Текст книги "Одиссея "Варяга""

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 89 (всего у книги 102 страниц)

       "Линию их мы порвали... "Баян", похоже собирался нас таранить. Нет. Не получится. Он у нас уже по корме... Камимура его должен прекрасно видеть... Да... Сегодня все стараются исполнить свой долг... Какой, все-таки, красивый день..." флегматично отметил про себя Хейхатиро Того.

       Солнце клонилось к закату. Его золотые лучи играли мириадами блесток в фонтанах вздыбленной в небо воды. Ее брызги долетали до лица "молчаливого адмирала"... Итак, все что сделано, то сделано... Что случилось, то случилось...

 
       Первые капли грозы
       Пыль прибивают на душной дороге
       Сладким покажется воздух идущим здесь после дождя...
 

       ****

       Удар пришел справа спереди. Причем был он настолько силен и сокрушителен, что в боевой рубке броненосного крейсера никто не смог устоять на ногах. И не всем было суждено подняться...

       Причудливо преломляя солнечные лучи, пробивающиеся в смотровые щели наполненного едким, желто-зеленым дымом броневого стакана, на линолеуме блестели осколки стекла. Практически все плафоны светильников, сами их лампы и стеклянные части приборов были уничтожены. Валялись сорванные с креплений погнутые трубы и рупора двух амбушуров, еще какие-то покореженные обломки... И на всем этом кровь... Где мелкой пылью, где густыми, бесформенными комками...

       С трудом поднявшись на четвереньки, Рейн приходил в себя. Сначала сквозь абсолютную тишину в заложенных ушах начали пробиваться тупые отдаленные удары... Вот еще один, громче... Немилосердный толчок снизу! "В пояс попали... Зубы, оставшиеся, вроде как целы..." Рейн еле удержался на побитых коленях, ухватившись за рукоятки неторопливо и свободно крутившегося штурвального колеса. Пытаясь отдышаться, он постепенно приходил в себя. Кашель бил немилосердно... И, кажется, что благодаря этому, сознание возвращалось быстрее.

       "Ну, вот и нам, наконец, в рубку влепили... Да как, Господи! Кто это... Павел Михайлович! Очнитесь же..." Рейн попытался перевернуть на бок лежавшего рядом в красно-бурой луже лейтенанта Плена. Но сразу же оставил его в покое, как только взглянул в широко раскрытые, спокойные глаза...

       До слуха стали доноситься и другие звуки... Кто-то стонал. Нет, даже кричал. Тонко и протяжно. Ясно... Саша Бошняк. Жестоко...

       – Потерпи, дорогой... Виктор Карлович! Как вы? Слава богу! Жгуты там... Мичману надо перетянуть... это... плечо. Скорее! Потом руку его искать будете! Да и смысл! Тяните туже, надо кровь остановить... Да не ори же ты! Будешь жить... Я! Я тебе обещаю!

       – Командир! Мы выкатываемся из линии!

       – Встаньте на штурвал, Клавдий Валентинович,– приказал Рейн прильнувшему к смотровой щели, слегка очухавшемуся штурманскому офицеру мичману Шевелеву, – Рулевые и Плен с Лонткевичем уже никак не поднимутся, сами видите... Мы управляемся? Прекрасно! Вернуться в строй! И где наши сигнальщики?

       – Кондуктор Треухов перед самым... Ну, как по нам попали, на мостик выходил. Направо. С "Варяга" нам сигналили, а из рубки за дымом было не разобрать.

       – Ясно. И правда, за этим дымом чертовым, не видно же ничего... Что Вы там рассмотрели? Я на мостик, в слепую не воюют.

       – Николай Готлибович! Только слева проходите, правое крыло нам разнесли. Как вы тут? – как сквозь вату донесся до еще полуоглушенного Рейна голос старшего офицера крейсера Попова.

