазнишь.

– Однако Украина доминирует как супердержава, – Германтов белозубо улыбался, – по крайней мере, в сознании простых итальянцев.

– Докажите!

– Легко, – Германтов задорно подмигнул Оксане. – В прошлом году во Флоренции официант в кафе спросил меня, откуда я приехал. Я сказал, что из Петербурга, так он, чтобы сделать мне приятно, с неискренним восторгом воскликнул: о, Украина!

– Блеск!

– Петербург и Венеция похожи?

– Вода, вода, кругом вода.

– Непохожи… Но Петербург и Венеция словно окарикатуривают друг друга.

– Как это?

– В сравнении с Петербургом Венеция кажется и вовсе маленькой, вычурно-кукольной, а в сравнении с Венецией Петербург кажется ещё величественнее, ещё отчуждённее и холоднее.

– В Петербурге воет, как в Венеции, сирена – у-у-у-у, – когда вода поднимается?

– Мы защищены от наводнений, у нас дамбу построили.

– Правда? Построили и цемент не разворовали? Но всё равно не пойму, как вы там у себя в Петербурге живёте?

– А что там такого страшного?

– Питерские чекисты! А питерская мафия? А бандиты? Не изображайте удивления, Юрий Михайлович, лучше за новостями следите – позавчера у вас, в культурной столице, очередного бизнесмена пристрелили, с армянской фамилией.

– Перещеголяли Венецию?

– Конечно, на последнем карнавале криминал навёл шороху, но в основном здесь мелкие воришки орудуют. Они могут сумку стащить, а у вас-то нефть миллионами тонн воруют, конкурентов по воровству расстреливают, есть разница?

«…Не найти верней ответа: неизменны на земле две дороги, та и эта, та прекрасна, но напрасна, эта…» – послышалось тихое пение под гитару.

– Как думаете, Путин закрутит гайки?

– Резьба сорвана.

– И после Олимпиады не закрутит?

– Я же сказал, резьба сорвана.

– И…

– И гайки прокручиваются.

– Ваш креативный соотечественник, изобретатель Гугла, назвал Россию Нигерией под снегом.

– Наполовину верно.

– Почему – наполовину?

– Снега бывает много, Нигерии – нет.

– Но он ведь гений, изобретатель Гугла?

– Недальновидный гений.

– Почему же недальновидный?

– Судя по хлёсткому, но пустоватому высказыванию, его кругозор ограничен изобретённой им поисковой системой.

– У России в отличие от Нигерии есть великая культура?

– Хотя бы…

– Культура – гибнет?

– Гибнет, как издавна повелось, это её перманентное состояние, культуре пристало гибнуть. Сейчас, правда, кажется, что с особым мазохистским упоением гибнет, – время ускоряется.

– Русские чем-то похожи на итальянцев?

– Чем-то похожи.

– Чем?

– Необязательностью и бесшабашностью, завиральными фантазиями, любовью к крайностям.

– Русские приезжают в Италию на шопинг, с умным видом осматривают памятники, музеи, ну а совсем состоятельные на всё лето виллы с пляжами арендуют в Лигурии и Тоскане, нон-стоп гуляют под громкую свою музыку.

– И зачем же нам новая революция, когда, на ваш взгляд, всё так славно у русских с шопингами и гулянками? Заварушку устраивать, чтобы там очутиться, где вы барахтаетесь после своих духоподъёмных майданов?

– Зато китайцы духоподъёмностью вовсе не озабочены, за всякую работу берутся, и плевать им на то, что никто здесь язык их не понимает. Их здесь уже больше трёх с половиной тысяч, самые бойкие из них бары один за другим прихватывают, учтите, Юрий Михайлович, качество коктейлей в Венеции уже ниже плинтуса.

– Забегаловки китайцы тоже прихватывают, меню под себя меняют – вкусно в центре Венеции не поесть.

– Давно нельзя нормально поесть там, где туристы табунами бродят, задолго до наплыва китайцев нельзя было.

– Венеция – самый невкусный город в Италии, туристов всё больше, а коренное население убывает.

