Текст книги "Одиссея "Варяга""

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 102 страниц)

Глава 4. Приходите, гости дорогие.

       Владивосток. 21 – 27 февраля 1904 года.

       Закрыв на телеграфе первый пункт повестки дня, Руднев успел в порт как раз к началу встречи корабельного и берегового начсостава. Во флигеле начальника над портом все приглашенные уже собрались, что само по себе уже внушало некоторый оптимизм. Но, как тут же выяснилось, не вполне оправданный.

       Быстро изложив господам офицерам свои идеи о грядущем обстреле Камимурой Владивостока, он нарвался на стену явного недоверия. Больше всех злобствовал "хозяин заведения" начальник над портом контр-адмирал Гаупт, ведь большинство работ по ломке льда и беспрецедентному доселе минированию обледенелого залива Анны предстояло осуществить именно ему.

       При этом Николай Александрович, конечно, не предполагал на перед, что свой пост и шанс дослужиться до вице-адмиральской пенсии, он сохранит только благодаря личной просьбе Руднева к Алексееву (почему-то поддержанной самим императором в приватной телеграмме к наместнику) не менять его на убранного Макаровым из Артура в конце февраля махрового бюрократа Греве, в результате "осевшего" в походном штабе наместника, а в июле отбывшего в Севастополь...

       – Всеволод Федорович! Ну, нельзя же так! – почти срываясь на фальцет, неистовствовал Гаупт, – Я понимаю, только с моря, еще не остыли, везде японцы мерещатся... Но кто же мне разрешит весь запас мин вываливать в море? Да еще и в Уссурийский залив, куда японцы, скорее всего, вообще до конца войны не сунутся! И притом, вам подай именно крепостное заграждение, [64]64
  Крепостное минное заграждение – по терминологии начала века минное поле, которое можно активировать или дезактивировать с берега простым замыканием ключа, находящегося на берегу. Сейчас такие заграждения называют управляемыми минными полями.


[Закрыть]да у меня в порту столько проводов не найдется!!! Я уже молчу, сколько людей и лошадей мне надо послать пилить лед, под две сотни мин надо соответственно две сотни полыней, тянуть провода, аккуратно опускать под лед мины... И за два дня! Короче – свободных людей у меня тоже сейчас нет. И сроки Вы задаете, простите, ну, ни в какие ворота! Что за фантазии такие, ей богу! Может, вы после вашей одиссеи слишком сильно боитесь Камимуры, но...

       Неожиданно энергичная и весьма эмоциональная речь командира над портом была прервана разлетевшимися во все стороны осколками блюдца. Глаза всех собравшиеся метнулись от вошедшего в полемический раж Гаупта во главу стола, где сидел Руднев. Вернее, уже стоял, раскрасневшийся и злой. Под его кулаком, которым он секунду назад попытался картинно грохнуть по столу, хрустели окровавленные осколки китайского фарфора. Теперь от боли он завелся по-настоящему.

       – Я. Никого. Не боюсь. Я точно знаю, что Камимура придет обстрелять Владивосток. И придет скоро. Иначе ему нельзя – иначе весь их флот потеряет лицо, а для японцев, самураев, это – хуже смерти! А поскольку Того привязан к Порт-Артуру, нами заниматься будет Камимура. И это – без вариантов.

       Единственное место, откуда он сможет обстрелять Владивосток, не подставившись под ответный огонь – это бухты Соболь и Горностай. Поэтому приказываю переставить "Россию", "Громобоя" и "Богатыря" так, чтобы они уже завтра к вечеру могли вести перекидной огонь по этому самому заливу. Корректировать его будет дальномерный пост под командованием лейтенанта Нирода, который его как раз сейчас организовывает на сопке Орлиная. Это даст нам преимущество перед Камимурой, который будет стрелять вслепую...

       – Простите, но... – неожиданно прервал Руднева каперанг Трусов.

       – У вас что – возражения?

       – Нет, Всеволод Федорович. Соображения.

       – Тогда давайте. Слушаем вас, Евгений Александрович.

