Текст книги "Одиссея "Варяга""

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 92 (всего у книги 102 страниц)

       Между нами и японцами стоял английский крейсер с готовыми к бою орудиями обоих бортов, поднятым стеньговым флагом и каким-то сигналом на мачте. Как я позже узнал, англичанин сообщал, что откроет огонь по первому, кто начнет враждебные действия в порту, вне зависимости от национальности.

       Подошел портовый катер с командирами "Осляби" и "Победы" на борту и наш командир, перебравшись на него, убыл к англичанам, обсуждать на каких условиях мы можем провести ремонт и уйти в Порт-Артур. Через два часа командир вернулся, "Сисой" к этому времени еще опустился и сел на грунт носом. С одной стороны это было хорошо, гибель нам теперь не грозила, с другой стороны – мы уже не могли никуда уйти из гавани.

       Командир прислал приказание всем офицерам собраться на спардеке. Придя, я нашел там почти всех офицеров способных стоять на ногах. И вот вошел Мануил Васильевич с измученным лицом, и сказал нам, что "он, не видя больше исхода и не имея возможности что-нибудь предпринять, принял решение интернироваться и спустить флаг, что он сам лично даст ответ в этом перед Родиной и царем". Все стояли, как пораженные громом, почти никто не сказал ни слова, только старший офицер воскликнул: "Но ведь это же позор, нужно что-нибудь делать!" Ответил ему лейтенант Малечкин, наш изрядно пораненный в бою осколками старарт: "Давайте, Георгий Авенирович, колеса "Сисою" приделаем. По дну до Артура и доедем!"

       Дальше все было как в тумане. Пришел английский офицер и несколько рабочих, офицер попросил провести его по поврежденным отсекам для составления ведомости ремонтных работ. Я долго водил его по кораблю. Тем временем пришло телеграфом и разрешение на итернирование нашего броненосца. Причем, всвязи с тяжелыми повреждениями корабля, нам всем было приказано оставаться на борту. Вечером спустили флаг. На следующий день разразился шторм, но в закрытой гавани "Сисой" выдержал его сравнительно безболезненно. Затем выгружали в береговой арсенал остатки боезапаса и оружия, замки с пушек и прочее имущество.

       Через два дня, после интенсивного обмена телеграммами, решилась судьба наших броненосцев-крейсеров. По указанию из Петербурга, "Ослябя" и "Победа" тоже разоружилсь. Но некоторые из их офицеров во главе с командиром "Осляби", отбыли в Порт-Артур по приказу наместника. Они ушли той же ночью на истребителях, конвоировавших нас до Вэй Хай Вея. По-видимому, на флоте была большая убыль в командных кадрах. Нас это решение уже не коснулось. Поскольку командир "Победы", раненый в бою осколком в руку, чувствовал себя неважно, а вскоре и вообще слег в местный госпиталь с неожиданным приступом лихорадки, Мануил Васильевич остался старшим начальником над всеми интернированными российскими кораблями.

       Потекли длинные однообразные дни. Вей Хай Вей – не полноценная английская база, а только угольная станция и не имел дока, поэтому подводные пробоины на наших кораблях сначала заделывали с помощью водолазов, затем пришел нанятый американский спасательный буксир и заделка пробоин пошла быстрее. Наконец удалось откачать воду из носовых отсеков и "Сисой" всплыл.

       Но мы были не одиноки. Японские корабли стояли у другого берега бухты. Они, как оказалось, тоже были слишком повреждены, чтоб дойти до Чемульпо и по протесту командиров наших кораблей, должны были или в течение 24 часов разоружиться, или выйти в море. Несмотря на всю приязнь английской администрации к японцам, провести ремонт кораблей в 24 часа было немыслимо и японцы, после долгих сношений по телеграфу с Токио, также вынуждены были разоружиться. Только два их дестроера ушли под покровом ночной темноты, не открывая огней. Если верить англичанам, то на одном из них находился в бессознательном состоянии раненый командующий японского флота, адмирал Того.

