Текст книги "Проклятие рода"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 80 страниц)

– Мой канцлер вкратце поведал твою историю. – Начал разговор наместник. – Когда выступают московиты?

– Им назначен сбор у Спасского 7 марта. Через день-два они тронутся дальше.

– То есть, ты хочешь сказать, что с 10 марта можно их ожидать на нашей стороне?

– Да, господин наместник.

– Какими силами?

– Полагаю две-три тысячи татар и небольшое количество ратников.

– Откуда у тебя такие цифры. На чем они основываются?

– Местные крестьяне довольно точно описали количество фуража, которое они должны поставить войску. Исходя из потребности кормов на одну лошадь и расстоянию до Выборга в переходах конного отряда, несложно было подсчитать… О том, что это будут именно татары крестьяне тоже знали и готовились к встрече с ними, учитывая склонность азиатов к грабежам. Небольшое количество ратников объясняется церковным постом. Вы же знаете, господин наместник, как богомольны московиты. – Кудеяр еще раз почтительно склонил голову.

– Что ж, похвально! – Отозвался Хорн. Но расспрос продолжался. – Так ты – купец?

– Можно сказать и так. – Уклончиво ответил Кудеяр.

– Ты торгуешь в Новгороде? Откуда узнал о начале войны?

– Нет, господин наместник, я живу на другой окраине Московии. Ее название вам ничего не скажет. Но весть получил от новгородцев и посему поспешил в свое отечество, дабы предупредить об опасности.

– Похвально. – Медленно повторил Хорн. – Однако, раз ты не живешь и не торгуешь в Новгороде, значит твои товары не попадают в Швецию и не приносят налогов королевской казне?

– Я живу там, где никто не платит налоги.

– Такое бывает? – Искренне удивился наместник. – И даже московскому князю Иоанну? Он это позволяет?

– Если мы не являемся его подданными, то с какой стати должны ему что-то платить? – Возразил Кудеяр.

– Но ты же поданный шведской короны? – Наместник явно хотел загнать атамана в угол, но Кудеяр нашелся:

– Я без перекупщиков беру товар у купцов с Востока и после переправляю его на Север. Откуда вы видите на придворных дамах и даже на портрете самого короля Густава, – атаман кивнул на портрет, – эти прекрасные ткани – бархаты турские и кизилбашские, двоеморхие, с узорами по черной земле, откуда разноцветные атласы, камки, куфтери, откуда нежнейшая фата… – перечислял Кудеяр, подумав про себя – спасибо турецкому купцу, запомнил.

– Достаточно. – Прервал его Хорн. – Я вижу ты знаешь в своих товарах толк. Что ныне? Ты остаешься или мне помочь тебе вернуться в Стокгольм?

Что-то екнуло в груди атамана, сердце часто забилось, но он сдержался и спокойно ответил:

– Я предпочел бы остаться. Мало того, я бы осмелился просить вашу милость, если вы сочтете нужным, отправить меня с подкреплением к господину Ульфспарре. Я и мой спутник имеем значительный военный опыт в схватках с татарами. Поэтому мы можем быть полезны там, в Кивеннапе, на острие первого удара московитов.

Наместник поднялся и в задумчивости стал расхаживать по кабинету. Пара раз он останавливался и бросал взгляд на портрет Густава, словно советуясь или ожидая какой-то приказ от него. Король молчал, казалось, его левая бровь чуть приподнялась – признак то ли предстоящего гнева, то ли последующей насмешки: «Что, бездельники, не можете без своего Густава?»

Наконец, Хорн остановился напротив Кудеяра и сказал, глядя ему прямо в глаза:

– Все что я могу быстро отправить Ульфспарре, это полсотни всадников и столько же пехотинцев. С ними три-четыре легких пушки на санях. Я не возражаю добавить к этому отряду еще пару неплохих бойцов в лице тебя и твоего товарища.

– Неплохо было бы и ландскнехтов загрузить в сани. Надо поспешать.

– Веттерман! – Хорн повернулся к Андерсу.

– Да, господин наместник. – Канцлер склонил голову.

– Передай мое распоряжение коменданту.

– Королю готовить донесение?