– Вкусно удаётся поесть только случайно, если повезёт ненароком свернуть с туристского маршрута и заблудиться.

– Но барменами-то в Венеции ведь традиционно должны быть только венецианцы, разве не так? – поддерживал, как мог, беседу Германтов.

– Так, но священные традиции – в прошлом; китайцы железно всё к рукам прибирают: сперва делаются теневыми владельцами баров…

– Или управляющими…

– А потом на свет из тени выходят, когда документы выправлены и ничего уже нельзя изменить: заглядываешь в бар, а за стойкой – китаец.

– Итальянцы-бармены для фасона только близ Сан-Марко остались.

– Слава богу! Представить себе не могу бармена-китайца во «Флориане»!

– И я не могу, никак.

– А в «Даниели» – можешь?

– Не могу представить, ну никак не могу, хотя знаю, что со дня на день и там появится китаец за стойкой.

– Развивайте воображение! – пожелал бизнес-дамам не плестись в хвосте прогресса Германтов. – А в гондольеры китайцы не прорываются?

– Пока ещё нет, гондольеры всё ещё закрытая каста.

– Оберегайте касту гондольеров как свой последний оплот.

– Почему это последний?

– С китайцами-гондольерами рухнул бы туристический бизнес.

– Точно, рухнул бы! – всплеснула ладонями Оксана. – Рухнул бы, даже если бы соломенные шляпы с цветными лентами китайцы напяливали.

– Впрочем, бизнес сможет спастись, если соблюдено будет одно совершенно обязательное условие.

– Какое?

– К тому времени, когда китайцы возьмутся за длинные вёсла, все туристы должны уже быть китайцами. Возможно такое?

– Легко.

– Пока ещё одна есть у венецианцев каста неприкасаемых, негласная, – усмехнулась Вера.

– Какая?

– Китайцы не могут пока заменить курчавых итальянских мальчиков по вызову, ради которых наезжают богатые американские старухи.

– Итальянских мальчиков заокеанские старухи теперь по Интернету выбирают-заказывают.

– Вам не позавидуешь, надо всё время головы ломать, чтобы поддерживать туристическую активность, – улыбался Германтов. – Учтите, в потребленческую моду, насколько я знаю, вошли образы смерти. В Сиене креативные отельеры недавно последствия средневековой эпидемии чумы превратили в зрелище-аттракцион: раскопали чумное кладбище пятнадцатого века и в холле-атриуме пятизвёздочного отеля, за стеклом, свалили кучу почерневших скелетов.

– Да, крутиться приходится, – кивала Оксана. – Приходится будить и использовать самые мрачные инстинкты… Все теперь даже в театре и кино хотят смотреть исключительно на потоки крови и горы трупов.

– Не только теперь – у Шекспира под конец пьесы на сцене обязательно вырастала гора трупов.

– Почему же?

– Шекспир сопрягал понимание человеческих инстинктов с искусством драмы. Он, истинный драматург, понимал, что финал драмы наступит тогда, когда не останется живых персонажей.

– Коротко и ясно.

– Вечером в этом можно будет убедиться: на Сан-Марко заезжая труппа обещает разыграть «Гамлета».

– Но мы отвлеклись. Как венецианцы к туристам относятся?

– С лёгким презрением, во всех неприятных ситуациях стараются делать вид, что туристов не замечают.

– С лёгким презрением – на людях, а у себя дома… Туристы для коренных венецианцев – самые презираемые существа на свете!

– Туристов всё труднее не замечать: они толпятся повсюду, от них, как кажется уже, одна морока.

– Контингент туристов к худшему меняется, – даже оркестры на Сан-Марко свой вечерний репертуар поменяли, второй сезон уже вместо моцартов-гайднов-генделей играют облегчённые шлягеры: танго, вальсы, неаполитанские мелодии.

– Гламур вместо музыки?

– Точно!

– Туристы – это ведь полбеды, без которой Венеции не выжить, это как-никак привычная повседневная неприятность, а вот те, что понаехали на свой страх и риск из восточно европейских стран…

– Границы настежь открыли, всех впустили, а теперь не знают, что с этим нашествием делать.

