Текст книги "Одиссея "Варяга""

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 91 (всего у книги 102 страниц)

       – Возьмем горизонтальную ось, определяющую поведение человека в бою. Левая оконечность пусть будет полный страх и ужас, до полного паралича. Лучше всего в литературе это состояние описано у одного американца, я его еще пацаном читал [147]147
   Норман Мейлер «Нагие и мертвые».


[Закрыть], когда молодой парнишка усрался под первым минометным обстрелом. Это его, впрочем, не спасло от осколка в череп. Правая оконечность – полное бесстрашие, в реале такого не бывает, или это психическая патология, но допустим. Лучше всего иллюстрируется другим американским полковником в неком фильме, тот, опять же под минометным обстрелом, устроил серфинг [148]148
   «Апокалипсисе сегодня» Френсиса Копполы.


[Закрыть], это катание на досках по волнам, классная кстати штука, потом будет время, покажу. Строго посредине будет точка «идеального солдата» – страх полностью уравновешен системой воздействия на него и собственным адреналином. Все остальные состояния – производные по оси в обе стороны.

       Еще раз повторюсь – это мое собственное доморощенное суждение. А теперь мои же личные наблюдения. По этой моей версии и по многочисленным наблюдением до, во время, и после боя, среди русских солдат доля усравшихся крайне мала – не более 1 – 2%. И это не сильно, как я заметил, зависит какой это солдат и из какого времени – срочник это, контрабас или офицер из моей войны в Чечне, ну или поручик, казак и рядовой запаса сибирского полка нынешнего времени. Скажем так, относящихся к левой четверти оси, от полных штанов дерьма – к просто трусливому. Таких обычно не более 10%. Основная часть русских солдат во все времена находится в диапазоне "осторожный – отчаянно храбрый". После того, как я это увидел и прочувствовал сам, и там и тут – у меня появилось твердое убеждение в непобедимости России. Это не патриотический треп, поверь мне, это твердая уверенность. Нас можно отбуцкать, и сильно. Победить – нет. Или очень ненадолго, если быстро успеть. Ну, это, по-моему, еще Суворов говорил или Фридрих?

       – Василий, а монголов ты за скобки своей философии выносишь? Они вообще-то с Руси дань триста лет собирали, – ехидно заметил Михаил.

       – Тогда Русь еще не совсем Россией была. Но даже в том, клиническом случае, чем все кончилось? Сначала эти монголы не только Русь, всю Европу и Азию как нож сквозь масло прошли, да раком поставили и что? Следующие триста лет Русь медленно, но верно откусывала от бывшего татаро-монгольского мира по кусочку. Только и осталось от них что сама Монголия в составе, кстати, Китая пока что, и татары в Крыму да Казани, под властью Белого царя... Россия вообще у меня в тройке стран куда с вооруженной силой лучше не лезть никогда и ни при каких обстоятельствах.

       – А какие еще две страны в эту тройку входят?

       – Вьетнам и Афганистан, там кто только зубы не обламывал, и еще обломает... Но это сейчас не в тему. Еще про себя. Ты же про личные впечатления "иновременянина" спрашивал? Когда я ехал в Чечню первый раз – конечно, боялся смерти, но контролировал себя. Но вот был еще один страх... И боялся я гораздо сильнее, чем смерти, что окажусь полным говном. То есть я боялся себя, боялся, что окажусь тем, кого сам потом уважать не смогу.

       И когда я заметил и выяснил, что – хренушки, все я могу, и не усираюсь под обстрелом, и адекватно реагирую на обстановку, и могу и команды слышать, и исполнять, да еще и сам командовать, а еще и добиваться от солдат исполнения, да еще и правильно в сложившейся ситуации... Тут, Мишаня, у меня такая эйфория была, – просто не описать. Кстати, ее тоже надо победить, причем очень и очень быстро, потому как именно в таком вот состоянии бешеного куража, как я понимаю, и начинается серфинг под минометами. И за счет нее, эйфории этой, погибло гораздо больше, чем усравшихся на дне окопа от случайного попадания.