       – Я тут прикинул, ведь получается, что нам стрелять кабельтовых на сорок пять придется, так? – задал вопрос командир "Рюрика", и дождавшись утвердительного кивка Руднева, продолжил, – Тогда мой крейсер, увы, вне игры, просто физически не добьем-с. [65]65
  Предельная дальность стрельбы на максимальном угле возвышения 20 градусов 8''/45 орудий «России» и «Громобоя» составляла 13000 м (70 кбт). 8 ''/35 «Рюрика» били на 9150 м (49 кбт) при максимальном угле ВН (вертикальной наводки) 15 град.. 6''/45 орудия системы Канэ крейсеров стреляли максимум на 11520 м (62 кбт) при угле возвышения 20 градусов. Таким образом, действительная дальность орудий того времени составляла около 60-65 % от максимально достижимой при 45 градусах ВН.


[Закрыть]Да и «России» с «Громобоем» не рекомендовал бы развлекаться таким образом – никто на такое расстояние не стрелял, как поведут себя орудия, неизвестно, да и попасть куда-либо проблематично.

       – Интересная у вас логика, Евгений Александрович, а если мы в море встретим Камимуру, и он нас будет гвоздить с этих самых сорока пяти кабельтовых, что нам тогда делать? Спускать флаг, ибо мы "никогда не стреляли так далеко" и делать этого не умеем? Или проще сразу сбежать с поля боя, потому что у нас у половины орудий подъемные дуги поломаются от отдачи, ибо подкрепления слабые? Вот чтобы этого не случилось, завтра проведем пробные стрельбы, заодно и посмотрим, добьет ваша артиллерия или нет. Хотя тут вы, наверное, правы – для ваших-то пушек далековато, зато трофеи могут с гарантией, так что отправьте, пожалуйста, половину ваших канониров на "Кореец" и "Сунгари", сделайте одолжение? Да. Остальным командирам – всех от противоминной артиллерии туда же. Пока еще на них команды с Балтики и Черного моря пришлют.

       – Но если мы будем стрелять главным калибром прямо из гавани, в городе побьет кучу стекол. Градоначальник же с ума сойдет, – Подал голос командир "Богатыря" Александр Федорович Стемман.

       – Господи, спаси и сохрани нас, неразумных! Идет четвертая неделя войны. Мы уже потеряли минзаг, крейсер второго ранга, канлодку, подорваны и не боеспособны два броненосца и крейсер первого ранга. У нас на носу набег японцев, которые будут обстреливать порт и город, вот уж где стекла-то полетят, кстати... А тут капитан первого ранга Стемман больше беспокоится не о том, как лучше организовать ответный огонь и минные постановки, а что подумает градоначальник!

       Начинайте думать о войне, и только о войне, господа! Не о карьере, не о градоначальнике с супругой, не о внешнем виде кораблей и не о сбережении угля – только о войне и противнике. И посылайте всех недовольных к черту! Или ко мне, что в принципе одно и то же.

       Переждав смешки, Руднев продолжил уже спокойнее.

       – Кстати о стеклах. Надо бы в завтрашних газетах инструкцию по подготовке к обстрелам для горожан подготовить. Песок, ведра, багры, топоры и прочее. А стекла пусть проклеивают лентами бумаги. Или хоть теми же газетами нарезанными. Крест – накрест. На клейстере. Так и высадит меньше, и осколками, даст Бог, народ не так посечет. И если нет погребов, пусть во дворах окопчики долбят. Снаряд он ведь не разбирает, военный перед ним или бабушка с внучкой. У кого с мужиками проблема – пусть армейцы помогут. Но чтоб к вечеру завтра, хоть примитивные укрытия, а подготовить в городе... Теперь вернемся к нашим бар... делам, то есть.

       Я бы попросил всех командиров крейсеров отрядить всех ваших минеров, минных офицеров и свободных от вахты для содействия в проведении минной постановки. Заодно сдайте с кораблей все мины заграждения, убьем двух зайцев одним выстрелом – разгрузим корабли от взрывоопасной гадости и пополним береговые арсеналы в преддверии постановки. Я тут набросал примерно, где, по моему мнению, надо ставить мины, и откуда японцы планируют нас обстреливать. [66]66
  Каковую схему в наше время любой желающий может посмотреть на сайте cruiserx.narod.ru>. Что господин Карпышев неоднократно и делал, наверное, что-то запомнил


[Закрыть]Вот, взгляните-ка. И высказывайтесь господа, какие есть предложения?