– Брюссельские олухи!

– Нашествие не только в Венеции.

– А мусульмане? Минаретов в Европе скоро больше будет, чем колоколен.

– В Швейцарии референдумы в кантонах проводят, чтобы строительство минаретов запретить.

– А в Швеции, в Мальмё, сомалийская мафия уже рулит муниципалитетом, смотрели новости?

– Социал-демократическим муниципалитетом, – машинально подсказал Германтов, проглотив комочек замороженных взбитых сливок, машинально подумал: «Зачем, зачем мне этот расчудесный обед, эта пустоватая болтовня, каких ещё я словесных сигналов-подсказок жду? Ведь главные для меня подсказки – фактура мощения, марафет фасадной лепнины, закатный отблеск в стекле…»

– Халявщики, живут на пособия, а потом – в благодарность – машины жгут, громят магазины.

– Новое тут – лишь массовизация крайних форм такой благодарности, – Германтов машинально вставлял слова, – главный ниспровергатель капитализма Маркс припеваючи жил на деньги капиталиста Энгельса.

– Ультралевые спелись с исламистами…

– На их совести уже…

– У них нет совести…

– Когда страсти улягутся…

– Не улягутся…

– В Брюсселе бюрократы-блюстители окончательно оборзели: чтобы не смущать агрессивных мусульман, даже требуют убрать распятия со стен классов в итальянских школах.

– Даже нательные крестики хотят запретить носить.

– И запретят!

– Нет мира под оливами?

– Это цитата?

Германтов вздрогнул.

– Название старого-престарого фильма.

– Какого?

– Неореалистического.

– Нео? – посмотрела Оксана. – Как интересно… Это был добрый фильм? Там играли итальянские звёзды?

– Массимо Джиротти и…

– Ой, какие же у вас пальцы нервные, длинные, как у пианиста.

– Не обманывайтесь, мне слон наступил на ухо.

– Хорошо, что не кит, – улыбалась Вера.

– Кит наступить не может, – сказала Оксана.

– Может, – возразил Германтов, – Кит сейчас уже на своих двоих подходит к Пьяццетте в компании измочаленных жарой и Головчинером экскурсантов.

– Если пальцы такие длинные, то какая ладонь? Указательный палец у вас, Юрий Михайлович, палец Юпитера, длиннее среднего, пальца Сатурна. Такая длина пальца Юпитера – свидетельство устремлённости и амбициозности. Но покажите ладонь, я вам погадаю, ладонь всё сможет мне о вас рассказать.

– Ещё один портрет без лица, – улыбалась Вера.

Укол?

– Показывайте, показывайте ладонь!

– Я с детства мечтал, чтобы цыганка мне погадала. Пожалуйста, – протянул руку, – лучше поздно, чем никогда, рад буду исполнению детского желания…

– Я не хуже, чем цыганка, гадаю, не сомневайтесь, – властно взяла его руку в свою, повернула ладонью вверх и нахмурила брови.

– Что вас сразу так испугало?

– Странный обрыв линии… очень резкий и странный, никогда такого не видела. Посмотрите-ка, Вера Марковна, – потянула за руку, чтобы Вере удобнее было посмотреть. – Что это может быть?

– Да-а, уникальный портрет. Но мрачные предсказания обычно не сбываются, – успокоила Вера. – Предлагаю попробовать персиковый торт.

– Юрий Михайлович, вы верите в предсказания?

– Задним числом… Верю в те предсказания, которые уже сбылись.

– Опять телега впереди лошади? – строго глянула Вера и рассмеялась, разложила по тарелкам клинышки торта.

– Выходит, в конец света вы способны поверить лишь после того, как конец света случится?

– Выходит, так – я кругом виноват. Но, замечу, предсказания, в которые я вынужден верить, даны были вовсе не хиромантами, без заглядывания в ладони.

– Куда заглядывать приходилось, в звёздное небо?

– В гадательную механику предсказаний я не посвящён, но не могу несколькими, исторически-громкими и, несомненно, сбывшимися предсказаниями, не восхититься.