– Начни составлять, но допишем по мере того, как будут развиваться события. Возможно, после сам повезешь его королю. Пока что составь письмо коменданту Кивиннапы, что мы отправляем ему отряд, а также приказ о дополнительной мобилизации крестьян. Что касается тебя, – наместник снова смотрел прямо в глаза Кудеяру, – послужи там нашему королю, коль не платишь ему налоги. Думаю, Густаву, – он сделал чуть заметное движение головой в направлении портрета, – это понравится. Он простит долги. – Легкая улыбка тронула плотно сжатые губы наместника. – Все, я вас больше не задерживаю! Веттерман, предупредите коменданта, что сразу после отправки отряда, мы займемся с ним осмотром крепостных стен Выборга. – Господин Хорн дал ясно понять, что аудиенция закончена.

Сразу за дверью Андерс спросил Кудеяра:

– Какие у тебя известия об отце с матерью?

– Не расспрашивай меня, Андерс. – Сокрушенно покачал головой Кудеяр. – Я не имел никаких вестей о них уже восемь лет, как, впрочем, и они обо мне.

– Но… – Нерешительно начал Веттерман.

– Не спрашивай! – Повторил атаман, не поднимая головы. – Не спрашивай правду. Я сам иногда ее страшусь. Не хочу связывать тебя клятвой молчания, сообщи при возможности, что я жив и все.

Видя с каким трудом сейчас даются слова Кудеяру, Андерс предложил:

– У нас есть немного времени, пока соберется отряд. Может, напишешь несколько строк? Я сделаю все, чтобы это письмо попало к твоим родителям. Может, сам отвезу, ты же слышал, что сказал наместник о донесении королю.

Молчал Кудеяр. Что написать? Что он может сказать в свое оправдание? Какие подобрать слова? Как передать тот мучительный стыд за долгие годы молчания?

– Нет! – Он решительно отверг предложение. – Скажи просто, что видел, что жив-здоров. Пусть это послужит утешением для них, но не прощением для меня. Помню и люблю их! Как говорят мои новгородские друзья – пусть не поминают лихом! – Добавил Кудеяр по-русски и снова перешел на шведский. – Пойми, я совершил многое, что даже не мог себе раньше представить и зашел так далеко, что изменить уже невозможно!

– Все в руках Господа! – Тихо отозвался Веттерман. – Так всегда говорит мой отец.

– Чего-то они затевают… – Протянул Болдырь, подперев подбородок рукой – локоть в луку седла. Из-за спины Кудеяра казак рассматривал, как солдаты и финские крестьяне-ополченцы обвязывают веревками доставленные в Кивеннаппу пушки, затем стаскивают с саней, изготовившись поднимать на земляные валы крепости. – Никак здесь отсидеться разумеют? А, Кудеяр? Чего мыслишь? Да, татарва сожжет их заживо, стрелами закидает!

– А ты что предлагаешь? – Обернулся к нему атаман.

– Снять все пушки из крепости, растащить по лесу, схоронить в местах укромных, да вдарить с боков, когда татары по дороге тащиться будут! А с головы ихней панцирной конницей атаковать. Вмиг татарва назад кинется. Ох, не любят они в клещи попадать. Им бы чисто поле, налететь со всех сторон, покусать, побить, полон взять и назад откатиться. А тут одни узости. Сами в них втянутся. И чего в этой крепости доброго? Ну, если даже Господь сподобит, отсидятся солдаты в ней, хотя не верю, так один черт, татарва по всем деревням смерчем пройдется, все спалит, все пограбит, людишек за собой утащит.

– Так ты предлагаешь вдоль дороги засады с пушками расставить?

– Ну так! Рассечь татар, избить огненным боем.

Кудеяр тронул коня, оставляя Болдыря на месте, и направился к коменданту. Ульфспарре сперва был недоволен, что его отвлекают, но по мере рассказа, стал вслушиваться внимательно, задавать вопросы, бросая время от времени удивленные взгляды в сторону казака, по-прежнему невозмутимо склонившегося к голове лошади. Наконец, рыцарь стянул с себя шлем, вытер вспотевшую от волнения голову рукавом полушубка, приказал подать коня, поднялся в седло и решительно направился к Болдырю, пригласив Кудеяра с собой.

– Поговорим с твоим товарищем, а ты поможешь переводить.

Доехав до казака, приказал, а Кудеяр перевел:

– Рассказывай, что мыслишь, иноземец.