       Резонно опасаясь столкновений между экипажами кораблей воюющих стран на берегу, английская администрация установила определенные дни схода на берег для русских моряков и другие для японцев. Причем разрешалось отпускать на берег не более 20 человек команды в день. Стычек, таким образом, удалось избежать, хотя о большем количестве увольнений и думать не приходилось – слишком велик был объем ремонтных работ, который мы вели как своими силами, так и с помощью рабочих и мастеров двух законтрактованных английских фирм. Дела шли вполне споро. При этом, нужно честно признать, никакой неприязненности между нами и англичанами не было. Работу свою они делали на совесть и весьма быстро. Мне же удалось подсмотреть у них несколько оригинальных технологических решений.

       Уже через пять дней после подписания мира, 4-го марта, за нами пришли "Три Святителя" и "Пересвет", а с ними, на всякий случай, буксиры "Силач" и "Русь". Вскоре в их сопровождении, отдав салют британскому флагу, наши броненосцы пошли своим ходом во Владивосток, где, как мы уже знали, ждала нас торжественная встреча. Японские же корабли так и остались стоять в Вэй Хай Вее...

       Флот под флагом адмирала Всеволода Федоровича Руднева салютовал нам как героям, что многих, в том числе и нашего командира, растрогало до слез. Боевые корабли стояли в Золотом Роге на бочках в двух длинных колоннах, а мы проходили между ними на назначенные нам места напротив флагманских броненосцев – "Александра" и "Цесаревича", на котором держал флаг командующий. Кульминацией стало вручение Рудневым на мостиках "Святителей" и "Победы" их командирам Веницкому и Зацаренному контр-адмиральских погон. Наш командир тогда адмиралом не стал, но получил Владимира с мечами и Золотое Георгиевское оружие "За храбрость". Многие офицеры и нижние чины наших трех броненосцев были так же награждены орденами и георгиевскими крестами, а памятные медали за сражение у Шантунга получили все. Что греха таить, после интернирования, которое в нашем понимании легло пятном на эпическую победу, одержанную флотом у Шантунга, мы ждали совсем другого приема.

       И как же жаль, все-таки, что не удалось нам вместе со всеми поучаствовать в славном деле под Токио! Но, в который уже раз перебирая в памяти события боя и обстоятельства, приведшие нас в Вэй Хай Вей, могу сказать со всей определенностью – до Дальнего или тем более до Порт-Артура, броненосец наш довести было практически невозможно. То же справедливо отнести и к "Ослябе" с "Победой"...

       Еще через две недели, после того как отшумели все торжества, связанные с победным окончанием войны и прибытием к нам в гости германской эскадры, проходившие в высочайшем присутствии двух императоров, я был назначен старшим минным офицером на броненосец "Ретвизан". Мой предшественник уходил на Черное море с повышением, оставляя после себя вполне налаженное, если не сказать идеальное, хозяйство. Само это назначение стало для меня сюрпризом, тем более, что на этом броненосце держал свой флаг мой дорогой отец.

Глава 8. «Кровавое» воскресение.

       18 ноября – 9 января 1905 года. Санкт-Петербург.

       – Итак, господа делегаты, я так понимаю, что здесь присутствуют все выбранные народом для вручения петиции императору?

       По рядам собравшихся у ворот Зимнего дворца выборных пробежал согласный гул. Действительно, здесь собрались все. Когда народ ведомый попом Гапоном вышел на дворцовую площадь, впереди все увидели монолитный строй гвардейцев. Ранее кордоны солдат и кавалерии встречали и сопровождали колонны демонстрантов по пути, но проходу не препятствовали, скорее выполняли роль регулировщиков движения. Главной целью кавалерийских разъездов было направлять различные колонны так, чтобы они не сталкивались и не создавали давки. Об это было объявлено в распространенном накануне обращении губернатора, и к присутствию казаков рабочие относились со сдержанным пониманием.