       После эмоционального, но уже вполне делового обсуждения деталей подготовки к встрече дорогих гостей, Руднев отпустил "накрученных" офицеров и принялся за прочие неотложные дела. И начал он с просмотра принесенных щтабными только-что расшифрованных телеграмм за последние двое суток. Сверху в папке лежала самая свежая. Текст ее был краток и лаконичен:

       "Поздравляю блестящим успехом. Планирую быть Харбине 22.02. 12 час. Телеграфируйте возможность прибытия Харбин. Макаров."

       "Неудачно. Потому, что 22-го у нас японские гости. Получается, что придется отказывать командующему? Иными словами – не выполнять приказ... Хорошенькое начало взаимоотношений с непосредственным начальником, блин. А что делать? Тут ни на кого пока надеяться не могу. Налажают. Однозначно... Обидится или нет Макаров, и чем это может закончиться – после разгребать. А вот Ками поймать – это без пяти минут конец войне. Тут уж или грудь в крестах, или..."

       Хоть кошки на душе и скребли, Петрович колебался не долго. Вскоре в адрес командующего ушла шифротелеграмма: "Агентурным данным 22 февраля ожидается атака японского 2 боевого отряда порта Владивосток. Прошу разрешения не покидать вверенный отряд..."

       Макаров отозвался сухо и по-деловому: "Выезд Харбин вам отменяю. Примите необходимые меры отражению неприятеля."

       На следующее утро город был разбужен грохотом орудий крейсеров, бивших поверх сопок по льду Уссурийского залива. Наблюдавшие за падением снарядов с оборудованого на сопке дальномерного пункта командиры крейсеров были удивлены тем фактом, что из трех падающих на лед русских снарядов взрывался дай бог один. Английские же снаряды "Корейца" и "Сунгари" взрывались почти все, даже те, что падали в воду, а не на лед. Однако Руднев не только воспринимал это как должное, но и зловеще предрек:

       – Погодите, господа, вот вернетесь по кораблям, тогда по настоящему расстроитесь...

       Пробная стрельба "Рюрика", как и ожидал Руднев, прошла не на ура. Нет, его восьмидюймовые снаряды в принципе долетали до района предполагаемого маневрирования японцев. Но вот для того, чтобы предсказать, куда именно этот снаряд соблаговолит упасть, надо было быть не артиллеристом, а скорее астрологом. Рассеивание снарядов, выпущенных из устаревших короткоствольных восьмидюймовых пушек, было на такой дистанции слишком велико даже для стрельбы по площадям. Та же ситуация была и с береговой артиллерией, также вооруженной пушками с длиной ствола тридцать пять калибров.

       По результатам стрельб Руднев предложил иметь на каждом корабле копию карты, разбитой на заранее пронумерованные квадраты. Тогда с дальномерных постов достаточно было передавать только номер квадрата, в котором находились японские корабли, не заморачиваясь с передачей дистанции и азимута. Упрощение организации огня было настолько очевидным, что господам офицерам осталось только развести руками, почему до Руднева никто до этого не додумался.

       Насчет расстройства по прибытию на корабли – так и вышло. Пока команды минеров, используя проломы от снарядов, ставили мины, соединяли их реквизированными на телеграфе проводами, командиры "России" и "Громобоя" столкнулись с новой бедой – почти треть шестидюймовых орудий, выпустивших всего-то по пять снарядов на ствол, пришла в негодность. Они беспомощно уставились в небеса, и не было никакой возможности их опустить – подъемные дуги были переломаны отдачей при выстрелах на больших углах возвышения. На возмущение офицеров, что теперь крейсера потеряли часть боеспособности, Руднев хладнокровно отвечал: "лучше сейчас, а не в бою". И приказал за три дня заменить поломанные дуги, а за ближайшие полтора суток – дополнительно подкрепить исправные орудия.