Болдырь хмыкнул, распрямился:

– Не отсиживайся в крепостце, воевода. Пожгут и ее и все деревни в округе. Подбери местечко, где дорога изгибается, да вниз уходит. – Казак плетью полукруг описал в воздухе. – Знамо, они на подъем будут идти. Слева-справа две балочки под снегом присмотри. Расчисти и укрой там конницу. На дорогу поставь ландскнехтов с копьями. Десятка три – не больше. За ними две пушки. Передовой отряд татар наскочит и отбежит, чтобы лавой собраться и вновь пойти. Твоя пехота расступается, и пушечки бьют огненным боем, после вновь сомкнись, остриями пик ощетинься. Это про голову московитскую, аль татарскую, как хочешь называй. Теперь далее. Сколько их, атаман?

– Тыщи две-три, не больше. – Подсказал Кудеяр.

Казак зашевелил губами, задрал голову к небу, что-то подсчитывал. Потом скосил глаз на атамана:

– Сколь в версте саженей, да аршин?

– Пятьсот саженей иль полторы тыщи аршин.

– О! – Казак поднял палец к верху. – Дорога не широка. Больше пяти конных в ряд не пойдут. Клади на каждый пяток по три сажени, в сотне двадцать пятаков – шестьдесят сажен, в тыще – шестьсот, в трех – тыща восемьсот. Добавь еще двести сажень на обоз, пехоту малую – охранение воеводское, выходит две тыщи саженей, аль четыре версты на все войско ихнее. А теперича, свейский воевода, смотри сюда. – Казак легко спрыгнул на землю, оборвал несколько веток с ближайшей осины, стал раскладывать на снегу, поясняя. – Длинная кривая ветка – дорога, по бокам дели на четыре версты, на каждую ставь по пушке, – веток наломал, крестами обозначил, – чередуй – слева-справа по пушке. С ними крестьян, да остатных солдат укрой. По голове первые вдарят, то сигнал общий, остальные пусть палят, страху нагонят – жуть! Да не ядрами заряжай, а жеребьем разным, покалечит сильнее. Зарядов много не бери. Одного хватит, боле палить времени не будет. Вдарили, а к ним вслед из самопалов, да луков ваших, и в ножи-сабельки их резать. Больше палить нельзя – своих побьете. Конница твоя, воевода, из балочек выскочит, за ней пехота потопает, остальные с боков навалятся. Опрокинется татарва, вспять побежит. Токмо отрезать их не надо, путь назад открыт должен быть – быстрее сбегут.

– То есть, – уточнил Ульфспарре у Кудеяра, – твой спутник полагает, что необходимо всю артиллерию выводить на дорогу?

– Именно так! – Подтвердил атаман.

– Укрытия хорошие пусть приготовят. Лапником там, снегом присыпать. Да твои мужики знают, как в лесу схоронится. Видал. – Казак вспомнил встречу с финнами. – Чтоб с дороги ни-ни, а сами московиты, как на ладони. Для прицела верного.

Комендант опустился на одно колен, долго молчал, внимательно смотрел то на казака, то на разложенные им по дороге ветки, думал – рисковать или нет. Потом вздохнул и поднял глаза вновь на Болдыря:

– Место сможешь подобрать?

Казак, выслушав перевод, кивнул:

– Отчего ж не присмотреть.

– Как далеко от Кивеннапы полагаешь выбрать позицию?

– Чем к рубежу ближе, тем разорения меньше. Да и твои мужики злее будут, коль за спиной кров родимый. А то, вона, гляжу, – Болдырь показал на вереницу саней со скарбом, вытягивающуюся из-за сопки с восточной стороны, поверх пожитков сидели бабы с ребятишками малыми, за санями, протяжно мыча, шли коровы, – небось, уже велел все бросать, да за стены прятаться?

– Приказать вернуться?

– Пущай покудова здесь останутся. Никогда до конца не ведаешь исхода битвы. – Вмешался Кудеяр. – А мужикам и в правду поясни – коль побьют московитом, то и дворы свои уберегут.

– Хорошо! – Решился Ульфспарре и рывком поднялся на ноги. – Подождите меня здесь. – Сел на лошадь и отъехал к своим солдатам. Отдав нужные приказания юному прапорщику, продолжавшему заниматься пушками, остановил разгрузку, что-то объяснил крестьянам, отчего те дружно закивали головами и вернулся обратно к Кудеяру с Болдырем. – Едем!