       – Сами видите... Как у нас дела по артиллерии, с чем прибыли, Андрей Андреевич? – вопросом на вопрос встретил Рейн вошедшего в рубку кавторанга, за которым вбежал младший лекарь и трое матросов – санитаров.

       – С чем? С радостью, что вас тут не всех переубивало, а то мне уже доложили, да и Кошелев сказал, что по вам попало, и связи с рубкой больше нет... Да и "Варяг" из линии вышел, сигнал сделал, что идет на помощь к флагману, к "Громобою".

       – Почему не ведем огня? Что с "Громобоем"... И... Санитары! Надо быстрее выносить вниз, кто жив еще. Остальным ваша помощь тут уже не требуется... Резвей давайте, ребята...

       – А с артиллерией у нас все... Закончилась, почти, наша артиллерия, Николай Готлибович. Кормовая башня без ствола. Ну, это вы знаете. Из шестидюймовок правого борта одна, что в кормовом каземате, бьет, но подача не действует. Таскают вручную. Двум капут полный, и одну заклинило, сейчас там мичман Романов, пытается наладить. Последней носовая башня померла... Тем же залпом с "Сикисимы", что и по вам здесь. Хоть не всех поубивало, и то, слава Богу! На неподбойном борту два ствола. У той, что во втором каземате, накатник поломало, в кормовом – полствола...

       – Слава Богу!!! Да вы понимаете, что говорите! У нас, что, осталось две с половиной шестидюймовки!!!

       Рейн, протиснувшись мимо Попова, выскочил на мостик. Вернее, на то, что еще оставалось от мостика. Первый же взгляд на башню полностью подтвердил правоту старшего офицера. "Баяну" воевать было практически нечем. Передняя восьмидюймовая башня приказала долго жить. Слева от орудийного ствола, из-под загнутого наружу и вверх куска броневой крыши, валил бурый дым не предвещающий ничего хорошего. Сама пушка неестественно торчала вверх и вправо от оси башни. В броневую дверь кого-то вытаскивали, матерясь и путаясь в пожарных шлангах, протянутых внутрь. Кого-то укладывали на носилки...

       – Николай Готлибович! – вслед ему прокричал Попов, – А "Громобой" вышел из строя. Поднял сигнал: "Не могу управляться. Адмирал передает командование "Ослябе"... Степанов пошел его прикрыть, так что перед нами сейчас дыра. Да мы еще рыскнули изрядно, так что японцы сейчас наверно уже ближе чем наши. Ну и садят по нам от души, естественно.

       В подтверждение его слов крейсер вновь затрясся от попавших в него двух или трех снарядов.

       "Ну, вот. Этого нам только и не хватало!" Подумал Рейн перебираясь через завалы обломков с биноклем... "Так, посмотрим, что там у них стряслось...

       Ох ты, Господи! А японцы то как близко подошли... Это же практически дуэль на пяти шагах... Да они сейчас..."

       И "сейчас" произошло. Прямо перед его глазами. Грохот взрыва еще не дошел до ушей, а в поле зрения бинокля обломки погибшего "Витязя" неестественно медленно падали в воду...

       Рейна натурально переклинило...

       "Ну, вот и все... Гады! Ну, вот и все!!! Нас вы так просто не пристрелите... Понеслось дерьмо по трубам..." И с неожиданно всплывшей в памяти присказкой Василия Балка, от которой сначала покатывался весь офицерский Владивосток, а потом и Артур, он бросился в боевую рубку.

       – Господа офицеры! Ситуация следующая: "Витязь" только что взорван. "Громобой" выбит, и, похоже, тоже долго не протянет... Контр-адмирал Руднев или погиб или, если даст Бог, ранен. "Пересвет" – форменная куча обломков. Флага Небогатова на нем нет, судя по всему, тоже вышел из строя Николай Иванович. "Ослябю" и Григоровича за дымом не видел. Наш крейсер практически без артиллерии. Остались две шестидюймовки на неподбойном борту. И мы, как и "Витязь", тоже под расстрелом... Два или три броненосца садят по нам. "Варяга" я за дымом и пожаром на шканцах не видел...