       Как и в нашей истории, поводом для демонстрации стало увольнение четырех рабочих Путиловского завода. Тот, несмотря на радостные вести с Дальнего Востока, забастовал третьего января. Его поддержали еще несколько предприятий, а там дошло уже и до политических требований. Но по сравнению с нашей историей, в забастовке участвовало раза в два меньше рабочих... Однако список политических и экономических требований бастующих, от нашего практически не отличался. Ситуация в обществе кардинально поменяться за столь короткий срок просто не могла. Зато изменилась реакция властей.

       Если в нашем мире Николай просто приказал навести порядок и даже не рассматривал возможность встречи с подателями петиции [149]149
    С учетом того, что по министерству внутренних дел ходили стойкие и небезосновательные версии о готовящемся при подаче петиции покушении на царя, довольно логичная реакция.


[Закрыть], то сейчас... Еще до того, как «Собрание русских фабрично-заводских рабочих» Гапона и Петербургский комитет РСДРП распространили в прокламациях известие о готовящейся манифестации, в «Петербургских ведомостях» от 5-го января вышли сразу два царских указа. Если в первом, посвященном Шантунгской победе, было подробно перечислено кто и чем награждается в связи с этим героическим деянием, то во втором пунктуально расписывался порядок «народного шествия к Зимнему дворцу», где группа выборных от «всех принимающих участие в шествии организаций» должна была встретиться с царем, изъявившим желание лично пообщаться с народной депутацией. Ниже были расписаны задачи жандармов и гвардии на случай нарушения этого порядка, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, что ситуация из Зимнего контролируется. Причем жестко.

       И хотя там черным по белому было написано, что Царь примет депутацию во дворце, а не выйдет лично к народу, как того требовал в своих речах и выступлениях Гапон, несколько групп заговорщиков, которые воспользовавшись благоприятным моментом, собирались устроить главное политическое убийство России нового двадцатого века, были вполне удовлетворены таким ходом событий.

       Сейчас небольшая толпа выборных кучковалась в гардеробе Зимнего, где им, к их глубочайшему изумлению, предложили сдать верхнюю одежду в гардероб. На робкий, заданный в полголоса, вопрос кого-то из рабочих, "а это еще зачем", встречающим депутацию морским офицером был дан ошеломляющий ответ.

       – Господа, вы что, в тулупах да зипунах с царем чай собираетесь пить?

       – Ка... как... какой чай? – отчего-то стал заикаться член партии социалистов революционеров Петр (Пихас) Рутенберг, [150]150
  Пихас (Петр) Рутенберг на самом деле в «нашем» мире готовил покушение на Николая при передаче тому петиции.


[Закрыть]давно и с дальним прицелом обхаживавший Гапона, и потому оказавшийся так же среди выборных.

       В отличие от большинства делегатов Рутенберг, при подготовке к покушению, близко знакомился с привычками царя. И он то знал, что чаепитие для Николая это почти священнодействие, на которое обычно допускались пять, шесть избранных особо близких к нему людей. Чего он не знал, так это каких трудов стоило Вадику и Ольге убедить самодержца принять именно такой формат этой церемонии.

       – Ну, не за водкой же с селедкой обсуждать судьбу России, чай не в трактире на Нарвской стороне, [151]151
  Именно в трактире на Нарвской стороне был окончательно принят текст декларации, которую должны были вручить царю, ибо в местном отделении «Собрания русских фабрично-заводских рабочих» для большого стечения публики просто не хватало места, а Гапон жаждал придать этому событию вид широкого, общественного действа.


[Закрыть]– пристально глядя в глаза Рутенбергу, произнес давешний морской доктор, в котором тот узнал популярного с недавних пор Банщикова, – прошу всех сдавших верхнюю одежду в гардероб по одному пройти в арку. Да-да, вон в ту, со Святой Софией на верху.

       – А это что за икона, что-то я такую не припомню, канон странный, – некстати заинтересовался Гапон, который кроме нештатного полицейского осведомителя был еще и батюшкой.