– Например?

– Например, Вергилий в одной из эклог предсказал пришествие Христа. Ну а потом, спустя полтора тысячелетия, Марсилио Фичино напророчил сыну Лоренцо Великолепного, новорождённому Джованни Медичи, папский престол.

– Каким он папой назвался, напомните?

– Львом Х.

– Торт классный, – сказала Оксана.

В её кармашке телефон заиграл мелодию из «Волшебной флейты», она встала и отошла в угол террасы.

– Вы ведь не чужды мистике, ЮМ? – Вера интонационно выделила слово «мистика» и энергично придвинулась к Германтову, золотом блеснули глаза. Чего бы вам было иначе простаивать между сфинксами, а? Да и искусством вы всю жизнь занимаетесь, а искусство, как вы не раз вразумляли меня в прошлой моей аспирантской жизни, замешано на мистике, так? И ещё: как вы только что невзначай сказали, верите вы в предсказания лишь задним числом, постфактум, так ведь? Что ж, этого, очевидно, достаточно, чтобы мне проверить себя, а вас посвятить в особую механику предсказаний, обусловленную внедрением предсказателя или предсказателей в индивидуальный сон, – лицо её было совсем близко к его лицу, зрачки горели. – ЮМ, признайтесь, вам снились недавно Палладио и Веронезе?

Ничего себе светская болтовня… Игла проколола сердце.

И опять поплыли, поплыли в глазах круги, голова закружилась.

И он задохнулся и беспомощно ловил криво открытым ртом воздух.

А Вера безжалостно повторила свой убойный вопрос:

– Снились?

– Снились, недавно, дня три назад, – наконец покорно промямлил Германтов, теряя волю, чувствуя, как подступает тошнота; смятение не помешало ему, однако, обречённо подумать: вот ради чего он приглашён на этот обед с долгими застольными разговорами, вот она, месть, что же ещё?

Вера кинула в кувшин с просекко – желтоватой слабоалкогольной шипучкой – пару кубиков льда.

– Хотите?

Германтов покачал головой.

Она что, готова заблудиться в эфемерных сновидческих дебрях, надеясь всё же понять, почему мы не вместе? И заодно – отомстить за расставание на углу Большого проспекта и Съезжинской?

Край парусинового навеса, задевавший колокольню Сан-Джорджо-Маджоре, выгиб берега, толчея лодок и вапоретто – всё поплыло перед глазами.

Вера сделала несколько жадных глотков.

– Это я Палладио с Веронезе навела на ваш след и снарядила в путь на Петроградскую сторону, в ваш сон, – торжествуя, призналась Вера и будто бы обмякла: огонь в её глазах погас, с чувством освобождения, как если бы ощутила, что, признавшись в своей власти над его снами, сбросила с души камень, она откинулась на спинку плетёного кресла.

«Она их навела на мой след и переправила в мой сон?»

Что новенького – всего-то продолжался загадочно вязкий разговор, начатый по дороге из Милана, в машине? В паузе тишины, заполненной лишь переборами гитары, гудками вапоретто и всплесками, залетавшими под навес, подумал вдруг: не описывал ли давным-давно нечто подобное чудесам Вериных радений, вторгшимся в его сны, Саша Житинский в своём полуфантастичном «Снюсе»?

Чуть колебались огоньки свечей.

Вера пила просекко.

Германтов был подавлен, уже и не знал, о чём можно ещё подумать, да и нужные слова трудно было бы подобрать для новых вопросов.

– ЮМ, и чем же Палладио и Веронезе занимались в пространстве вашего сна? Расскажите…

– Пили-ели на каком-то громоздком антикварном столе, где раскидали свои чертежи и красочные картоны… Не обращая на меня внимания, спорили между собой, потом залезли в мой ноутбук.

Вера, довольная, улыбалась.

– Вы понимали их речь?

– Понимал… Но как вам всё это удалось провернуть?

– Я ведь колдунья.

– А я – подопытный кролик?

Глаза её опять были близко-близко, опять горели; она сошла с ума?