       Михаил привычно пропустил мимо ушей фамильярность, он прекрасно понимал, что вспоминая о ТОМ времени, Василий автоматически переходил и на тот стиль общения. Гораздо менее формальный.

       – Кстати, понять, из чего у тебя яйца, как говорится в американской же поговорке, можно только таким образом, а никак иначе, – только под обстрелом. Причем не любым, не учебным, а когда знаешь, что в тебя садят всерьез, и с глубоким искренним желанием попасть. Ну, нет такого критерия в мирной жизни, – вот нет, и все. А суррогаты вроде экстримов разнообразных – так ребята в них вызывают только сочувствие бессмысленностью риска, у тех кто прошел через настоящую войну. Поэтому ветераны войн – это такой типа клуб, и именно на базе этого клуба нам может и удастся перестроить Россию достаточно быстро.

       Эти люди знают, что боялись, хотя и редко в этом сознаются. Они знают, что этот страх перешагнули. Потом знают, что такое эта страшноватая в мирной жизни эйфория, и что ее они тоже перешагнули. Может они это сами не понимают, но они – самый элитарный клуб из всех, если только не свихнутся и не сопьются. И когда они говорят, что снова хотят туда – они не врут, потому что эта эйфория, этот кураж Миш, это кайф, с которым я, например, ничего не сравню. Слабоваты все остальные кайфы по интенсивности, даже рядом не лежали. Вот такой мой тебе рассказ. Извини, что не обошелся без банальностей и ничего, наверное, нового, я для тебя на этот раз не открыл.

       Немного помолчав, Балк молча опрокинул еще стакан, явно вспоминая всех тех, кто из тех войн, что он прошел не вернулся. Потом задумчиво продолжил.

       – А вот немного того, чего ни у кого не встречал, или так было только у меня? Во время боевых, причем не только в бою, а на весь период нахождения в зоне боевых действий, снижается мировосприятие. Ну, слух-то понятно, что садится, все-таки стреляют... Но вот при этим снижается и цветность, я лично все окружающее видел как с серо-черным фильтром. Правда, и так ярких цветов не много, но даже огонь какой-то с серым налетом. И кровь какая-то сразу бурая, а не алая, а ведь из артерий должна быть алая... И запахи все прибиты, – ну опять же, можно объяснить, – сам воняешь потом, опять же гарь все время... И тактильные ощущения снижены, – ну, руки и морда все время грязные, остальное тоже не очень чистое, под одеждой и бронетюфяком.

       – Под чем? – переспросил Михаил.

       – Бронежилет, это нам тоже вводить придется, но прямо перед большой войной, и только в штурмовых частях, – поправился немного смутившийся некстати вброшенным анахронизмом рассказчик, – аналог тех кирас, что моряки-артиллеристы уже сейчас получают, только вместо цельной жесткой металлической пластины там более "умная", гибкая конструкция...

       А вообще, если спросить, что больше всего запомнилось, и что одинаковое на войне и в 2000 и в 1904 году – так это грязь. Непролазная, сплошная грязища – если летом, то грязь пополам с пылью, если зимой – то пополам со снегом. Может, это потому, что кругом, что в Чечне, что в Маньчжурии все ж таки Россия, но мне кажется, что просто на войне всегда так... Может, я поэтому и люблю корабли – тут, по-любому, чище...

       – Простите, господа, – дверь в салон неожиданно распахнулась, и заглянувший в нее Кирилл Владимирович, на лице которого до сих пор сохранялся отпечаток глубочайшего душевного потрясения и растерянности, слегка запинаясь, проговорил, – Степен Осипович пришел в сознание. У него... У него в каюте Всеволод Федорович. Просили вас прийти тоже... Скорее...

       ****

       – Вот так... Всеволод Федорович, дорогой... Попали мне, как видите...

       – Степан Осипович, слава Богу, Вы очнулись!

       – Да уж... Про самочувствие только не спрашивайте... Не интересно совсем... Как закончился бой?

       – Победа полная.

       – Это я еще застал... Кто... Кто у нас под итоговый расчет? Подбитых всех притащили?