       – А, это нам намедни из первопрестольной привезли, эту икону недавно нашли в Лавре, говорят особая икона-охранительница, по преданию она должна от царствующего рода отвести беду, – на помощь Вадику, совершенно не владеющему вопросом иконографии, пришла его ненаглядная Ольга, появление которой в белом воздушном платье сразу отвлекло внимание от странной арки, не каждый день простой рабочий видит сестру императора, – А времена нынче такие, что мы никакими предосторожностями пренебрегать не можем себе позволить. Вдруг господь снизойдет и поможет нам грешным...

       В отличие от безбожника в прошлом и пока не до конца еще пришедшего к вере в настоящем Вадика (хотя, наверное, логичнее было бы сказать как раз наоборот), Ольга Александровна в бога верила. Хоть и без лишней истовости, но всерьез, и в ее устах слова об иконе прозвучали совершенно естественно. Когда она предложила установить на арке древнюю чудотворную икону, Вадик поначалу взбеленился. Но аргументация княгини бывшей неплохим психологом, его убедила.

       – Кстати о временах... Господа! Всякий, кто попытается пронести любое оружие на встречу с Его Величеством, будет убит на месте, – вернул себе контроль над ситуацией и внимание отвлеченных явлением "ангела господня" депутатов, Вадик, – уж не обессудьте, но у нас в разгаре война-с, и японские агенты могут воспользоваться моментом для обезглавливания державы. Так что если кто, по глупости, что из оружия притащил – сдайте в гардероб, потом вам все вернут в лучшем виде. Заодно и все металлическое тяжелее нательного креста – тоже тудаже, а то у нас на "Варяге" был случай – два матроса повздорили, и один в другого кружкой запустил, железной... Ну, казалось бы, делов-то? Так не удалось мне откачать потом беднягу, в висок попало... Одному морские похороны, другому трибунал и расстрел. Так что металлические предметы в присутствии Его Величества тоже не допускаются. Ну, с Богом, перекрестясь, кто православный, по одному через арку марш – марш. У государя Николая Александровича довольно дел, давайте не будем его задерживать сверх необходимого.

       Медленно, по одному, депутаты проходя под аркой направились в соседнюю залу. При проходе пятого выборного вдруг раздался резкий и противный зуммер, а оклад и нимб старой иконы вдруг полыхнули отраженным от сусального золота светом. Только теперь доктор обратил внимание, что его суженная установила икону прямо над лампой, которая загоралась если металлоискатель что-то чуял...

       ****

       За полтора месяца до этого, прибывшего с Дальнего Востока 19 ноября Лейкова, на вокзале встречал лично Банщиков, на своем экипаже. Первый вопрос, заданный им варяжской «трюмной крысе» прямо у ступенек вагона был весьма странен.

       – Так что все-таки случилось с папой? Почему сюда переместились именно вы, а не он? Из вашего телеграфного объяснения я ничего не понял, – учитывая, что задавая этот вопрос, доктор Банщиков в упор впился взглядом прямо в глаза собеседника, Лейкову стало немного не по себе.

       Он решительно не узнавал добродушного увальня студента, которого знал с пеленок.

       – Видишь ли, Вадик... Мы с твоим отцом никогда не совпадали в деталях теоретического описания процесса переноса матрицы сознания. Если я был, и до сих пор уверен, что мы своими действиями создали новый мир, полностью независимый от нашего то он... В общем, его теория: по исчерпанию солярки в генераторе, питающем защитное поле, дача должна "выпасть" в реальность. Либо в исходную – то есть точку отбытия, либо в получившуюся – то есть к нам сюда. В результате, каждый из нас решил действовать исходя из своих теоретических выкладок. А насчет твоего явного подозрения, что я его там бросил... Это чисто технически невозможно. Установка не может быть запущенна человеком, которого она перемещает. Ибо перемещаемый должен быть погружен в сон, этого основное требование – понижение активностей синапсов мозга, а компьютер не настолько хорошо отлажен, чтобы активировать перенос именно в момент наибольшей синфазности....