Проезжая версту за верстой, казак по-птичьи вертел головой, непрестанно оглядывался, всматривался, хмурился, но ничего подходящего найти не мог. Миновали Полвисельку, где словно грибы по болотным кочкам-холмам, расселись крестьянские избы. У каждой горушки свое имя – по хозяину: на Ахтиайсмяки живет Ахтиайнен, на Илосмяки – Илонен, на Халосмяки – Халонен. Завидев коменданта с двумя всадниками, со дворов выходили мужики, вооруженные чем попало, те самые Ахтиайнены и Кукконены, Илонены и Сеппенены, Скютте и Халонены, Суси да Соно, вниз спускались. Шапку никто не ломал, смотрели молча, не здороваясь, но вопрос «что дальше?» глазами был задан.

– Здесь ждите! Буду возвращаться все скажу. – Бросал им на ходу комендант, не останавливаясь.

Мужики кивали и неторопливо взбирались обратно.

За Полвиселькой миновали Иоутсельку. Те же сопки с дворами, те же мужики с самодельными рогатинами, топорами и луками. Кое у кого были мечи, засунутые за пояса, невесть откуда мелькнула алебарда.

– До рубежа полмили. – Предупредил Болдыря комендант.

– Пять верст осталось. – Пояснил казаку Кудеяр. Тот быстро оглянулся по сторонам, прищурился, посмотрел вперед-назад и хлопнул себя ладонью.

– Кажись, оно! Гляди, воевода! – Показал вперед плетью. – Дорога на изгиб пошла и вниз. А, вона, правее бери, балочка уходит меж холмов, в ней укрыться можно. Там конницу и поставишь.

– Да, – согласился Ульфспарре, внимательно всмотревшись, – там озеро, но лед крепок, выдержит.

– Здесь пехоту ставь с пушками. – Болдырь опустил плеть вниз. – Прочие сами себе выберут. Токмо помни – налево и направо чередуй. Пошли мужиков нынче же вперед, они лучше нас места знают, сами найдут где схорониться до поры.

* * *

Для воеводы князя Бибикова не заладился поход изначально. Новгород заартачился, дал всего двести ратников. Псков с Орешком и вовсе не прислали, отговорились пред царем скудостью своей. Заместо них по царскому велению татар подсунули. Не видать бы их рожи басурманские! И этот, Кайбула, тоже мне, царевич, леший его задери, ишь ты, царем он обласкан, возомнил о себе, морда скуластая. Заспорили сразу – кто главный!

– Я государем нашим, Иоанном Васильевичем, над всем войском поставлен! – Проревел Бибиков, стуча себя в грудь.

Молодой, сутуловатый, на зверя похожий татарин сморщился в улыбке насмешливой, еще больше скулы выпяченные выворачивая, обвел многозначительно узкими глазками малый отряд новгородский, после к своей орде повернулся, языком зацокал, а царевича нукеры подняли князя на смех.

Сплюнул в сердцах Бибиков:

– Все едино по-моему будет! – Приказал, узостью пользуясь, ратникам дорогу заступить и татар вперед не пущать! Сам в голове поехал, с коня слез, в санях развалился под медвежьим пологом. Так и пошли. Впереди новгородцы, промежь них Бибиков с малым обозом и припасом огненным, позади татары. – Остался с носом, Кайбула, в хвосте плестись заставлю. – Думал злорадно воевода. Ехал, пил, да закусывал. Пост постом, а разговеться в походе милое дело. По бокам хмуро шагали новгородские ратники, не по-доброму косясь на красномордого Бибикова. Роптали:

– Нам толокно да воду, а он порося с хреном жрет и не давится, медом запивает!

Чтоб шибче шагали, приказал князь доспех с кольчугами снять, на сани сложить. Сотники попробовали возразить, да куда там, пьяно прикрикнул на них:

– Кого спужались? Свеев? Их до самого Выборга не будет! До крепостцы, что Кивеннапой зовется, дойдем, доспех оденем, коль не разбегутся, сшибем и далее с Богом.