       – Наши потери: "Севастополь" – не довели, но потери в людях минимальны. Не выдержали переборки в носу. Когда в носовые кочегарки фильтрация пошла, Иессен принял решение снимать экипаж.

       – Правильно...

       – Погибли в бою "Рюрик", "Витязь", "Баян" и "Память Корейца". На первых двух крейсерах очень большие потери. На "Баяне" и "Корейце" примерно 25 – 35 процентов.

       – Плохо... Как жаль... И ваши оба трофея, значит. Экипажи прекрасные... Царствие небесное...

       – И еще. "Новик" после торпедирования "Микасы" затонул от полученных в этой атаке снарядов и торпеды. Погиб, защищая транспорта, "Штандарт". Интернировались в Вей Хае "Ослябя", "Победа" и "Сисой". Еле дошли до него. Они даже до немцев вряд-ли бы доползли, а потащили бы к нам – просто бы погубили корабли.

       – Понятно... Кто из адмиралов и командиров погиб?

       – Чухнин, Бойсман и Миклуха... Ранены: Вы, Небогатов, Григорович, Трусов, Яковлев, Дабич – серьезно. Игнациус, Васильев, Шенснович, Зацаренный, Веницкий, Успенский, Колчак, Рейн и Балк – легко.

       – Вам, смотрю, тоже попало?

       – Череп не пробит, так что жить буду, Степан Осипович.

       – Понятно... У него что...

       – Броненосцы утоплены все, кроме "Хацусе" и "Фусо". Но они, так же как и наши, интернировались в Вэй Хае. Из броненосных крейсеров ушел только "Идзумо". Кроме того достоверно потоплены 4-ре бронепалубных. Убит Камимура. Того тяжело ранен.

       – Так никого и не взяли?

       – Нет. И "Сикисима" и "Адзума" флага не спустили.

       – В Вэй Хае все без склоки обошлось?

       – Слава Богу, да, Степан Осипович.

       – Ну что ж... Прекрасно! Вторая Чесма, Всеволод Федорович... Или Синоп... Это уж как дипломаты теперь нам устроят...

       Лихо Вы, конечно, с Григоровичем Того поймали... Лихо... Загляденье просто. Не ожидал от Ивана Константиновича такого, каюсь...

       Что думаете теперь делать...

       – Сейчас идем во Владивосток. Алексеев назначил совет по дальнейшему...

       – Понятно... Когда планируете там быть?

       – Завтра к вечеру Степан Осипович.

       – Ясно... Ох... Водички бы... Спасибо...

       Вот что, Всеволод Федорович... Прошу... Выслушайте меня очень внимательно... Мало ли... А-а... Заходите, господа! Заходите...

       Да уж! И вам здравствовать... Спасибо любезные мои, спасибо... Очень вы вовремя, однако... Пришли... Видать мало я грешил...

       Так вот, дорогие мои... Если вдруг я до Владивостока не доберусь... Погодите... Слушайте же... Ох...

       Прошу: передайте Евгению Ивановичу: комфлотом – необходимо ставить Руднева.

       Если японцы в течение месяца не сдадутся... Всем флотом... Боеспособными кораблями... Готовиться немедленно... И десант: гвардию к Токийскому заливу! Батареи подавите. На скорострельные системы они заменить просто не смогли пока. Да и нет их у них... Армстронговские только на флоте. Были...

       Но медлить нам, ни в коем случае нельзя. Темп, темп и еще раз темп! Чтоб не успели опомниться самураи, а главное, просвещенные мореплаватели не успели бы вмешаться, или запугать наших в Питере...

       Залив вы теперь возьмете... Как и чем знаете... Сил более чем вполне... На том и закончим с ними... Возразить по-серьезному им трудно, если Василий Александрович форт взорвет...

       Еще водички... Так...

       Предложение о мире сами им пошлите, МИД две недели сочинять только будет... Нет времени... Нельзя тянуть! Что надо – Алексеев знает... А то англичане поймут... Успеть надо... Успеть... Надо... Дочуркам еще... Успеть...