       – Стоп! – поспешил остановить собеседника Вадик, если "дядя Фрид" садился на лекторского конька, остановить его можно было только ударом по голове, похоже перемещение на этой с черте его характера никак не сказалось, – А мне он, случайно, ничего передать не просил?

       – Ой, чуть не забыл, право слово, – смущенно выплыл из описания работы головного мозга переносимого Фридлендер, – Он просил тебя, как появится возможность, выкупить участок где была построена та самая дача. На случай, если она выплывет в этом мире. И выкопать там котлован, так как процесс материализации иновременного объекта абсолютно не ясен. А при наложении двух твердых тел в одном пространстве может возникнуть ситуация ведущая к субатомарному взрыву, вызванному принудительным наложением множества атомных ядер...

       – А теперь то же самое, но по-русски, дядя Володя, – терпеливо остановил опять увлекшегося оратора Вадик.

       – Ну, если в двух словах, и популярным языком – в случае материализации фундамента особняка в почве, может рвануть на пару мегатонн, – так понятно? – снизошел до простого объяснения Лейков, – Хотя на мой взгляд, тут или полное замещение атомной структуры объекта будет, или реципиент и в котловане не переживет переноса. Но умрет он не от взрыва, скорее даже теплового чем атомного, тут твой отец погорячился там килотонн пять будет, не больше, а от воздушной эмболии. Ведь если воздух не уйдет с места материализации объекта, то он окажется внутри кровеносной системы, а про пылинки в тканях головного мозга, я вообще молчу. Так что если будешь маяться дурью с котлованом, то озаботься тогда и вакуумной камерой. Размером в дом. Это если четкая привязка возможна... Или со стадион.

       – Вполне понятно. Ладно, выкупим, раз уж нам грозит пара мега– или килотонн, и папа с эмболией и пыльным мозгом внутри... Карета, кстати  подана, – за разговорами офицеры дошли до нового средства передвижения доктора Вадика, посмотреть на которое действительно стоило – новая карета, с учетом опыта прошлого покушения, была оббита изнутри стальными листами, хотя снаружи выглядела вполне обычной. Но тянули ее два здоровых битюга, обычным лошадкам сил бы не хватило. Лейков оглядел экипаж и скептически хмыкнул.

       – А что делать, дядя Володя, – по старой привычке опять назвал друга отца старым именем Вадик, в котором вдруг внезапно не осталось ничего от Банщикова, и который под впечатлением от встречи со старшим товарищем, стал обычным московским студентом, – до машин нормальных тут еще пердячим паром несколько лет. Луцкий обещает решить проблему моей персональной моторизации, но пока – катера и подлодки. Лимузины, блин, по остаточному принципу. Война. Вот и выкручиваюсь пока как могу!

       – Вадюш, я тут – Николай Григорьевыч, – менторским тоном начал Лейков, – Не забывай, пожалуйста. А что до машин – да, работы здесь непочатый край. Но как я понимаю, главное зачем ты меня сейчас с флота выдернул, столь срочно, это металлодетектор, так?

       – Так, дя... Николай Григорьевич, – поправился доктор, – Если не считать того, что установка для физиотерапии, о которой я Вам еще три месяца назад телеграфировал, мне может понадобиться уже очень скоро. И, конечно, для выяснения вопроса с вашим, а не папиным тут появлением.

       Но главное сейчас, это именно металлодетектор. У нас на носу – кровавое воскресенье, а с него началась первая русская революция, как вы наверное помните. Я думаю, что лучше всего даже не предотвратить беспорядки, а обратить события в нашу пользу. Для этого надо дать Николаю встретиться с рабочими. Но, если информация о готовящемся покушении верна, а она верна, я не сомневаюсь, то надо как-то отсеять покушающихся. У жандармов такая каша их двойных и тройных агентов, что ее и Балк за год не разгребет, хотя он кое-что и почитал перед переброской. А я и соваться туда не хочу, не справлюсь. Так что остается отсеять всех, кто понесет на встречу с царем револьверы. Это реально?