– Почему сон был избран вами для…

– Потому что сон очищает мозг от токсинов и вредных продуктов обмена веществ, – шутила-подкалывала?

– Колдовство не чуждо науке?

– Скорее, иронии.

– Но почему мой сон, именно мой, стал для вас – и, стало быть, для них – таким притягательным?

– Вы о них много думали, мысленно ими и их творческими намерениями манипулировали, возникло поле…

Почему бы и ему не подмешать иронии?

– Но как вы их, титанов Возрождения, оживили, как им задали направление, чтобы из могил, придавленных церковными плитами, доставить по моему адресу, на Ординарную улицу?

– Вы всё сделали сами – непроизвольно создали поле напряжения, непроизвольно проложили коммуникацию, а я лишь их активизировала особым образом. Я, – в японских глазах полыхнул золотой огонь, – не могла не думать о вас, да, – вы, ЮМ, не могли не думать о них, а я о вас.

Что, что всё-таки подталкивало её – любовь или ненависть?

– Но зачем, зачем вы прибегли к этим манипуляциям с моими снами и мной самим? – Ему даже захотелось спросить, чем же он провинился, но он, только что понявший, что отмщение неотвратимо, устыдился своей слабости, лишь повторно спросил упавшим голосом: – И как, как вам это удалось?

– Зачем? Повторю: я много думала о вас все эти годы, вы перевоплотились в мою навязчивую идею, а я – волею обстоятельств и судьбы – в колдунью.

Отпила просекко, опять, но наполнившись будто бы какой-то новой животворной энергией, откинулась на спинку кресла.

– Кое-что я вам попыталась объяснить уже по дороге из Милана в Венецию: когда я получила индивидуальное расписание тура и узнала о вашем намерении посетить виллу Барбаро, я решилась на практический эксперимент. Палладио и Веронезе я не без вашей помощи перенесла в современность, но – исключительно в реальность сна, вашего сна, вернее – полусна, в промежуточное телесно-духовное состояние гипнагогии, вызванное у чувствительных натур вроде вас, ЮМ, внутренним перенапряжением, – состояние, которого бегло и вы касались в своей книге о Джорджоне-Хичкоке, не правда ли? Я же гипнагогией, заселяющей реальность галлюцинациями, всерьёз заинтересовалась, когда открылись у меня спиритические способности довольно редкого, как я догадалась, свойства – проще говоря, колдовство, – усмехнулась. – Колдовские способности, сначала напугав меня саму, затем заставили всё же меня свериться с кое-какой наукой. В подтверждение своих догадок я наткнулась на гипотетическое описание воздействия на мистические субстанции в специальном исследовании достоверных вполне эффектов гипнагогии, сделанном давным-давно, в начале прошлого века, в Вене, на биологическом факультете университета, но, к сожалению, не доведённом до логического конца – исследовательница была ревностной сионисткой, бросив науку, уехала в Палестину.

– Поразительно! – сказал он, чтобы хоть что-то сказать: у него не было сколько-нибудь осмысленных слов, а Вера с него не сводила горящих глаз.

Разве не поразительно? В разреженной тишине, которая вдруг воцарилась в его сознании, возникли тесная квартирка в Иерусалиме и древняя слепая Эсфирь с половником в дрожавшей, худой и слабой, с обвислой кожей руке. Она тогда и там разливала по тарелкам золотистый куриный бульон, а он думал – вот и час волшебства настал, бульон закудахтал: отчётливо зазвучал голос Эсфирь. «Такие психофизические феномены удавалось зафиксировать вполне строго, в этом смысле и опыты спиритов не стоило бы считать заранее чистой фантастикой». Вдруг? – Да, заговорила Вера, «вдруг» может быть сном, трансом, нервным перенапряжением, особым возбуждением или волнением, вызванными образным перенасыщением сознания, но чаще всего такие феномены обретения образами-абстракциями вещно-материального обличья и вторжения их в бытовую реальность сопутствуют гипнагогии, трудноуловимому для воспроизведения и повторения творчески активному состоянию между сном и явью.

Не снится ли ему всё это сейчас – и Эсфирь, разливающая по тарелкам бульон, и горящие Верины глаза, и её слова?

Это – сон или полусон?

– Так они живые или мёртвые внутри вашего эксперимента, перенесённого в мой сон? – спросил Германтов, отдавая себе отчёт в идиотизме вопроса. И опять сам себя переспросил – это сон или галлюцинация?

– Кто – они?

– Палладио и Веронезе?

Вера пожала плечами и помрачнела.

– Дух всегда живой.

– Это общие слова, что они объясняют?

– Общих слов не избежать, как бы вас ни раздражали слова. Мне даже неловко вам напоминать, что о явлении с множеством неуловимых признаков трудно говорить в сколько-нибудь строгих терминах, которые и вам чужды, когда формируете вы новый концепт, так ведь?

Укол, явный укол.

– Поэтому готова я порассуждать в вашем духе. Не исключено – примем это как рабочую гипотезу? – что, под стать промежуточным свойствам самой гипнагогии, они, двое, очутившись в ней, пребывают в промежуточном состоянии между духом и материей, между жизнью и смертью.

– Кто – они? – тупо спросил Германтов; опять перед глазами поплыли круги.

– Вы потеряли нить? Мы говорим о Палладио и Веронезе, вы сами только что называли их возрожденческими титанами, – опасливо глянув на него, Вера наливала себе в высокий стакан просекко.

– Вы ссылались на мои давние слова о замешанности всякого искусства на мистике. Но отделима ли в принципе мистика как скрепляющий раствор от камней или красок… – он, понимая беспомощность логики, вопреки своим же принципам пытался строго логически выстроить аналогию. – Если бы существовал способ отделения и выделения мистики из художества, это был бы самый простой способ убийства произведения.

– Заходите издалека? Логика – желанный, но не лучший ключ к тонким спиритическим технологиям.

Дурманящий аромат источали жёлтые свечи.

«Тонким спиритическим технологиям»?

Не понимал, что заставляло его вести этот безумный разговор – влекущий и страшный. И не понимал он, как можно было говорить об этом всерьёз и как можно было бы этот разговор свернуть.

Гипноз?

Сумасшествие?

– Как, как перенесли в современность… – суконные слова никак не выражали беспокойства, даже ошеломления.

– Не пугайтесь слова «технология». Тем более что я ничего не понимаю в технике, а по физике у меня была тройка с минусом.

– Тут я тоже абсолютный профан…

– Но вас, надеюсь, не удивляет рутинный перенос сигнала мобильного телефона из Венеции в Петербург?

– Есть сходство? А как же души-сигналы, переносясь из Венеции в Петербург, вновь смогли обрести телесные оболочки?

– Феномен мною пока не запатентован, – иронично улыбнулась Вера, – но вообразить феномен этот не так уж сложно. Как облака несутся по небу, меняют форму? Мир свободной души такой податливый и пластичный. Мы ведь уже касались этого, когда заводили речь об обликах-оболочках: вспомните теперь Маяковского, вспомните про облако в штанах.

– Они – усато-бородатые облака в штанах и камзолах?

– За неимением лучшего объяснения, можно и на таком сойтись.

– Но как же самоуправство Палладио и Веронезе в моей спальне связано с предсказанием будущего?

– Каждый сон – уже предсказание.

Точно сказано.

Но сама-то она знает итог своего эксперимента? Знает – что со мной будет? Или… Или всего-то ловко меня разыгрывает, понимая, что скорей всего мне должны были присниться Палладио и Веронезе, поскольку я пишу о них книгу?

– ЮМ, не только в спальне, не только лёжа в кровати вы предаётесь сну-полусну. Даже гуляя, даже обедая, как сейчас, вы ведь способны проваливаться в фантастичные сны, – мягко сказала Вера. – Сперва, однако, до предсказания, зашифрованного в самом сновидении, вас ждут испытания на границах сна и яви, но к сути и ходу этих испытаний я уже отношения не имею. Очутившись в ваших снах-полуснах, Палладио и Веронезе получают полную свободу действий.

«Соответственно, я свободы действий лишаюсь?» – успел лишь растерянно подумать Германтов, чувствуя как дурманит его аромат свечей. Однако Вера, управлявшая ситуацией, резко к нему приблизилась, обожгла взглядом и сказала твёрдо, хотя вполголоса:

– Я не могу их загнать обратно, в вечную аморфность бездействия, эксперимент вышел из-под моего контроля. – Ваше будущее, ЮМ, уже целиком зависит от них, в их поведении, раскованном ли, вызывающем, угрожающем, возможно, и прочтёте вы предсказание. И, – как ни в чём не бывало, спросила по-домашнему, ласково: – Хотите ещё торта?

– Спасибо, – машинально пододвинул тарелочку.

Так, у неё проблемы с психикой и…

Она окончательно сошла с ума, или оба мы сумасшедшие?

– Догадываетесь ли, Верочка, как они воспользовались своей свободой действий? – спросил он с обидой в голосе. – В продолжение того сна, когда они заявились в мою спальню, они на меня на тёмной мокрой улице накинулись с кулаками, повалили на мостовую и в кровь избили, сами даже в крови моей перепачкались.

– Правда? – в глазах Веры мелькнул испуг.

Впрочем, она быстро овладела собой и, слегка разведя руки, молвила:

– Кровь – это всего лишь улики жизни.

Ещё и укол?

– И что же ещё они соизволят отчебучить?

– Не знаю, – в глазах её опять промелькнул испуг.

«Она за меня или за себя боится?» – успел поймать мысль.

Боится, что эксперимент её наказуем?

«Принимать всё, как есть», – включился внутренний голос, и Германтов, подчинившись, будто бы очнулся от наваждения. И мгновенно позабыл об обидных сонных манипуляциях, возможно, самопроизвольных, а возможно, и впрямь навязанных ему Верой, о подсчёте уколов и презрении к самому себе, запутавшемуся в разных таких желаниях, в никчёмных прикидках тех или иных вариантов для продолжения своей жизни. И отступили недавние совсем тоска и чувство отвергнутости… Да и что он и Вера могли бы уже доказать друг другу? Ясно ведь, что она обречена на заточение в своём мраморном дворце, а он сейчас может лишь мечтать, любоваться, однако никогда не сможет коснуться пальцами этой шелковистой кожи; теперь исключительный удел пальцев его – клавиши ноутбука.

И не грех ли сетовать на этот удел?

Завтра, уже завтра – наяву – войдёт он в виллу Барбаро.

Под навесом плавал трепетный предвечерний свет.

Истомившиеся лагуна и острова готовились отдаться закату.

Русское пение под гитару доносилось еле слышно с набережной: «Две странницы вечных – любовь и разлука…»

Скользяще подошла, щёлкнув крышечкой телефона и сбросив его в кармашек жилетки, Оксана.

– Последние новости о крахе ватиканского Банка?

– Нет, романтический звонок. Московский знакомый неожиданно в Венеции объявился и свидание пытался назначить. Он почти олигарх, поселился в «Хилтоне-Киприани». Он на аукцион приехал.

– Олигарх приехал на такой скромный аукцион? – удивилась Вера.

– Я сказала – почти олигарх, к тому же он филолог, у него может быть нацеленный интерес.

– Что это за аукцион? – Германтов решил, что и ему всё-таки не помешало бы быть в курсе.

– На торги выставлены личные раритеты и бумаги Дианы Мочениго.

– Полное имя красивее – Дианы Виринеи Клименти-Мочениго. Она в свои девяносто два года просто прелесть была, такой ясный ум, юмор, а умерла, как праведница, во сне. А Мочениго – знаете? Одна из древнейших венецианских фамилий, к ней, между прочим, и комиссар полиции, заснятый в зимней шапке в Петербурге, принадлежит.

– Дворец Мочениго, правда, давно пришлось продать.

– Какой красавицей была в молодости! И подруги её были красавицы, от парижских фотографий не отвести глаз, особенно одна мне запомнилась, групповая, перед витриной какого-то магазина…

– «Шекспир и компания»?

– Откуда вы знаете?! – в один голос воскликнули Оксана и Вера.