       А чтобы офицеры напрасно не гадали, успеют ли починить до боя поврежденные пушки на их кораблях, Руднев с улыбкой предложил им перетянуться на верпах, встав к предполагаемому направлению появления противника не стрелявшим сегодня бортом. Оказалось, что "Надежный" в помощь "России" и "Громобою" именно на этот случай, был послан контр-адмиралом еще с утра.

       Возмущение Гаупта, который сетовал по поводу непредвиденного расхода металла и отвлечения рабочих от "более срочных задач", и вопрошал, "откуда господину контр-адмиралу известно, что в низкой кучности виноваты именно фундаменты орудий", было уже привычно проигнорировано Петровичем, начавшим привыкать к манере Гаупта сначала истерить и "гнать волну", но потом, ворча и чертыхаясь, делать что велено. В общем, весь Владивосток стараниями Рудева напоминал разворошенный палкой пчелиный рой. Команды номерных миноносцев и крейсеров срочно перебирали машины, готовясь к выходу для добивания поврежденных на минах японцев.

       Насчет "Рюрика" же, подумав, решили, что его восемь шестидюймовок и пара старых, но мощных орудий будут весьма не лишними. На самом деле, в бортовом залпе всех крейсеров без "Рюрика" было всего одиннадцать орудий от восьми дюймов. С "Рюриком" – тринадцать. Добавка составляла почти пятнадцать процентов, а учитывая, что шанс на пробитие брони на такой дистанции был только у крупных снарядов, стариком решили не пренебрегать. Его развернули у стенки завода так, чтобы он мог бить обоими восьмидюймовыми и всеми шестидюймовыми орудиями правого борта. А для увеличения дальности стрельбы орудий крейсера, забили углем все ямы и коридоры левого борта, опорожнив бункера на правом. Это дало кораблю крен в три градуса, и соответственно, повысило углы возвышения его артиллерии. Таким образом Петрович, использовав известный ему по нашей истории опыт "Славы" у Моонзунда, добился того, что все его крейсера могли теперь участвовать в предстоящей игре с Камимурой.

       Тем временем, отряженные с "Рюрика" и других крейсеров офицеры и камендоры пытались освоить стрельбу из незнакомых им орудий системы Армстронга, при этом расходовать ограниченный запас снарядов Руднев им запретил, мотивируя это тем, что через пару дней они вволю настреляются по живому неприятелю.

       Команды минеров аккуратно топили мины в битом льду. На предупреждение, что до четверти мин не сработает из-за того, что провода будут порваны льдами, Руднев хладнокровно ответил приказом установить не две сотни, а двести пятьдесят мин, ровно на четверть больше, чем наконец-то привел начальника порта в молчание. Тянули километры проводной паутины, чем придется изолировали их соединения (когда поручик-минер пожаловался Гаупту, что треть мин при использовании на морозе такой изоляции может не сработать, тот приказал ему ни в коем случае не говорить об этом Рудневу).

       В последний день успели оборудовать на сопке подле дальномерного поста хранилище аккумуляторных батарей для питания минного заграждения. Работающие в три смены матросы, солдаты и офицеры не могли понять только одного – почему контр-адмирал так уверен, что все работы обязаны быть завершены именно к 22-му числу?

       ****

       22-го февраля 1904 года японских крейсеров в окрестностях Владивостока замечено не было. Так же, как и 23-го и 24-го...

       Вечером 24-го, после очередного дня, проведенного в полной готовности к отражению несостоявшийся атаки японцев, Владивосток засыпал. В номере гостиницы, за закрытыми дверями слегка пьяный контр-адмирал Руднев изливал душу лейтенанту Балку.

       – Ну как, как я мог ошибиться? Это же одна из основных дат русско-японской войны! 22-го февраля по старому стилю, набег Камимуры на Владивосток. Ну и где эта скотина косоглазая? У меня сегодня весь день ощущение, что на меня все пальцем показывают, вот мол, тот самый контр-выскочка, который заставил весь город двое суток вкалывать без сна зазря! Вася, мне же теперь никто не поверит в этом городе!