       – В принципе, схему колебательного контура, на имеющихся в наличие материалах, я за время путешествия набросал. Все одно делать было три недели нечего, хотя и курьерским ехал, а по СВЧ-установке я расчеты все еще во Владике сделал. Как-никак, а за эту-то штуковину кандидатскую я и получил. Защитил, то есть. В середине 90-х... Мы тогда еще с папой твоим даже не знакомы были. Хотя многое пересчитать пришлось. Из-за местной элементной базы, а вернее ее тотального отсутствия.

       Так что в дороге времени я не терял... Войсковые эшелоны, морские транспортеры под брезентом, литерные... Всех пропускали! Но ничего. За оставшееся время мы с тобой должны успеть все спаять и опробовать для металлодетектора, но мне много чего еще понадобится. А особенно – для сборки физиоаппарата. Во Владивостоке я и десятой части всего, что нужно, не нашел. И, хоть ты и хочешь его получить поскорей, обнадеживать пока тебя не буду – это очень сложное изделие. Даже для нашего времени, между прочим... Нет, не волнуйся. Сказал – сделаю, значит будет он у тебя. Но вот срок пока не назову. Кстати, Вадюш, а кого ты им лечить задумал, если не секрет?

       – Какие от Вас секреты... И не я, кстати. Идею мне сам царь подбросил. Да нет, не про физиотерапию, конечно, зачем смеяться... Просто спросил, а не имела ли наша медицина средств, чтобы помочь кайзеру Вильгельму с его рахитичной левой рукой. Ну, как Вы себе это представляете? Я – врач здесь, и без малого ТАМ, и не додумался, что передо мной не только грозный немецкий "император вульгарис", а еще и больной человек, страшно от этого комплексующий. Да еще после того моего курсовика именно по физиотерапии, ну, помните, где Вы мне еще частоты подсчитать помогли... Так ведь конкретно – мой пациент!

       – Просто, Вадюш, может тебе надо поменьше заниматься политикой?

       – Ага... Поздно, Клава, пить боржоми. Почки отвалились... Из свиты царя, дядя Володя, самовольно не уходят. Вот вышвырнуть – могут. И как тогда отца вытаскивать прикажете?

       – Да... И то верно, как...– Лейков растерянно заморгал глазами, понимая, что как именно решать эту задачу, он пока не знает даже приблизительно. Однако сумел быстро взять себя в руки, после чего с напускной бравадой добавил:

       – Ну, надо надеяться, что вместе мы с этой проблемой уж как-нибудь справимся. Как-никак попроще будет, чем империю спасать. Да какую империю! Наш с тобой Карпыш... пардон, Руднев, так вообще себя спасителем мира, поди, возомнил. А оно нам самим надо? Оно нам по силам, мир спасать?

       – Вот-вот. После того, как один такой мы с вами уже успешно угробили. Не забыли? Уж кто бы говорил бы, дядя Володя! Так что – за работу. А после детектора и физиоустановки можете заниматься этим вашим триодом. По ходу определимся кто из местных коллег вам понадобится, а пока расположитесь у меня...

       Чрез день во дворце, выделенном Вадику, появилась еще одна лаборатория, на этот раз электромеханическая. А на заводы Германии и Швеции полетели заказы на вакуумные насосы, проволоку с очень точным допуском по толщине, серебряные пластины весьма хитрой формы, ферриты и разные прочие интересности.

       ****

       – Это что? – с испугом пробормотал здоровенный парень, испуганно крестясь в сторону образа.

       – Так, братец, по легенде икона предупреждает о ком-то, замыслившем недоброе по отношению к Государю Всея Руси, – задумчиво проговорил Вадик, – но ты не переживай, иконе то за триста лет будет, может и ошибается, кто ее знает? Отойди пока в сторонку, вон в тот уголок.