Перед самым рубежом, на роздыхе последнем, покуда холопы избу Бибикову готовили, один из сотников не выдержал, подошел-таки к воеводе:

– Богом заклинаю, боярин, скажи царевичу татарскому, пусть сторожу конную даст. Не гоже вслепую на вражью землю вступать.

Долго смотрел Бибиков на старого воина, переминавшегося с ноги на ногу перед ним. Думал, спесь да гордость боярскую унимал. Умом понимал – прав сотник. Ничего не ответил ему, откинул полог тяжелый, кряхтя выбрался из саней, на холопа, замешкавшегося с помощью, замахнулся плетью, хлестанул зло, наотмашь, побрел, тяжело вступая по рыхлому снегу и переваливаясь с боку на бок, к шатру, что неподалеку раскидывали татары для Кайбулы. Царевич, окруженный псами-нукерами, стоял чуть в стороне. Заметив Бибикова, снова усмехнулся:

– Э, князь, дело до меня есть?

Не глядя в черные глаза татарина, воевода буркнул:

– Одно дело делаем, царевич. Вышли полусотню своих воинов вперед, дорогу на свейской земле проверить надобно.

Царевич выслушал со змеиной улыбкой, кивнул важно.

– Хорошо, воевода! – После отвернулся и что-то прошипел по-татарски своим.

– Нехристь окаянная! – Выругался про себя Бибиков и несолоно хлебавши пошел обратно.

Утром 11 марта 1555 года колонна русских войск подошла к рубежу. Со шведской стороны было пустынно. Ни застав тебе, ни сторожи. Бибиков махнул из саней рукой:

– Давай, двигай вперед!

Первыми на мост вступили новгородцы, проехал обоз с воеводой, затем потянулась татарская конница. Пара финских мужиков, наблюдавших с ближайшего холма за вторжением русского войска, поспешила к Иоткосельке.

Колонна двигалась по-прежнему медленно, вышагивая одну версту за другой. Начался затяжной, уходящий в загиб подъем. К Бибикову снова подошел тот самый сотник, что просил о конной разведке, и умоляюще посмотрел на князя. Воевода нахмурился, отвернулся, надолго приложился к объемистой фляжке с медом:

– Обманул, чертов Кайбула!

Но позади раздался топот копыт и их тут же обогнало несколько десятков татар, уходя вперед. Гикнули, пригнулись к гривам, помчались, исчезли за поворотом. Сотник перекрестился и поспешил отойти к своим ратникам.

Соскучившиеся по доброй рыси татарские кони радостно рвались вперед. Их седоки жаждали наживы, крови, слез полоняников и огня пожарищ. Слава аллаху, царевич выбрал их и отдал им первую встречную деревню, а это значит, что скоро они будут жечь и терзать, насиловать и грабить. Скоро на пепелищах в котлах закипит жирная баранина, и прочные арканы потянут за собой светловолосых рабов и рабынь.

Стрелой обогнули сопку, а там частокол упертых в землю длинных копий перегородил всю дорогу. Оставив с десяток товарищей умирать на остриях пик, татары с визгом откатились назад. Замерли от неожиданности. Шведская пехота быстро расступилась, и пушкари поднесли тлеющие фитили к запальным отверстиям. Ухнуло огненным смерчем, одних всадников снося с дороги вместе с лошадьми, других разорвало в клочья страшной начинкой заряда. Уцелевший щербатый сотник махнул выжившим в бойне плетью – возвращаемся. На рысях пролетели мимо первых шеренг новгородцев, мимо воеводских саней, заставив ратников чертыхаясь отступить с дороги в снег. Ни словом не обмолвились, к своему царевичу спешили. Совсем захмелевший Бибиков руку поднял, попытался властным жестом остановить татар – куда там… только плюнуть вдогонку смог, но руку-то не опускать. Тогда, еще не протрезвев от грохота и до конца не понимая, что произошло, воевода махнул новгородцам – вперед. Те опустили копья, щиты сдвинули и вышли на шведов. Пушки по-прежнему были открыты, прислуга заряжала их. Болдырь крутился возле них, успев крикнуть Ульфспарре:

– Попридержи конницу, воевода, еще раз вдарим. Заряжай быстрей! – Кудеяр был рядом с ним, переводил слово в слово. Поднявший было руку для отдачи команды на атаку своей притаившейся в расщелине кавалерии, комендант кивнул головой, положившись полностью на казака.