       – Петрович, погоди. Ты что, кому-то обещал, что японцы придут именно 22-го?

       – Не помню... Кажется, нет, но что это меняет? Я весь город гнал, как лошадь, чтобы поставить мины и быть готовыми стрелять именно 22-го! Где этот Камимура? И Макарова я, получается, просто обманул, когда отказался к 22-му быть в Харбине. И сволочь какая-нибудь уж точно настучит, что я был с похмелюги, и что...

       – Уймись! Ну, что ты психуешь? У Камимуры сейчас по сравнению с нашим миром проблем добавилось, а крейсеров стало на один меньше. Может, он бункеруется, может, ему надо больше времени, чтобы собрать корабли. Ведь если его крейсера посылали ловить "Варяга", а больше посылать некого, то они были в разгоне по одному-два. Небось, пока все собрались в Сасебо, забункеровались, пока дойдут сюда – вот тебе и денька два-три задержки.

       А может, они вообще операцию отменили, и тогда я точно тебе не завидую, когда пред очи Степана Осиповича предстанешь... Или наоборот – возьмут, да и усилят Камимуру парой броненосцев. И попробуют утопить "Гарибальдей" прямо в гавани. Это будет тебе урок, Петрович.

       – На какую тему урок? – не въехал Петрович.

       – Не полагайся больше на свои знания той истории войны. Ты ее уже переписал. Непонятно только, в какую сторону... Думай головой, теперь тут все точно пойдет не так, как у нас. Так что все даты по ходу боевых действий можешь смело забыть. Ты мне лучше скажи, почему у меня на телеграфе отказались принять телеграмму в Питер Вадику, сослались на твой приказ? Это ты из-за того прикола нашего дражайшего юного графа Нирода?

       – Не. Это уже замяли. Телеграммы ни у кого не принимают. Я запретил отправлять все, что не имеет моей визы. В городе полно японских шпионов, кроме как по телеграфу, они о минной постановке никак сообщить не успеют. Так чем думать – кто и каким кодом чего передает, я решил, что проще заблокировать всю связь на пару дней. Потерпят.

       – Ну вот. Это я и называю – думать своей головой! Ведь можешь же! Только мою телеграмму завизируй, да? Я хочу, чтобы Вадик мне из Питера кое-что подогнал. И еще, если у нас задержка на пару дней, я, наверное, успею еще один сюрприз Камимурушке устроить – выдели мне с полсотни гильз от шестидюймовых выстрелов с бездымным порохом и столько же картузов с бурым, да роту солдат гарнизона.

       – Да, фигня вопрос. А если Гаупт вздумает опять хорохориться, я ему...

       – Стоп! Петрович, тормози шашкой махать... Сегодня у нас с тобой 24 февраля. Так? Да, конечно, уже 25-е... Вадик наш с самодержцем познакомился и теперь до тела, то есть до ушей и мозгов, допущен. Так? А сочетание этих двух фактов есть очень положительная вещь, потому как имелись у меня на счет второго момента определенные сомнения. Весьма серьезные, кстати.

       Давай-ка мы пожуем, наконец, самую главную тему. Потому как без понимания куда мы рулим в стратегии войны, можем запросто налажать в тактике, нажить смертельных врагов, что похлеще Того и Оямы окажутся, и запросто скрутят нам шею. А Вадику в первую очередь, ибо попал он сейчас в форменный гадючник... Не возражаешь против такой логики?

       – Валяй. Только у тебя, что, досье или рецепты для него имеются?

       – Поймешь, если перебивать не будешь. Ну-ка, напомни лучше: когда в нашем мире японцы вломили Засуличу в первый раз на Ялу?

       – 18 апреля...

       – Так... Итого, если учесть весь тот гимор, который ты им в Чемульпо вкатил, до этого события еще ДВА месяца. Минимум!

       Петрович. Два месяца – это или пшик для одних, или целая вечность для других. Ты себя к какой категории относишь? Ко второй!? Здорово, а то я как кислую рожу твою часов пять назад увидел, подумал, что к первой! Хорош карандашами кидаться! У них грифель от этого трещит, не фламастеры же...