       – Степан Осипович! Да что Вы, в самом деле! Вам еще Георгия второй степени получать, а то и первой! А Вы... Степан Осипович?

       – Оставьте... Он опять в забытье впал, видите же. Температура скокнула... Перенервничал с вами. Ступайте же, господа, дальше дело наше, врачебное. Степан Осипович что хотел – сказал. Даст Бог, душу облегчил – может на поправку пойдет.

       Воспоминания об участии в войне с Японией лейтенанта А.В. Витгефта, младшего минного офицера эскадренного броненосца «Сисой Великий».

       Морской сборник, Љ 6 за 1920 г.

       Мне пришлось идти в средний отсек, к поврежденному взрывом перепускному клапану, из которого выбило нашу забивку, сделанную в начале боя, и оттуда хлестала вода, тугой струей дюймов 10-12 диаметра. Это случилось оттого, что увеличилось давление воды, из-за дифферента корабля на нос, причиненного затопленным носовым отделением. Около клапана пришлось долго возиться, так как напор воды был силен и все, чем мы хотели заткнуть его, вышибало обратно. Воды было уже почти по колено, так как одновременно появился у броненосца крен на этот борт от затопленного коридора. Коридор, вероятно, затопило через болты и швы броневой плиты от удара большого снаряда. Все время были слышны гулкие удары снарядов по броне, а сверху слышались треск и звон разрывавшихся снарядов.

       К месту нашей работы пришел наш старший офицер, кавторанг Ивков. Георгий Авенирович внешне казался совершенно спокойным. Я ему возбужденным голосом доложил, что трудно заделывать эту пробоину, на что он, смотря на нашу работу, сказал: "что же поделать, все же нужно попытаться", после чего быстро поднялся наверх. В конце концов, нам удалось забить клапан, сделанным здесь же на месте обрубком бревна, обмотанным рубашкой, и течь сразу уменьшилась. Поднявшись на палубу я увидел, что не желая служить мишенью, наш горящий "Сисой" сделал коордонат вправо, покинул строй и уменьшил ход. Возможно именно благодаря тому, что мы теперь шли тише, напор воды спал, мы и достигли успеха в своем сражении с исковерканным клапаном.

       Вскоре "Севастополь", тоже изрядно избитый, почти догнал нас по левому борту, в расстоянии 1/2 кабельтова, причем на верхней палубе его стояло много народу; видны были офицеры, и вдруг все они замахали фуражками и закричали громкое "ура". Такое же "ура" полетело и с нашего искалеченного броненосца, на юте которого собралось около 150 человек. Я, поддавшись общему чувству, не разбирая, сам кричал "ура", не зная причины общих криков неожиданного торжества. Собственно, как потом оказалось, особенной разумной причины и не было; просто на "Севастополе", увидя "Сисой" в клубах дыма и пламени, и несколько офицеров, стоящих вместе, замахали приветственно фуражками, заметя на 12" башне лейтенанта Залеского, спокойно сидящего наполовину вне башни. Команда "Севастополя", увидя это, вероятно, поняла по-своему, и кто-то крикнул "ура", которое мигом было подхвачено обоими кораблями. В общем это "ура" пришлось весьма нам кстати, так как сильно подбодрило команду, среди которой еще царило уныние после поразившего нас известия о ранении адмирала Чухнина, переданного со "Святителей" семафором.

       Только после боя узнали мы, что наш "Сисой" оказался причастным к этому несчастью. Когда адмиралу доложили, что наш броненосец подбит, садится носом и вот-вот всего выйдет из строя, он сам захотел нас увидеть. Но пожар и дым с ростр "Святителей" затрудняли видимость, и Григорий Павлович вышел далеко на крыло мостика. Где в ту же секунду и был сражен двумя осколками снаряда, лопнувшего на броне носовой башни. Оба они угодили ему в живот. Несмотря на страшные муки, адмирал наш оставался в сознании еще минут десять, запретив сносить себя вниз, а потом приказал передать командование контр-адмиралу Рудневу и впал в забытье. Через два часа его не стало...