Не успеть новгородцам. Фитили уже в руках пушкарей. Прогрохотало. Узость дороги, да скученность рядов противника шансов промахнуться не оставляли. Первые шеренги словно выкосило, остальные, забрызганные кровавыми ошметками – остатками первых рядов, попятились.

Бибиков медленно трезвея, с трудом поднялся, стал хвататься за меч, да прихватило железо на морозе, не извлекался клинок. Мимо саней проносили уже раненных, иные просто разбегались, побросав оружие. Напрасно сотники пытались хоть как-то остановить панику. Позади прогремело еще несколько пушечных выстрелов. Бибиков оглянулся и увидел, как следовавшие за обозом татары стали разворачивать коней.

– Куда, басурманское отродье! – Успел только крикнуть князь, по-прежнему тщетно пытаясь достать меч, когда в глаз ему вошла кем-то метко выпущенная стрела. Воевода схватился за голову и рухнул навзничь в сани.

Болдырь подмигнул коменданту, Ульфспарре все понял, подал знак и в дело пошла тяжелая шведская кавалерия, затаптывая и добивая мечами уцелевших еще новгородцев.

Боковые пушечные залпы вырубили целые просеки, усыпанные человеческими и конскими конечностями. Мартовский снег вмиг пропитался алой и рубиновой кровью. Из-за деревьев били финские лучники, гремели самопалы. На свежем утреннем морозце остро и тошнотворно пахло свежим мясом вперемешку с порохом. Колонна заметалась и, понимая, что путь к спасение лишь один – назад, рванулась изо всех сил обратно, втаптывая в кроваво-белую кашу останки своих товарищей.

Разгром был полный. Шведы и финны праздновали победу, шумно поздравляя друг друга.

– Жаль православных… Прости, Господи, грехи наши. – Болдырь скинул шапку, перекрестился, разглядывая изуродованные трупы новгородцев. Кудеяр не ответил, но рука сама поднялась, осенила крестом.

Ульфспарре доложил в Выборг о девятистах убитых московитах, включая татар, о взятых знаменах, оружии, лошадях и обозе. Новгородские ратники полегли почти все. Убит был и воевода князь Бибиков. Царевичу Кайбуле удалось выскользнуть с большей частью своих татар.

Глава 3. Епископ Або.

Снился один и тот же сон: темная нависающая над головой каменная громада, и он, Микаэль, в простом монашеском одеянии, засучив рукава, с остервенением копает яму или подземный ход… Нет, неверно, не копает, а выдалбливает, ибо земля уже разверзнута у основания гигантского сооружения и перед ним сейчас сплошная ровная кладка, в которой он пальцами, на ощупь, находит тонкие швы, и старается вогнать в них клинья с помощью тяжелого молота. Древний раствор поддается с трудом, но железо (или все-таки человек) упрямее и хитрее. Ему удается вырвать из монолита еще один гладко обтесанный камень. Отложив в сторону молот, он берется за лопату и подчищает осыпавшуюся землю, выбрасывает наверх, но лезвие тут же жалобно звенит, наткнувшись на неприступность скалы. Гранит под ногами, гранит перед ним. Разница лишь в том, что твердь земную сотворил Господь, а стену – руки человеческие. И все повторяется заново. Шов, клин, сперва осторожное пристукивание, сердечник начинает крошить старую, замешанную на яичных белках известь, входить внутрь, и сила ударов возрастает. Пот заливает глаза, руки дрожат от напряжения, боек промахивается, высекая искры из камня, и Микаэль останавливается, чтобы протереть лицо. Бросить бы все, выбраться из ямы, похожей на могилу, но что-то его удерживает. Он смотрит вверх, где половина усыпанного звездами ночного неба уродливо обрезана уходящей вверх каменной чернотой. Что это? Их кафедральный собор, ставший волей короля ныне городской церковью? Но у него лишь одна величественная башня, увенчанная острой четырехскатной крышей! Ergo, небо перекрывал бы тогда ее треугольник. Откуда эти неровные края, словно откромсанные ножницами пьяного портного? Быть может это королевский замок? Он хочет его обрушить? Нет! Зачем тогда ему эти гладкие обтесанные камни, похожие на аккуратные тома книг, что стоят на полках в его кабинете? Чтобы построить новый храм? Обдумать и ответить на этот вопрос епископ не успевал, сон всегда обрывался на одном и том же месте. Агрикола открывал глаза и подолгу смотрел в потолок, словно стараясь там, наверху, прочитать разгадку, расшифровать паутину мелких трещин штукатурки, в которой внезапно проступали какие-то завитки, черточки, похожие на древнееврейский алфавит.