– Я видел эту фотографию.

– Где?

– Во Львове, давным-давно, – посмотрел на Оксану Германтов, – на той фотографии есть ещё и тётка моя, театральная художница. После её смерти эта фотография у меня дома хранится.

– Мир тесен, – сказала Вера.

– И Диана состарилась так красиво…

– Жизнь Диане выпала фантастическая. В Петербурге, потом в Париже, знала всех поэтов, художников, потом при Муссолини столько лет старалась в тени держаться, и потом ещё – несколько месяцев при нацистах, и всегда безупречно себя вела… У неё был сильный голос, начинала в парижских варьете, но потом пела два сезона в Ла Скала. И как она себя сохранила?

– Мы ей помогали разношёрстный архив приводить в порядок, – Оксана наливала себе просекко.

– И что в архиве самое интересное? – спросил Германтов и тоже налил себе из кувшина полстакана просекко.

– Там нет ни картин, за которыми гоняются коллекционеры, ни модных всегда антикварных цацек, поэтому на торгах не будет шума и большой прессы. Самое главное в архиве – письмо Мандельштама, автографы Заболоцкого, есть ещё ворох каких-то прозаических густо исписанных страниц и много рисунков: эскизы Татлина, Бурлюка и знаменитые артисты в театральных костюмах…

– И наброски, подкрашенные акварелью, кажется, Юркуна, такие живые.

– И какие-то ноты с пометками.

– Кому адресовано письмо Мандельштама?

– Гильдебрандт?..

– Арбениной? – подсказал с вопросительной интонацией Германтов, а в висках застучало: не зашёл, чтобы расспросить об отце, не успел.

– Да, Гильдебрандт-Арбениной, она, кстати, поспособствовала пополнению архива, от неё Диане, как нам сама Диана рассказывала, какой-то амбал нежданно и нелегально привёз из Советского Союза в середине семидесятых гору бумаг и рисунков, целый мешок вывалил.

Заиграл-зазвонил телефон. Вера отошла в угол террасы, певуче заговорила по-итальянски.

– Я так волнуюсь за Веру Марковну, – Оксана положила себе на тарелочку микропирожное, – сердце всё опасней пошаливает, у неё столько переживаний…

Германтов смотрел вопросительно.

– Она тоскует, никак примириться не может с тем, что бросила аспирантуру и не стала защищать диссертацию, потеряла профессию. Мучила себя много лет, а сейчас ещё такой эмоциональный всплеск.

«Кругом виноват, – подумал Германтов, – кто же ещё?»

– Это Бруно, – сказала, подходя, Вера.

– Что в Гватемале?

– Пуск завода отложен, рядом с заводом случился оползень, и Бруно задержится на несколько дней.

– Что будет выпускать завод?

– Там супероборудование, станки запрограммированы на автоматическую разрезку и шлифовку мраморных плит.

– Но почему так далеко – в Гватемале?

– Заводы привязываются к редким, но перспективным месторождениям. В Гватемальских карьерах добываются редчайшие по декоративным свойствам сорта мрамора – с ониксом, с горным хрусталём.

– Найдутся заказчики для этих драгоценных облицовок?

– Красиво жить не запретишь! – сказала Оксана.

– Выпьем кофе? – спросила Вера.

Через час Германтов благодарил, откланивался.

Вера с Оксаной спустились по лестнице, проводили до дверей.

– Сумку свою не забыли?

Коснувшись щекою его щеки, Вера напомнила:

– Встречаемся завтра в десять на пристани Giglio, я вам помашу с вапоретто, и вы взойдёте на борт. К одиннадцати, как вы и хотели, прибудем на место.

– А сейчас не заблудитесь, найдёте дорогу к гостинице? – смеялась Оксана. – Я бы вас проводила, если бы Вера Марковна меня не заставляла ассистировать ей при мытье посуды. Уже темнеет, а в Венеции, учтите, как в театре, когда люстру вырубают: внезапно падает ночь. Будьте осторожны, Юрий Михайлович, не ввяжитесь, не дай бог, в какую-нибудь тёмную историю.