       На юте я пробыл, вероятно, минут 20 и сначала было стоять ничего себе, так как все мы старались держаться за башней; затем бой удалился, и осколки перестали долетать. Хотя нужно было проверить, как обстоят дела с поступлением воды в средний отсек, я не ушел с юта, чтобы не дать команде бросить шланги и разбежаться. Однако я и сам чувствовал себя сильно не по себе; нервно тянул папиросу за папиросой, переминался с ноги на ногу и, наконец пожар стал быстро утихать, и я подрал вниз, так как получил приказание запустить турбины, для откачивания воды из носового отсека.

       В это же время на баке старались под руководством старшего офицера завести пластырь на пробоины в носовом отделении, опустившиеся ниже уровня воды от сильного дифферента. Пластырь мало помог, так как ему мешали шест противоминных сетей и само сетевое заграждение. Сначала я пустил две турбины, но вскоре трюмный механик просил пустить третью и четвертую. Пришлось это сделать, несмотря на то, что динамо-машины оказались сильно перегруженными. Надеясь больше всего на кормовую динамо-машину, поставленную перед уходом в плавание Балтайским заводом, на котором она раньше работала на электрической станции. Я наиболее перегрузил ее – вместо 640 ампер на 1100, а остальные 3 вместо 320 – на 400. С этого момента почти до самого окончания боя, я находился при турбинах и динамо-машинах, переходя от одной к другой и наблюдая их работу. Работали они отлично, без всякого нагревания до следующего дня. И тем нас, безусловно, спасли.

       Ходя по палубам, я забежал на минуту в свою каюту за папиросами, которых, увы, не нашел, так как от моей каюты и соседней с нею остались одни ошметки и громадная дыра в борту. Чувствуя все-таки желание курить, я забежал в каюту командира, где бесцеремонно и набил свой портсигар. Его каюта была цела, но адмиральский салон был исковеркан: стол разбит, в левом борту дыра такая, что тройка влезет; 47-мм орудие этого борта лежало у стенки правого, вместе с двумя бесформенными трупами комендоров, из которых один представлял из себя почти скелет, а другой был разрезан пополам.

       Временами сверху приходили различные и противоречивые известия, так как бой сместился к северу, наш отряд в нем участия не принимал, и уже ничего было не видно толком. Похоже около того времени прибилась к нам подбитая в корму и изрядно осевшая в воду "Победа", которая не могла угнаться за двумя другими "пересветами", которые быстро от нас отрывались...

       Внизу было неважно: носовой отсек на батарейной палубе был залит до главной носовой переборки, которая пучилась и пропускала в швах; носовые погреба на метр залились водой, но оттуда ее успевали откачивать. Переборку укрепляли, чем могли, ставя подпоры. Вода текла уже по жилой палубе, просачиваясь через переборку. Трюмный, гидравлический и минный механики и старший офицер старались укреплять главную переборку: тащили еще бревна, плотники здесь же делали клинья, шла спешная и лихорадочная работа.

       Пожар батареи через час полтора после начала прекратился совершенно. Вероятно сам по себе, так как больше было нечему уже гореть. На палубе валялись выгоревшие патроны и пустые гильзы, стенки и борта были черны; на них и с подволока свисали в виде каких-то обрывков проволок обгоревшие провода. Шестидюймовые пушки совершенно черные угрюмо молчали, и около них хлопотали обгоревший плутонговый командир лейтенант Буш и мичман Блинов с несколькими комендорами. Семена Федоровича явно лихорадило, поскольку ожоги у него на лице, шее и руках были весьма обширны, однако никакие уговоры уйти вниз на него не действовали. Противоожеговую мазь и бинты наложили ему тут же, сами комендоры. Благо индивидуальные пакеты и аптечки были под рукой – опыт "Рюрика" у Кадзимы был учтен в полной мере. Но выглядел он сейчас в белой чалме и с бинтами на руках весьма импозантно.