– Их надо записать и попробовать перевести… – Посещала мысль, но епископ не успевал даже пошевелиться – блики от свечей вздрагивали, тряпкой метались по потолку, забирая с собою в тень одни буквы, потом успокаивались на несколько мгновений, являли другие неведомые знаки, чтобы вновь исчезнуть. И так до бесконечности. Игра в кошки-мышки с загадочными письменами продолжалась до самого утра, пока медленно вползавший в окно спальни рассвет не завершал ее, стерев окончательно все ночные миражи с пустынной безжизненной плоскости.

Оставив в покое нерасшифрованные и неведомо кем начертанные послания, Микаэль не поленился и, заранее испросив у Господа прощения за грешный интерес к собственному будущему, за поиск пророчеств в отношении лишь себя самого, заглянул в Книгу Пророка Даниила. К чему эти сны? Могила или колодец означали козни. Агрикола усмехнулся – к этому не привыкать. Попытки прекратить копать дальше, а ведь он точно помнил, что чужая воля удерживает его в яме, означало иное – затруднения, болезнь и… возможную смерть от нее. Епископ резко захлопнул книгу. Мысли обратились к семье. Кристиан совсем маленький, ему только минуло шесть лет. Жена Биргитта… всегда молчаливая и верная помощница. Нет, ему нельзя умирать!

– Прочь мысли о смерти! За десять лет написано десять книг. Я опубликовал все под своим именем, тем самым приняв на себя всю ответственность. Я не был бунтарем, я лишь следовал заветам духовного отца Лютера и наставника Меланхтона. Проповедь «незамутненного Слова» должна находиться в надежных руках!

Откуда ему знать о надежности этих рук? Агрикола посмотрел на свои ладони. Вот они руки крестьянина из Торсбю. Престиж церкви упал, дворянство отвернулось от служения Господу и на смену пришли новые проповедники Слова Божьего. Из горожан, из простонародья, как и он сам. Надежны их руки? Его руки надежны? Да! И об этом свидетельствуют те десять томов, и другие, над которыми он не прекращал работы и которые предстоит еще завершить. Один Ветхий Завет чего стоит!

Он видел во сне королевский замок? Да, вот же они затруднения. С королем, с губернатором Або Олафом Троттенсоном, с другими фогтами. Не всегда они понимали друг друга. Иногда Микаэлю казалось, что Густав смотрит на Реформацию лишь, как на передел собственности, уподобляясь помещику, управляющему государством, словно имением. Не построено ни одного храма, кафедральный собор, сгоревший десять лет назад, превратился в обычную городскую церковь, ныне приписанную тоже к казне.

Да что грешить против истины! Король представлялся иногда ему сущим дьяволом, хотя епископ и гнал подобные сравнения прочь, ибо не подобает правителя сопоставлять с тем, чье имя-то ему не положено произносить. Мирская деятельность – призвание христианина, даже облеченного высшей властью, но обязанного добросовестно осуществлять Божьи заповеди на любом месте. А… разве Меланхтон не признавал право за подданными не только на критику, но и на свержение тирана? Нет, конечно, Густав оставался для Агриколы pater patriae – отцом отечества, наделенным правом меча. Но… король так долго тянул с замещением кафедры в Финляндии после смерти предшественника Агриколы – Скютте, убрал должность кафедрального пробста, которую занимал покойный Юхан Петерсон, в конце концов упразднил капитул вовсе и разделил диоцез на две епархии. Да, Микаэлю удалось отстоять пребенды, которые король настаивал заменить на доход от десятины, уплачиваемой в казну, что в условиях постоянных неурожаев ставило местной духовенство на грань между выживанием и голодом. Это была победа, хоть ему позднее передали слова недовольного Густава:

– Он каноник, а не коадьютор! Пусть не лезет туда, где ему нечего делать!