       Неизвестно откуда материализовавшийся казак конвоя Его Величества проводил оторопевшего мужика в дальний угол залы. Некоторые из выборных проводили его тяжелыми, недобрыми взглядами. Такая же участь постигла еще пятерых участников встречи, причем в их числе, к ужасу Рутенберга, оказался и второй из готовивших покушение эсеров, у которого тоже был припрятанный за голенищем сапога маленький дамский браунинг. Неужели эта старая доска работает, черт бы ее побрал? Не может быть! Сам Пихас пока был в числе последних трех ожидающих своей очереди к арке. Решив не рисковать, он тихонько подошел к руководившему процедурой Банщикову.

       – Видите – ли, господин офицер, я правоверный иудей, Пихас Рутенберг. И мне никак нельзя проходить под символом чуждой для меня веры. Можно мне избежать сей процедуры, по религиозным соображениям?

       – Мне очень жаль, но нет, – вся мягкость и обходительность доктора куда – то исчезла. Если помните, когда русские, православные князья приезжали в орду, им приходилось проходить "меж двух огней". Проходя между кострами они, по языческим верованиям, показывали, что у них нет дурных намерений. И ничего, проходили, не морщились. Вот и вы в чужой монастырь со своим уставом не лезьте. Коль пришли к православному императору, так извольте пройти под иконой. Хотя, из уважения к вашим верованиям, один вариант я вам могу предложить. Вы проходите в соседнюю комнату, и в присутствии двух казаков раздеваетесь до исподнего. Это же предстоит и всем тем, на кого указала Святая София.

       – Товарищи, это же произвол! – попробовал разыграть последний козырь Рутенберг, – мы, представители трудового народа, пришли требовать от...

          По знаку Вадика, стоящий рядом казак резко ударил провокатора под дых, не дав тому договорить. Еще до того, как рабочие поняли, что одного из их депутатов только что цинично "оскорбили действием" – в просторечии побили, Вадик с казаком сноровисто обыскали упавшего Пихаса. Не успел еще под сводами Зимнего раздаться крик его напарника эсера, ожидающего своей очереди на обыск – "наших бьют, товарищи", как Вадик вытряхнул из-за пазухи Рутенберга браунинг. Кричавшего, на всякий случай, сбили с ног, и так же обыскали. Перед глазами собравшихся появился изъятый, на этот раз из рукава крикуна, второй браунинг, близнец первого.

       – Итак, с этими представителями "трудового" народа, все ясно. Теперь вам, господа рабочие, понятно, ЗАЧЕМ была устроена вся эта история с вручением царю вашей петиции ЛИЧНО В РУКИ?

       Неожиданно один из рабочих, старый мастеровой, явно не один год тянувший лямку на Путиловском, и давно и прочно занявший свое место в рядах рабочей аристократии, рухнул на колени. Он стал истово креститься в сторону иконы, которую Вадик и установил-то, исключительно поддавшись на неоднократные просьбы Ольги. Сначала неуверенно, но потом все более искренне его примеру последовали и остальные члены депутации. Тем временем, у остальных пяти не прошедших "святой тест" был изъят еще один револьвер, связка ключей и куча разного металлического хлама. Отделив агнец от козлищ, Вадик вернулся к обязанностям распорядителя балла.

       – Господа! Товарищи рабочие, я вынужден перед вами извиниться, – далее последовало несколько сбивчивое и путаное объяснение, – обнаружение заговорщиков заслуга не чудотворной иконы, а новейшего прибора – металлоискателя. Арка, через которую вы все вынуждены были пройти, его главная часть. А икона... Она нужна была более для отвлечения внимания злодеев. Просто объяви мы о металлоискателе – они выбросили бы пистолеты в толпе, а то вообще стали бы стрелять направо и налево. Да и мы тогда, не зная, кто именно из депутации хочет убить государя, вынуждены были бы завернуть вас всех. Или кого из вас бы застрелили эти гады, а потом еще винили бы в этом "царскую охранку". Но Император сам давно хочет встретиться с истинными представителями народа (святая ложь...), и ничто не сможет его остановить в его стремлении!