       Артиллерийские офицеры и их подчиненные старались силой расходить ручные подъемные и поворотные механизмы, что пока им не удавалось, так как медные погоны от жары покоробились и местами оплавились. От сильного напряжения в течение нескольких часов я приобвык и стал мало чувствителен к окружающей обстановке, так что несколько обгоревших до костей трупов в батарее не производили почти никакого впечатления, и я спокойно спотыкался и наступал на них. Затем я опять вернулся вниз к турбинам и динамо-машинам.

       В офицерских отделениях лежали раненые, человек около 40, стонали, и около них хлопотали добровольцы из команды, под руководством подшкипера, который самостоятельно принял как бы роль выбывших из строя докторов. Оба доктора лежали рядом и, хотя и пришли в сознание, но были пока так слабы, что не могли двигаться. В почти таком же положении находился лейтенант Овандер, около которого хлопотал какой-то сердобольный радиотелеграфист. Поговорив с Эдуардом Эдуардовичем и перебросившись несколькими словами с докторами и с некоторыми ранеными из команды, чтобы их ободрить чем-нибудь, я сообщил, что бой пока кончился, все в порядке, и мы идем в Порт-Артур хорошим ходом – небольшая ложь, но мне хотелось сделать что-нибудь приятное им, так как жалко было смотреть на сморщенные, покрытые желтой пылью пикриновой кислоты лица.

       Из-за хода и неплотного пластыря возникло опасение за прочность переборки, и я спустился вниз посмотреть что происходит. Затем ушел к турбинам и не выходил из жилой палубы почти до времени прекращения возникшей вдруг стрельбы. Потом я зашел в кормовое подбашенное отделение 12" орудий, где застал прислугу подачи в столь же спокойном настроении, как и их командира башни – лейтенанта Владимира Ивановича Залесского. Они деловито производили подачу, причем старый запасной квартирмейстер хриплым монотонным голосом обещал кому-то "побить рожу", если он будет еще трусить. Мне так было приятно присесть на несколько минут около этих спокойных людей и переброситься с ними несколькими словами.

       Вскоре стало очевидным, что удалось, наконец, нашим трюмным не только взять затопления под контроль, но и начать понемногу откачиваться. Нос наш даже несколько приподнялся: старший офицер Ивков сказал, что пластырь, кажется, прилег удачно, после того, как удалось срубить мешавший сетевой выстрел.

       Потом была сыграна минная атака, и я выбежал наверх. Но оказалось зря, японские крейсеры и миноносцы обгоняли нас справа и далеко впереди, причем совсем не выказывали намеренья нападать. В виду у нас пока еще был и транспортный караван, а с ним три наших крейсера. Они, по-видимому, только что бились с японцами, "Мономах" еще здорово горел. Но при виде наших броненосцев враг немедленно ретировался. Что положительную роль сыграло в душевном настрое команды.

       Однако затем мы от транспортов отошли дальше в море. Крейсера же остались с ними. Потом, следуя приказу адмирала, "Сисой" и все наши броненосцы повернули "вдруг" на северо-восток, там слышались выстрелы наших и неприятельских кораблей. Мы, как могли, спешили туда. И, как показала жизнь, поспели как раз вовремя.

       Вскоре окрылись по курсу слева идущие нам на встречу четыре корабля с "Громобоем" во главе, а затем и японцы, всем флотом гнавшиеся за ними, и уже поджегшие шедшего у наших в конце "Ослябю". Адмирал наш тут же начал забирать вправо, но дальнейшего хода сражения я себе точно представить потом не смог, так как практически все его время носился по низам: от динамо к турбинам и обратно, потом всеми, кого смогли собрать крепили щит у пробоины в корме, потом снова аврал в носу, где от близких разрывов и сотрясения броненосца когда нам били по верхним частям, пластырь сдал, и течь достигла размеров критических, в результате чего вода до половины затопила носовой погреб.

       Наверху раза три или четыре кричали "Ура", пробегавший за чем-то в свою каюту лейтенант Апостоли, запыхавшись, крикнул нам, что подходит Макаров, и что "Новик" только-что подорвал "Микасу" минами! Тут мы все тоже как безумные кричали "Ура", и, похоже, даже силы наши прибавились. Первой мыслью было бежать наверх, посмотреть. Но я не мог бросить своих людей занятых важной и неотложной работой.

       Когда я уже был снова в носу, Георгий Авенирович, наш старший офицер, пришедший посмотреть за нашими делами, принес новое радостное известие. И с ним и горькое. Радостное – что тонут или даже потонули уже три больших корабля у японцев. А горькое – что на его глазах погиб наш красавец "Баян", а до этого взорвался и "Витязь". Но как же всем нам хотелось верить, что если Макаров с лучшими и не поврежденными кораблями успел нам на выручку, японцы, в конце концов, не выдержат! Поэтому даже это печальное известие не сломило бравого настроя команды. И воду постепенно из погреба удалось вновь откачать. Не всю, но почти до прежнего уровня.

       Ход наш был во время этого боя до 10 узлов, затем мы его снизили, по словам старшего офицера, узлов до восьми, или менее, поэтому никакой решающей роли в бою уже не имели. Да и по нам почти не стреляли. Вскоре пушки замолчали совсем. Когда сражение окончилось, мы уже стояли без хода и лихорадочно заводили пластыря, потому как действительно находились на грани затопления. Но самым занятным было то, что наша течь в корме несколько приподняла нос, облегчив тем самым наше общее удручающее положение.

       С наступлением темноты мы совсем отстали от флота и оказались в компании с имевшим ощутимый крен "Ослябей" и догнавшей нас, все еще дымяшейся "Победой". Возле нее держались два наших дестроера, а немного дальше крейсера "Олег" и "Очаков", которых, со слов старшего офицера, оставили с нами "на всякий случай". С них нам и передали, что, судя по всему, неприятель наш жестоко разбит. Но на особые проявления радости не было ни сил, ни времени – шла отчаянная борьба с водой за спасение броненосца.

       Огни были скрыты, закрыто все освещение до жилой палубы. Так как атак пока не было, то я большей частью был внизу. То у своих машин, то в верхнем офицерском отделении, где собрались почти все офицеры около наших пострадавших докторов. Сидели, спокойно разговаривали о минувшем дне, о нашем положении, гадали кто утоплен у неприятеля, кто у нас, курили и ели корибиф прямо руками из коробок. Сошлись в общем мнении, что победили, слава Богу, мы.

       Но вот вопрос: какой ценой? Кто-то сам видел как страшно погиб "Витязь". С мостика дошли слухи, что мы потеряли лучших наших адмиралов: Макарова, Чухнина, Руднева, Небогатова и нашего командующего – Григоровича. И вести эти к празднованию совсем не склоняли. Команда тоже сидела группами, кроме людей у оставшихся исправных пушек, а именно: кормовой башни, которую удалось все-таки опять починить, носовой верхней шестидюймовки, 2-х 47 миллиметровых пушек на спардеке, 2-х 75 миллиметровых в верхней батарее, – по одной с борта, и еще одной шестидюймовой пушки левого борта в батарее. Ее ворочали вручную четыре человека с большим трудом. Были люди и у кормового пулемета, хотя его полезность при минной атаке была весьма сомнительна.

       За отсутствием гербовой команде тоже выдали ящики с корибифом, и она ела их, запивая водой с красным вином. На всякий случай я приказал двум моим доверенным квартирмейстерам втащить в погреб мин заграждения два зарядных отделения мин Уайтхеда, в которые вставил фитильные запалы. Затем погреб заперли. Это я сделал на случай, если понадобится ночью выбрасываться на берег и уничтожать корабль.

       После чего пошел на мостик, где узнал от старшего штурмана лейтенанта Бурачка, что мы идем на север, и так как компасы в боевой рубке не действуют (а ходовая вместе с мостиком была исковеркана полностью), то правим по Полярной звезде. На спардеке собралась большая часть офицеров; все говорили, чтобы хоть луна-то поскорей взошла, по крайней мере, миноносцы не осмелятся атаковать, будучи видными издали; я оспаривал это мнение и желал продолжения темноты. Плохо слыша своими поврежденными ушами, я злился, что говорят слишком тихо и что меня не понимают с первого слова, так как почти все оглохли еще в дневном бою.