       Начну издалека. Что вы, господин контр-адмирал, знаете о внутриполитической и экономической обстановке на российском Дальнем Востоке, в Маньчжурии и Корее накануне этой войны в свете нашей бывшей истории? Что такое "Желтороссия", "безобразовская шайка", кто такой г-н Безобразов, на чем полаялись адмиралы Алексеев и Абаза, почему Куропаткин слал отчеты о своей "работе" Коковцеву и Витте, причем тут великий князь Александр Михайлович, и как помазанник божий рассчитывал отдаивать и "безобразовцев" и "франкобанкиров", но в итоге не стал, выбрав одну из сторон?

       Предупреждаю сразу, от лишних вопросов: до того как меня профессор с его ассистентом в свой саркофаг уложили, эти темы я изучал особо тщательно. Потому как... Потому, что так положено, так нас учили. Сначала разбираться кому и что выгодно, а уж потом делать выводы, как в этой ситуации действовать.

       А кроме того еще и персональный интерес с молодых ногтей присутствует: "Двадцать три ступени вниз", Пикуль... И зря ухмыляешься, не все он знал, что-то приврал, конечно, но для меня интерес к истории российской именно с его романов начинался. И не для меня одного, кстати. Или ты полагаешь, что при совке в военные училища подавались только троечники от безысходности с институтом?

       Так. Понятно. То есть, ты у нас "все больше по флоту"... Хотя, что я тебя спрашиваю: потому и отобрал из четырех кандидатов, что узость вашего горизонта, господин контр-адмирал, в глаза бросается сразу. Причем, что радует, в сочетании с патриотизмом и общей сознательностью.

       Поэтому, за полночь глядя, от долгих рассказов на сегодня я тебя избавлю. Но, будь добр, вот это вот прочти в свободное время. Конспектировал на "Варяге", пока из Чемульпо шлепали. Если замечания, вопросы будут – спрашивай, не стесняйся. Потом это нужно быстро переправить Вадику. Причем секретно. Чтоб никому в руки не попало. Кстати – неожиданный вариант. С нашим отцом Михаилом. Все равно за иконой в Питер собирается...

       Балк хитро прищурившись вытащил из-за пазухи несколько сложенных пополам листов бумаги, исписанных аккуратным, мелким почерком, и протянул Рудневу.

       – Смотри, Петрович, СЕКРЕТНО. За утрату... Не обессудь, короче.

       – Это что, Вась?

       – Если не понял еще, то это мое видение причин возникновения этой войны, и роли некоторых личностей в сей печальной истории. На истину в последней инстанции я не претендую, конечно, не аналитик я. Но Вадиму пригодится однозначно. Да и тебе. Для уяснения общего расклада. Все. Ушел. Спокойной ночи...

       Вверху первой странички было лаконично написано: "Информация к размышлению: Самодержец и русско-японская война. Для Вадима: по прочтении – сжечь".

       Петрович, пробежав первые несколько абзацев, не удержался, и прочел текст до конца. Ко сну он отправился только в начале 4-го утра, пробурчав себе под нос:

       – Складно поешь, касатик... Только, что с этим делать-то теперь будем, а? Завидовать будем!

       ****

       "Конечно, Вадим, о главном фигуранте в нашем деле ты и так многое знаешь. То, что он истинный ариец, это сомнению не подлежит. Характер нордический. Т.е. Увлекающийся, мнительный, болезненно самолюбивый, мстительный. Склонен пасовать перед серьезными трудностями и открытым противостоянием. Поддается влиянию, поэтому старается волевых личностей с собственным мнением возле себя не держать. Исключение – флаг-капитан контр-адмирал Нилов. Но тот хоть и режет правду матку в глаза так, как он ее понимает, никогда не добивается от царя продвижения СВОИХ идей. У него их просто нет. Да и виночерпий он хороший...

       Николай искренне желает величия России, через себя, любимого, конечно. Отличный семьянин. Но при этом страшно боится истерик супруги, а за ней такое водится... Задолго до встречи с Безобразовым очень интересуется Маньчжурией, Китаем и Кореей. Ненавидит Японию и японцев. По-сути, это его война...