       Однако мы пока сохранили ход. И еще имеем ясную задачу, приказ нашего адмирала. Поэтому выходить из боя считаю невозможным. Но так просто вас и "Баяна" на убой я не сдам, и мишенью в тире работать не буду! Посему вижу один выход. Идемте таранить! По-другому нам приказ Всеволода Федоровича "не пропустить" уже не исполнить...

       Возражения есть? Спасибо, господа офицеры! Значит, с Богом, перекрестясь! Проверьте сирену. В порядке? Прекрасно! И удивительно, труба то первая как решето...

       Все кроме Шевелева: предупредите народ внизу и в батарее: как дадим длинную сирену, всем держаться. За что? Да за что придется! И, Андрей Андреевич, позаботьтесь, дорогой, чтобы к эвакуации раненых приготовились. Всем надеть спасательные нагрудники. И на раненых в первую очередь, не забудьте.

       – Обижаете-с, Николай Готлибович...

       – Кстати, где Подгурский? Ясно. Николаю Люциановичу передайте, чтобы готовил минные аппараты. Как к их колонне в упор подойдем, пусть пускает вдоль строя, даст Бог, заерзают, и, глядишь, Степану Осиповичу минут пять сэкономим. Просемафорьте Рейценштейну: "Лишен артиллерии, иду на таран"! Флажный всем: "ЗК"! И давайте из рубки все. Живо! Пока больше распоряжений не будет... Все, друзья мои, не поминайте лихом...

       – Смотрите, командир! Смотрите! "Новик" в атаку на "Микасу" прет!

       – Где?! А и красава же Балк! Ну, дает Захарыч! Дай-то и ему Бог! Право на борт! В машине! Слышите меня! Самый полный! Заклепать клапана!

       Итак, наш выход. Ну-с, третья попытка, господа...

       Первые две? "Диана" и "Рюрик", конечно... Да, виноват. "Корейца" я забыл. Живы будем, перед Беляевым публично покаюсь!

       А "Микасу" мы не достанем уже... Проходит мимо гаденыш. Ну, может хоть следующего... Ага! Нормально идем. Да, этого подловим.

       Машинное! Слышно меня! – опять проорал Рейн в обломанный раструб амбушура, – самый полный! Все что можете! И держитесь все. Идем таранить!

       Так... Молодец... Одерживай!

       Так держать! Этот... "Сикисима". С виду еще почти чистенький, только немного свиньей сидит... Мажут! Руки у вас трясутся, господа самураи. Это вам не ползущего старика "Рюрика" пинать... Что, не ждали?! МАЖУТ!!! Укройся поближе к броне. Я сам...

       Ага, задергался, гад... Сейчас, Сашенька, мы им за ручку твою так врежем! Нет, Валентиныч, давай-ка вместе, еще, еще правее... Все, поздно, поздно сбрасывать под стол, ублюдок... Нет у тебя пятого туза в рукаве! Сирену давай!!! И держись крепче!

       Впереди, за срезом брони амбразуры, все ближе и ближе, ползли слева направо два застывших от ужаса черных зрачка на срезах стволов кормовой башни "Сикисимы"... Ближе... Еще ближе... Вот острый угол баяновского форштевня уже между ними... Вот он уже чуть левее и выше... Вот...

       Из книги Владимира Семенова «Бой при Шантунге», СПб, «Голике и Вильборг», 1910, издание третье, исправленное и дополненное

       «Ну, будет игра! Отольются кошке мышкины слезки...» – думал я, глядя на яростно дымящие «Ретвизан», «Александр» и «Цесаревич», которые, повинуясь приказу адмирала, выжимали из своих машин все, постепенно обгоняя «Потемкин». Они склонялись к нашему курсу, становясь флагману под нос, дабы образовать линию баталии. «Суворов», который по скорости не мог превзойти наш броненосец, оттягивал, чтобы стать ему под корму. Таким образом, мы принимали боевой порядок флота Љ4, хотя и сильно усеченный количественно.