       В это время опять сыграли водяную тревогу. Оказалось, что поступает вода в румпельное отделение. Я побежал вниз в кормовое отделение, чтобы пробраться к люку в рулевое отделение, и там встретил старшего офицера, спускавшегося вниз. Из рулевого отделения кто-то крикнул, что "румпельное отделение затоплено, но в рулевом еще воды нет; правим на ручном штурвале с большим трудом". Так как в рулевое отделение, кроме старшего офицера, полезли трюмный механик Кошевой с трюмными и минный механик Щетинин, то я остался в кормовом отделении и начал готовить нашу последнюю кормовую турбину.

       Некоторое время мы шли под ручным управлением, а затем пришлось это бросить, так как рулевое отделение мало-помалу затоплялось водой, и вскоре люди на штурвале оказались стоящими по живот в воде. Тогда старший офицер приказал всем выходить, и затем задраили люк рулевого отделения. С этого момента наш еле ползущий броненосец почти лишился способности управляться.

       Наконец взошла луна, и стало довольно светло, миноносцев противника по-прежнему не было. "Ослябя" с "Победой" ушли вперед и были едва видны. Повозившись опять около турбин, посмотрев на то, как понемногу через носовую переборку хлещет из швов вода, я опять вышел наверх, присел на какой-то ящик и от усталости заснул с мыслью, что если мы вдруг начнем тонуть окончательно, кто-нибудь да разбудит.

       Проснулся я сам, вероятно от холода, так как все ноги мои были мокрые, и я дрожал. У нас по корме держались наши два эсминца. Стало веселее. Я спустился вниз к своей разрушенной каюте, где в куче всяких предметов разыскал носки и сапоги и переобул свои окоченевшие ноги. От минного механика узнал, что мы идем в Вей Хай Вей, где попытаемся завести пластырь, что вода мало-помалу все одно прибывает и что, вероятно, часа через три – четыре мы пойдем ко дну, если не доберемся до порта. Обойдя опять все свои помещения и приободрив, насколько мог, стоявших у динамо-машин и турбин измученных минеров и минных машинистов и, сообщив, что может быть скоро дойдем до порта, я вышел наверх, в верхнее офицерское отделение, где лежали раненые.

       Оказалось, что Овандер уже очнулся, и находится около командира; фельдшера тоже очнулись и делают перевязки раненым. Оба же доктора по-прежнему лежали в лежку. Выйдя наверх, я увидел команду и часть офицеров, занятых починкой баркаса и готовящих его к спуску. Остальные плотники в это время строили нечто вроде плота на юте. Это зрелище совсем не порадовало.

       Однако, несмотря на волнение моря, наш "Сисой" пока держался, штурманский офицер Шанявский сказал мне, что до Вей Хая еще час – полтора пути. Пришло приказание уничтожить, на всякий случай, все секретные книги, оружие, приборы и прочее. Я побежал на станцию беспроволочного телеграфа, в развалинах ее мы, вместе с прапорщиком Янченко, едва отошелшим от серьезной контузии, полученной им в первый час боя, нашли и выбросили шифры. Вскоре меня вновь вызвали к турбинам, где опять возникли неполадки...

       Когда же я опять поднялся наверх, мы уже стояли в гавани, рядом с нами стоял, накреняясь, весь избитый "Ослябя", а за ним – осевшая в воду почти до первого ряда иллюминаторов, "Победа". Эсминцы наши брали с нее уголь. Крейсера же в порт не входили. На удалении не более мили от нас, на рейде стояли и японские броненосцы "Хацусе", "Фусо", крейсер "Иосино" и четыре их контрминоносца. Причем выглядели они все куда менее растерзанными, чем мы, и, глядя на них, в голове начали роиться всякие дурные мысли. А вдруг это отряд, пожаловавший сюда по нашу душу, как в Чемульпо в первый день они пытались взять "Варяга". Но у нас, пусть и чисто внешне, силы были: три броненосца, два крейсера и два истребителя.