       Откуда растут ноги... Большое путешествие, совершенное им еще наследником, поселило в Николае II ложное представление о необъятности русской мощи на Дальнем Востоке, куда уже тянется Великий сибирский путь, который у нас, с английской, кстати, посылки, звался Транссибом.

       Все вокруг перед заезжим наследником российского престола лебезят... Но в Японии вдруг простой самурай чуть не сносит ему катаной голову! За неуважение к порядку и спокойствию на улице. И если бы не греческий царевич, сидевший с ним в одной рикше, который сумел тросточкой слегка отвести удар самурайского меча... Нас бы тут точно не было. Факт.

       После покушения в Киото, когда он лежит раненый, вопреки всем тысячелетним обычаям, приезжает из Токио сам японский император. Тут на глазах будущего царя сопровождающий его генерал князь Барятинский "во имя престижа России" производит наглядную демонстрацию русского могущества и японского ничтожества.

       Императора Японии принимают только на другой день: наследник устал. Предложение гостеприимства в токийском дворце холодно отклоняется: на всех парах подходит русская эскадра. На борту своего корабля сыну русского царя будет и удобнее и приятнее, чем в доме повелителя страны, где не сумели оберечь его от покушения. Японский император уезжает не солоно хлебавши, но взяв с наследника обещание, когда тот поправится, приехать все же в Токио "в знак великодушного прощения"...

       В Токио готовятся к торжественной встрече, но вместо наследника приходит телеграмма: цесаревич уезжает. Он торопится на свидание с отцом. И догадывайся, мол, сам, что там дальше? А если война?

       Тогда – неслыханная вещь – император телеграфирует о своем желании вторично прибыть в Киото, чтобы на прощанье хоть позавтракать с цесаревичем. Предложение принимается, но, когда император снова в Киото, оказывается, что наследник не может с ним встретиться: "врачи запретили" ему сходить на берег. И японский император пьет чашу стыда до дна: он поднимается на борт флагманского крейсера "Память Азова", где веселый и отлично себя чувствующий цесаревич угощает черного от унижения Микадо шампанским...

       Так что, если мы в итоге японцев побьем, царь наш может потребовать подписывать мир именно на его борту. Но это так, лирическое отступление...

       Но этого удовлетворения ему оказалось мало. Отрицательное отношение к японцам Николай сохранил на всю жизнь. Микадо, полагаю, к русским тоже. Как и все его самурайство.

       Здесь, на Дальнем Востоке, цесаревич впервые осознал, кто он такой, какая судьба ему предназначена. Смутные планы, неоформленные мечты о распространении "славы белого царя" куда-то в азиатскую глубь роятся в его голове. Обстоятельства складываются так, что все этим смутным планам содействует. После боксерского восстания по одному слову России Китай уступает ей целую область. "Это так хорошо, что даже не верится", – кладет Николай II резолюцию на докладе Дубасова об этой уступке.

       Витте, который впоследствии, в нашей истории, назовет государя "главным, если не единственным виновником позорнейшей и глупейшей войны" и политику его в отношении Японии "кровавым мальчуганством", больше, чем кто-либо другой, первое время подталкивает Николая II если не к самой войне, то в направлении ее. Ему это было удобно и выгодно. Если ты не знаешь, сам "финансовый гений" поднялся на реформировании российских железных дорог.

       Траннссиб – самое великое достижение и Николая, и Витте. Причем во всех смыслах, начиная с того, что Россия получила важнейшую стратегическую дорогу и заканчивая личным гешефтом самого Сергея Юльевича, который на нем дорос до министра финансов. До чего по ходу дела доросли его персональные счета, во французских банках, в частности, история умалчивает. А без кредитного капитала Россия сама бы такой проект и в такие сроки не осилила.

       Как известно, Великий сибирский путь строился рекордными темпами, которые не были побиты при строительстве железных дорог во всем XX веке. Но когда Витте из кресла министра путей сообщения пересел в кресло министра финансов, перед ним оказался ВЕСЬ каравай. А занятый второстепенным, Востоком, Николай II не мешает ему и его франко-еврейской банкирской клике распоряжаться главным – Россией.