       Суть его была в расположении флагманских кораблей – вторыми от головы и хвоста колонны. Это построение давало определенные преимущества в завязке линейного сражения и при отбитии минной атаки. Конечно, при этом особую роль имела выучка командиров концевых кораблей, их способность быстро и грамотно выполнять все приказы адмирала. Но в командирских качествах как фон Эссена, так и Игнациуса сомневаться не приходилось.

       За дымом своих передних судов пока трудно было видеть не только неприятеля, но и наших, нещадно избиваемых им "Рюрик" и "Россию", которые, вследствие стечения обстоятельств боя Руднева с Того и Камимурой, оказались сейчас в самом центре сражения. И к которым на выручку мы так отчаянно спешили. Так получилось, что пока только они реально противостояли всему японскому флоту, пытающемуся пробиться к нашему транспортному обозу.

       Хотя по докладам Руднева и Грамматчикова мы уже знали, что у Камимуры утоплены "Токива", "Ивате", и скорее всего, еще и его флагман, новейший, выстроенный в Британи броненосец "Фусо", а Того потерял один из лучших своих броненосцев – "Асахи", в потоплении последнего, кстати, наш командующий сомневался, я вполне понимал обеспокоенность адмирала за исход всего дела. Ведь мы лишились "Корейца", судьба "России" и "Рюрика" висела на волоске и казалась уже предрешенной. Погиб на "Святителях" наш отважный и решительный Григорий Павлович Чухнин, все корабли, оставшиеся под командованием Григоровича, были жесточайше избиты, и командующий отправил его к транспортам, фактически выводя из боя. Но тяжелее всего досталось Небогатову. Сам он был серьезно ранен, "Победа" оказалась на краю гибели вследствие обширных затоплений в корме, а "Пересвет" с "Ослябей" уже потеряли подбитыми больше половины своих орудий...

       Степан Осипович стоял с немецким биноклем на правом крыле мостика, и по всей его фигуре чувствовалось, как он переживает наше временное бессилие. Появись мы здесь раньше хоть на полчаса... Да даже на двадцать минут! И мы бы успели прикрыть наши большие крейсера. Увы, тщетно... В оптику можно было разглядеть лишь, что "Рюрик" ужасно горит, поворотясь носом к японской линии. Мачты и задняя труба на нем снесены, а японцы продолжают бить его остервенело. "Россия" пострадала меньше, но едва ли продержится в относительном порядке минут пятнадцать. Не поспел к ним даже Рейценштейн, уже отвернувший вправо на соединение с крейсерами Грамматчикова.

       На какое-то время "Ретвизан" занятый перестроением перекрыл нам обзор. На что адмирал очень живо реагировал, приказав докладывать ситуацию с марса. Мичман Кусков помчался выполнять это поручение, когда на фалах "Цесаревича" поднялись флаги какого-то сигнала. Вскоре стало ясно – противник ворочает от нас "вдруг" с очевидным намерением догнать "Россию" строем фронта и добить всем скопом. "Рюрика" от нас не было видно. Но очередной сигнал с "Цесаревича" принес печальную весть – "Рюрик" опрокинулся". Как же тяжко стало на душе! Все на минуту замолчали. Кто-то крестился. Адмирал наш обнажил голову, и мы последовали его примеру. Все про себя гадали, сколько теперь продержится "Россия"...

       Тем временем линия наша подравнялась, и с мостика "Потемкина" стало лучше видно происходящее впереди.

       – Смотрите! Смотрите! Что это? Что они делают? – крикнул вдруг старший артиллерийский офицер броненосца лейтенант Неупокоев, и в голосе его были и недоверие и недоумение.

       Но я и сам смотрел, смотрел, не отрываясь от бинокля, и не веря глазам: японцы продолжали ворочать влево. Не за "Россией", а еще круче – на обратный курс!

       Мы стояли, обмениваясь отрывочными замечаниями, недоумевая, почему японцы не добив за несколько минут оставшуюся в одиночестве "Россию", в чем, не буду лукавить, я практически не сомневался, и не обрушившись потом на наше слабое место, транспорты и их прикрытие – бронепалубные крейсера, вздумали разворачиваться. Ведь до нас было еще миль восемь – девять, и времени у них вполне на все это хватало. Помнится, контр-адмирал Молас высказался именно в этом духе. И тут наш обычно сдержанный и корректный командующий, вдруг взорвался.

       – Да нет же! Нет у них времени! Ни минуты больше у них нет. Все! Того все понял – скорости у него не хватит уйти от меня, если и дальше будет между нами и берегом торчать! Скоростенку ему Руднев с Небогатовым и Григоровичем поубавили. Но только толку-то теперь что! Он же христопродавец сейчас пойдет Руднева с его недобитками топить, "пересветы"-то все покалечены, а потом скорее бежать от меня на ночь глядя. Может к себе, а может к дружкам его английским.

       Штурмана! Сколько у него есть времени до того как мы подойдем на эффективную дистанцию боя? Наша – 16. Его – 14 с половиной узлов...

       Ну, вот... И я так прикидываю: что уже почти в сумерках... Может, может опять уйти, супостат окаянный! Да еще перед этим дел нам таких наворочает...

       Затем адмирал быстро прошел мимо нас в ходовую рубку, где, выдернув пробку амбушура связи с машиной, заговорил резкой своей скороговоркой, которая обычно и выдавала его крайнее нервное напряжение, обращаясь к главному механику:

       – Машинное, Николай Яковлевич! Макаров говорит... А где Цветков? Ясно. Александр Михайлович, дорогой, сейчас все от Вас и ваших духов зависит... Нет! Какое там снижать! Цветкову передайте: дать все что возможно, даже невозможно! На два часа. Как минимум. Опаздываем мы. "Рюрик" уже погиб! Выручайте. Если нужно людей, берите, Васильев на смену кочегарам сейчас даст народ с противоминного... Но, голубчик! Выжмите мне семнадцать! Приказываю! Прошу! Наши там погибают, понимаете!!!

       После чего, коротко взглянув на нас, Макаров нахмурившись пояснил:

       – В машинном сейчас Коваленко. Старшой мех наш во второй кочегарке – у них там магистраль шипит... Не ошпарились бы... – и добавил, обращаясь уже к командиру флагмана каперангу Васильеву:

       – И попрошу сигнал по отряду: Предельный ход! "Цесаревич", "Александр", "Ретвизан" – 17 узлов!

       Понимая, что до боя нам осталось уже всего ничего, я спустился в батарею, посмотреть все ли благополучно в плутонгах, подбодрить кого надо, проверить готовы ли дополнительные противопожарные рукава, на местах ли все по расписанию. Переговорил накоротке со старшим минным офицером лейтенантом Тоном, которого встретил в кают-компании пьющим чай с командиром кормовой башни лейтенантом Григорьевым. Вспоминали общих знакомых с "Рюрика". Стакан в руке Тона дрожал. Там, на "Рюрике", инженер-механиком служил его младший брат Александр... Но держался Владимир Карлович молодцом.

       Вообще настроение и офицеров и всего экипажа было выше всяких похвал. Известие о гибели "Рюрика" вызвало в команде не уныние, а наоборот, даже подогрело страстное желание скорее схлестнуться с врагом. Хотя грохот боя впереди становился все громче, завершив предбоевой обход заведований, я собрался было перекусить чем-нибудь в кают-компании. Так как до решительных событий по моей прикидке оставалось еще время. Но тут же туда влетели мичман Кусков и адъютант командующего с известием, что впереди японцы схлестнулись со всею остальной нашей эскадрой. Того ткнулся в развернувших ему кроссинг Руднева, Григоровича и Рейценштейна! События приобретали явно более благоприятный для нас оборот. Мы гурьбой заторопились на передний мостик...

       Я жадно смотрел в бинокль... Перелеты и недолеты с кораблей Руднева и Григоровича ложились близко, но самого интересного, т. е. попаданий, нельзя было видеть: наши бронебойные снаряды при разрыве почти не дают дыма, и, кроме того, трубки их устроены с расчетом, чтобы они рвались, пробив борт, внутри корабля. Попадание можно было бы заметить только в том случае, когда у неприятеля что-нибудь свалит, подобьет... Этого не было... Да и понятно: наши там впереди старались, выражаясь языком английского бокса, бить "по корпусу" бронебойными. Ведь именно ими можно достать при удаче и до котлов, и до машин. Они хотели снизить скорость японским броненосцам, чтобы дать нам возможность быстрее настигнуть неприятеля.

       Сердце у меня колотилось, как никогда за три с половиной месяца в Артуре... Если бы удалось!.. Дай, Господи!.. Хоть не сразу утопить, хоть только выбить еще кого из строя!..

       Вдруг много впереди "Цесаревича", по правому его борту, в небо поднялся дымный водяной фонтан.

       – "Якумо" с кормовой установки, – не отрываясь от бинокля проговорил Неупокоев, – До Эссена ему кабельтов пятьдесят пять... Ну, уже немногим поменьше, пожалуй.

       Все вглядывались в головной наш броненосец. Но "Цесаревич" не отвечал...

       – Правильно. И без приказа, и далеко, – раздался из-за плеча спокойный голос адмирала. По всему было видно, Степан Осипович успокоился, – молодец Николай Оттович! Только бы сейчас Руднев и Григорович на голове у него удержались...

       Тут меня снова позвали вниз. Отпуская с мостика, Макаров подал мне правую руку, по-доброму, радостно улыбнулся, пожелав удачи в пожаротушении. Почему-то врезалось в память это его теплое и крепкое рукопожатие. Последнее...

       Вскоре, встав в "пеленг", наш отряд вступил в бой. Сначала загрохотал шестидюймовками двух башен правого борта "Цесаревич". Носовая... Со среза... Носовая... Со среза. Есть дистанция! После окончания пристрелки начали почти одновременно "Александр", "Ретвизан" и мы. "Суворов" несколько оттянул и открыл огонь позже, по нашим данным.

       Японцы нам тоже активно отвечали. Началось с перелетов. Некоторые из длинных японских снарядов на этой дистанции опрокидывались и, хорошо видимые простым глазом, вертясь, как палка, брошенная при игре в городки, летели через наши головы не с грозным ревом, как полагается снаряду, а с каким-то нелепым бормотанием.

       – Это и есть "чемоданы" ("Чемоданами" в Артуре называли японские длинные снаряды больших калибров. В самом деле: снаряд – фут в диаметре и более 4 футов длины, разве это не чемодан со взрывчатым веществом?)? – спросил, смеясь, Григорьев. Он опять оказался рядом со мной на юте, у самого кормового каземата, куда я выскочил на минутку взглянуть на то, что у нас делается впереди. Его кормовая двенадцатидюймовая башня была пока вынуждена бездействовать, ведь мы вступали в бой на догонных курсах.

       – Они самые... Причем, судя по разрывам о воду, фугасные. Их осколочно-взрывное действие весьма велико. Понятно, что японцы постараются для начала повыбить у нас артиллерию. Это я уже испытал на "Диане". Жаль, что нет здесь "Фудзи". Как бы хотел я с ним поквитаться...

       – Да уж, полноте! Поквитались без вас уже. И не плохо! Но нам и остальных вполне достаточно! Они, вон, тоже пристрелку закончили, грязи вам выгребать сегодня придется много! – хохотнул скаля зубы Григорьев.

       "Чемоданы", нелепо кувыркаясь в воздухе и падая как попало в воду, взрывались со звонким гулом. После перелетов пошли недолеты. Все ближе и ближе... Осколки шуршали в воздухе, звякали о борт, о надстройки... Вот недалеко, против передней трубы, поднялся гигантский столб воды, дыма и пламени... На переднем мостике кто-то кричал, чтобы бежали за носилками. Я перегнулся через леер.

       – Сигнального кондуктора, – крикнул сверху на мой безмолвный вопрос Кусков.

       Следующий снаряд ударил в броню борта напротив передней башни, взметнув огромный фонтан воды много выше боевого марса. Мимо нас прожужжали осколки, а потом уж долетели и соленые брызги. Затем что-то грохнуло впереди и надо мной. Из штабного выхода повалил дым, и показались языки пламени. Снаряд, попав в кают-компанию и пробив палубу, разорвался и произвел первый наш крупный пожар. Конечно, по случаю сражения никого из офицеров там уже не было. Но наш любимец патефон "Берлингер", подарок экипажа "Громобоя", погиб на месте. Вместе со всеми пластинками, окружающим интерьером, книгами библиотеки и содержимым винного шкафчика. Шикарный там был "Мартель"... Я рванулся наверх...

       Здесь, уже не в первый раз, я мог наблюдать то оцепенение, которое овладевает необстрелянной командой при первых попаданиях неприятельских снарядов. Оцепенение, которое так легко и быстро проходит от самого ничтожного внешнего толчка и, в зависимости от его характера, превращается или в страх, уже неискоренимый, или в необычайный подъем духа.

       Люди у пожарных кранов и шлангов стояли как очарованные, глядя на дым и пламя, словно не понимая, в чем дело, но стоило мне подбежать к ним, и самые простые слова, что-то вроде – Не ошалевай! Давай воду! – заставили их очнуться и смело броситься на огонь.

       Поднявшись отдышаться от дыма на ростры, я вынул часы и записную книжку, чтобы отметить первый пожар, но в этот момент чем-то кольнуло меня в поясницу, и что-то огромное, мягкое, но сильное ударило в спину, приподняло на воздух и бросило на палубу... Когда я опять поднялся на ноги, в руках у меня по-прежнему были и записная книжка и часы. Часы шли; только секундная стрелка погнулась и стекло исчезло. Ошеломленный ударом, еще не вполне придя в себя, я стал заботливо искать это стекло на палубе и нашел его совершенно целым. Поднял, вставил на место... и тут только, сообразив, что занимаюсь совсем пустым делом, оглянулся кругом.

       Вероятно, несколько мгновений я пролежал без сознания, потому что пожар был уже потушен и вблизи, кроме двух-трех убитых, на которых хлестала вода из разорванных шлангов, – никого не было. Удар шел со стороны кормовой рубки, скрытой от меня траверзом из коек. Я заглянул туда. Там должны были находиться флаг-офицеры с партией ютовых сигнальщиков. Снаряд вошел в рубку спереди, разорвавшись об ее стенки... Внутри – груды чего-то, и сверху – зрительная труба офицерского образца...

       – Что? знакомая картина? Похоже на "Диану"? – крикнул мне снизу высунувшийся из колпака своей башни неугомонный Григорьев.

       – Совсем то же самое! – уверенным тоном ответил я, но это было неискренне: было бы правильнее сказать – "не совсем непохоже"...

       Ведь тогда, в ночном бою с "Фудзи", в мой крейсер попало только шесть или семь снарядов крупного калибра за полчаса. "Потемкин" же за пятнадцать минут уже получил не менее десяти крупных снарядов. В большинстве своем с броненосных крейсеров. Японцы дрались насмерть. Но и наши плутонги грохотали вовсю.