       – Чай поди не совсем идиоты, господин дохтур, – раздался голос того самого старого мастера, – сам гальванером [152]152
  Гальванер, устаревшее название электрика.


[Закрыть]на Путиловском работаю, и догадался о вашей машинке как только провода разглядел, что арку обвивают. Чудотворной иконе они ни к чему, это верно. Только молод ты еще, дохтур, уж прости меня старика, но что есть – то есть, и в чем помысел божий...

       – Не нам простым смертным дано догадаться, – пришла на помощь явно запутавшемуся в непривычных для него длинных словах работяге, великая княгиня, – Он ведь действовать не только через гудящую и светящуюся икону способен. Он может, дабы не смущать умы чудом божьим, просто послать гениального изобретателя именно туда, и тогда, когда нужно. Чтобы тот изобрел это металлонаходитель именно перед покушением на помазанника божьего. Это как в притче о набожной женщине, которая при наводнении три раза отказывалась садиться в лодку, все ждала что ее Бог спасет. Когда же она, утонув, пришла к Господу, и спросила "отчего же ты меня не спас?", что он ей ответил?

       – А кто тебе, дура, три раза посылал лодку? – ответил тот самый старый мастер, – и сразу же поправился, – простите ваше высочество...

       – Отчего же, за исключением "дуры", вы совершенно правы, – неожиданно весело ответила Ольга, – Ну да пройдемте, господа, а то мой брат уже заждался.

       – Вы хотите сказать, что после всего что тут было, после раскрытой попытки покушения на Его Императорское Величество, – запинаясь, выговорил бледный как мел организатор шествия поп Гапон, – Государь хочет встретиться с нами? И нас не арестуют?

       – С вами – не уверен, – отрезал Вадик, которому решительно не нравился сий священнослужитель, – Вам я бы порекомендовал готовиться объясняться с вашим начальством в третьем отделении. По поводу того, что вы, фактически, организовали шествие, под прикрытием которого к царю чуть не приблизились трое убийц. А дальше... Это как они решат.

       Раскрыв истинного "работодателя" Гапона, Вадик забил первый гвоздь в крышку гроба его карьеры "вождя народных масс". Закончит эту неприятную процедуру сам Царь. Конечно, с учетом отсутствия кровопролития, рабочие его не прибьют, как сделали в нашей реальности эсеры, но и слушать полицейского провокатора и рядящегося в рясу коммерсанта больше уже не станут...

       – Господ выборных – прошу! Его величество примет вас, для беседы о ваших, во многом, справедливых требованиях.

       В Малой Зале Зимнего дворца непривычно шкварчали три двухведерных самовара. Не успели выборные разобрать места за поставленными буквой П столами, как к ним на самом деле вышел Государь. На лице самодержца Вадику было заметно отражение бушевавшей внутри бури чувств: ему только что доложили о предотвращенном покушении. Одно дело слышать от Плеве, Банщикова и остальных, что его кто-то настолько не любит, что готов убить. И совсем другое – держать в руке браунинг, из которого в тебя могли бы выстрелить через пять минут.

       Для собравшихся же депутатов буря чувств на лице Николая и сурово решительное выражение его лица означали несгибаемую решимость принять народную петицию, не смотря на происки врагов народа (Вадик не удержался, и ввернул это выражение еще при обыске Рутенберга). Тихий одобрительный гул, пронесшийся среди почтительно поклонившихся депутатов, был услышан и Николаем. Приободрившись, он вдруг понял, что написанная совместно с Банщиковым и Победоносцевым канва речи вполне соответствует моменту.

       – Ну что ж, господа выборные, итак – я здесь. Перед вами. Желаю всем вам здравствовать. Вы вполне справедливо просили, чтобы я с вами встретился, и голос ваш был услышан...