       Однако вскоре у всесильного министра финансов возникла серьезная проблема. В Дальневосточных делах появилась мощная, противостоящая ему сила. Когда Витте спохватывается, какую опасную "забаву" он поощрял, его песенка (до портсмутского мира) спета: воодушевленный идеями князя Ухтомского "Особый комитет по делам Дальнего Востока", созданный конкурирующей группировкой с Безобразовым и Абазой на главных ролях, вырос в страшную силу. А если Япония противится российским планам, то появляется повод для Плеве и ему подобных открыто призывать к "маленькой победоносной войне".

       За кулисами всего этого действует множество различно заинтересованных сил. И экономических и политических, от лондонского Сити до Вильгельма II. Это он еще в 1897 году поднимает в адрес царя флажный сигнал на фалах "Гогенцоллерна", бьющий без промаха в ту же цель устремленного на восток царского честолюбия: "Адмирал Атлантического океана приветствует адмирала Великого океана". И вот уже запущена гонка вооружений. Мировые дельцы потирают руки от радости – барыши от японских и русских заказов огромны! Электричество накапливается – нужен только толчок, чтобы его разрядить.

       И вот появляется ОН. Болтливый, ловкий, обаятельный. Безобразов. Этакий "О. Бендер" с кавалергардским налетом. Он развязно стучит папиросой о крышку предложенной царем папиросницы, поблескивает белыми великолепными зубами, смотрит на царя весело, ясно, с какой-то почтительной наглостью и картавым самоуверенным голосом твердит: "Одной мимикой, без слов, мы завоюем Корею, одной мимикой, Ваше Императорское величество"!

       Безобразова вводит к царю Великий князь Александр Михайлович, "добрый Сандро", "милый Сандро", "очаровательный Сандро", муж сестры Ксении, ближайший друг царя в первые годы царствования, потом ожесточенный враг, опубликовавший в эмиграции довольно бессмысленные воспоминания; главное зло царствования Николая II он видит в том, что покойный император давал слишком мало воли великим князьям.

       С этим забавным утверждением можно сопоставить фразу верховного маршала коронации графа Палена из доклада его о Ходынке: "Катастрофы, подобные происшедшей, будут до тех пор повторяться, пока Ваше Величество будет назначать на ответственные посты таких безответственных людей, как их высочества великие князья". Такое обобщение, конечно, несправедливо. Более ясно и точно обмолвился по этому поводу Витте: "Слава Богу, не все великие князья Александры Михайловичи". Хотя Сергей Юльевич, скорее всего банально ревновал к возможности безнаказанного крысятничанья ВК АМа, в частности, в виде огромных откатов за "пробитые" им военные контракты. Захаров, Шнейдер, Крамп – все его "клиенты".

       Да! Не удивляйся! Именно ему российский флот обязан нашим "Варягом"!

       У Александра Михайловича есть друг и советчик – контр-адмирал Абаза, двоюродный брат Безобразова, строивший планы на Морское министерство в случае, если бы Александру Михайловичу удалось "свалить" генерал-адмирала.

       Когда "полупомешанный Саша" Безобразов явился из Женевы с готовым планом "лесных концессий" и начал искать ход к государю, он, естественно, обратился к своему двоюродному брату, с которым был в отличных отношениях, и который занимает пост помощника начальника торгового мореплавания.

       Ведомство это, по существу лишнее, основано недавно по настоянию того же Александра Михайловича, и начальником его на правах министра состоит он сам. По большому счету из ревности и в пику генерал-адмиралу Алексею Александровичу, так как Александр Михайлович считает себя куда большим знатоком флота и всего, что с ним связано. Случайное совпадение обстоятельств как нельзя лучше исполняет здесь роль рока. Пока неуравновешенный фантазер сочиняет за границей свой прожект, в России точно по заказу создается "маргариновое" министерство, где он с его затеей будут встречены и оценены самым благоприятным образом.