       – Ну, понеслись, благословясь! – махнул мне рукой Григорьев и исчез в своей башне. С тяжелым лязгом задвинулась за его спиной броневая дверь. Стволы двенадцатидюймовок поднимаясь двинулись влево. Стало ясно, что мы маневрируем, и сейчас начнем всем бортом...

       Через пару минут наши батареи уже ревели вовсю...

       В суматохе дальнейшей борьбы с огнем и водой – мы получили в ходе боя две заливаемых и одну подводную пробоины, последнюю, к счастью, от шестидюймовки, прямо под адмиральским салоном, а так же два разбитых и два выгоревших каземата – я практически не мог следить за ходом сражения, критический момент которого наступил когда взорвался под огнем головных японских броненосцев "Витязь", "Громобой" был подбит, вышел из линии и донес сигналом, что не может управляться, а контр-адмирал Руднев погиб... Казалось, что японцы уже прорвались, разметав перед собой наши броненосные крейсера. Но именно сразу после этого, благодаря мужеству командиров и экипажей "Баяна" и "Новика", нам удалось переломить ход битвы в пользу русского флота. К сожалению, лично я ни тарана Рейна, ни торпедной атаки Балка не видел. Увы...

       Вскоре после этих событий, пробегая с матросами пожарной партии и младшим боцманом в сторону очередного крупного возгорания у переднего мостика, увидел довольно близко нашего противника. Это был большой пятнадцатитысячетонный броненосец, как потом стало ясно, "Сикисима", почему-то оказавшийся без хода и здорово севший на корму. Он был страшно избит, горел, но в кого-то яростно палил главным, в противоположную нам сторону. Такой жуткой картины я не только никогда не видел, но и не представлял себе.

       Снаряды сыпались на него беспрерывно, один за другим. В борту его, уже и без бинокля, видны были провалы и дыры, кое-где из них выбивало пламя. Грот-мачта рухнула у меня на глазах, прочертив в дыму дугу своим развевающимся боевым флагом... Идущий перед нами "Ретвизан" даже пустил по японцу мины из бортовых аппаратов, но непохоже, что попал. Далеко впереди дымил как огнедышащий вулкан охваченный пожарами "Цесаревич", всаживавший, тем не менее, в стоявшего японца снаряд за снарядом из кормовых башен...

       Потом я увидел, как из-за дыма пожара "Сикисимы", контркурсом нам, выходит еще один неприятельский корабль, на который немедленно перенесли огонь орудия нашего "Потемкина" и идущего за ним "Суворова".

       Это был флагман Камимуры броненосец "Конго", о чем говорил развевающийся на фор-стеньге вице-адмиральский флаг и высоченные шлюпочные краны, характерные только для двух кораблей британской постройки, которые были спроектированы для чилийского флота. Дистанция до него не превышала двух с небольшим миль, и за очередным актом драмы – безжалостным его избиением, к которому подключился и "Александр", где справились, наконец, с повреждением в руле, мне удалось даже какое-то время понаблюдать.

       Не скрою, но после стольких уже виденных сегодня смертей и страданий моих товарищей, зрелище превращения этого красивого, элегантного корабля в груду огнедышащего, покореженного металлолома, вызвало какое-то мрачное удовлетворение, к которому начинало примешиваться всепоглощающее чувство торжества! Мы побеждаем! Это уже становилось очевидным. Японцам не удалось прорваться и уйти, а значит главное, что так волновало командующего, удалось предотвратить. Раз Камимура развернулся, значит все! Заметались. Бегут... Сила не взяла! Но в этот момент до меня донесся чей-то крик: "Смирнова сюда, скорее! Адмирал ранен! Правую руку оторвало!" Я опрометью кинулся по уцелевшему трапу левого борта наверх, в боевую рубку...