Пустое! Как король не упрямился, но согласился и после все-таки сделал его епископом, впрочем, как и этого Юстена. Епископ поймал себя на мысли, что думает о выборгском ординариусе, как о выскочке. А разве не так? Ведь его, Микаэля, стараниями юный Юстен попал в Виттенберг. Гордыня? Да, гордыня! Но велик ли грех? Из-за него, вернувшегося из университета, Агриколу освободили от должности ректора кафедральной школы, лишив хоть невеликого, но дополнительного заработка, и передали Юстену. Разве он на себя его тратил? Козни мальчишки, сына богатого выборгского купца? И настолько серьезные, что из-за них король разделил диоцез? Епископ вспомнил, как два года назад, король, пригласив их с Юстеном в столицу, объявил о своем решении и приказал присягнуть ему накануне рукоположения. Заметив колебание священников, тут же, не раздумывая, в случае ослушания пригрозил изгнать из королевства, напомнив о судьбе Упсальского епископа Браска. Один глаз был прикрыт, а другой злобно щурился на стоящих перед ним будущих архиереев. Брови – два пучка сорной травы грозно сошлись над переносицей, кончик длинного носа загнулся, при этом густая и когда-то ярко-рыжая, а ныне выцветшая борода своим острым концом показалась Микаэлю извивающейся змеей с выпущенным тонким и острым жалом на конце. Дьявольское наваждение! Епископ даже протер глаза, чтобы отогнать его.

Если король разделил диоцез, то почему на столь неравные доли? Семьдесят восемь приходов оставлены за Агриколой, и лишь двадцать четыре переданы в управление Юстену. И последующее недавнее объявление Финляндии герцогством, сразу после своего отъезда отсюда, но опять же в пределах новой епархии Або. Почему тогда не целиком вся провинция передана принцу Юхану, если король решил уподобиться прочим властелинам, устроив новое административное деление страны во главе с сыновьями, объявленными герцогами? Если следовать королевской логике, то герцогство Кальмарское с кронпринцем и наследником Эриком наиглавнейшее в королевстве. За старшим сыном идет следующий, сводный брат Юхан, нынешний герцог Финляндский. Заморская провинция для короля по значимости столь важна, что он ее поставил на второе место, передав Юхану? Почему же Выборг и приходы Юстена оставлены под властью Горна и вне юрисдикции герцога, хотя формально он, конечно, здесь представляет короля? В чем причина? В строптивости финляндского дворянства? В упрямстве церкви, которую следовало раздробить – ослабить? С одной стороны король непоследователен, укрепляя вертикаль собственной власти, он тут же делит ее на герцогства, но наделив Юхана столь крупными земельными владениями, он возвышает его над финляндским дворянством, а заодно и над духовенством.

Крепко сбитый и рослый для своих восемнадцати лет принц Юхан отводил глаза в сторону, встречаясь с Микаэлем. Нет, он был вежлив, отнюдь не заносчив, не насмешлив, достаточно образован, чтобы рассуждать на темы веры и обустройства истинной Христовой церкви, хотя отделавшись общими фразами по этому поводу, королевский сын перешел к обсуждению своих планы по перестройке нынешней собственной резиденции в Або. Что-то в нем настораживало епископа. Почетная ссылка или, напротив, особые виды Густава на того, кому не суждено было стать королем? Хотя… почему и нет? И дело не в Густаве, король просидел почти год в Финляндии, занимаясь этой бесполезной войной с Московией, в которой не было ни смысла, ни прока, лишь одни страдания собственных подданных, множество угнанных в плен и погибших в сражениях. Королевством в это время управлял Эрик и, судя по всему, неплохо с этим справился. Юхан тоже оставался в Швеции, а не в Выборге вместе с отцом, Горном, Флеммингом, Багге и другими военачальниками. Даже не в Або! Сюда, в Финляндию, он прибыл лишь после отъезда отца… То есть король не нуждался в приобретении опыта своим вторым сыном и уж, тем более, не в его советах. Но если Эрик не жениться, не родит наследника, если кронпринц просто умрет, то… Не эти ли мысли занимают юную голову новоиспеченного герцога Финляндского, ибо особого интереса к нуждам провинции Микаэль так и не прочел в его глазах. Даже когда епископ не удержался, довольно неучтиво прервав речь молодого герцога о будущей отделке помещений замка, и спросил напрямую, что он думает о своих подданных, принц пожал плечами и ответил: