Текст книги "Одиссея "Варяга""

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 82 (всего у книги 102 страниц)

       Заодно, полный ход позволит нам стравить излишки давления пара, тогда после погружения наши цилиндрические котлы взорвутся не так сильно, и у оказавшихся в воде будет больше шансов выжить. Кстати, кто-нибудь, прикажите в машинном потушить топки, и выбираться наверх.

       Как обычно, слушая быструю, но абсолютно спокойную речь командира, у офицеров сложилось впечатление, что тот за неделю знал что "Токива" погибнет, и заблаговременно к этому подготовился.

       – Прошу разрешения остаться вместе с кораблем, – вытянувшись по стойке "смирно", отчеканил Исугари, и по глазам остальных собравшихся в рубке офицеров, командир понял, что тот опередил их буквально на мгновение, чем сейчас явно гордился.

       – Нет, не разрешаю, – как обычно мгновенно, но уже мягче отреагировал командир, – во-первых, необходимо, чтобы в штабе флота точно узнали, как именно погибла "Токива", и учли наши уроки на будущее. Так что вы должны выжить. Прошу, кстати, передать адмиралу Камимуре, что идея с постановкой "Токивы" в строй перед броненосцами, мне не нравилась с самого начала. Все же броненосный крейсера должны в линейном сражении обладать большей свободой маневра, хотя бы для выхода из-под обстрела. А, во-вторых, для вас, лейтенант, у меня есть персональный последний приказ – вы, лучший пловец крейсера, молоды и физически достаточно крепки, чтобы продержаться достаточно долго даже в зимней воде. Вы обязаны спасти портрет императора из кают компании. Лик божественного Тенно не должен уйти на дно! Все. Прощайте! Бегом, господа!

       Не отвечая на отдаваемый выбегающими из рубки офицерами салют, Мотаро Иосимацу, отпустив рулевых к шлюпкам, сам взялся за штурвал. Не то, что это было на самом деле нужно, замедляющийся корабль вот-вот должен был потерять управляемость, поскольку перо руля уже выходило из воды, но ему хотелось войти под сень сводов Ясукуни, занимаясь любимым делом. Была бы еще в руке полная чашка саке, и он, пожалуй, назвал бы свою смерть идеальной...

       Из-за спины командира раздалось осторожно покашливание, оборвавшее его размышления. Резко обернувшись, Мотаро увидел своего единственного на корабле ровесника и друга, еще со времен войны с Китаем, Даики Сандзе. Тот командовал артиллерией крейсера, и теперь вместо того, чтобы как было приказано бежать к шлюпкам и спасательным кругам, зачем то пришел от дальномера в боевую рубку.

       – Даики-сан, что ты тут делаешь? Бегом к шлюпкам, тебя что, приказ командира уже не касается?

       – Ты и меня еще портрет императора пошли спасать, – на правах старого друга и однокашника проворчал Сандзе, при отсутствии посторонних и перед лицом смерти старый приятель позволил себе отбросить чины, – Но это ты хорошо придумал, – молодые рванули как ошпаренные. Теперь и портрет вытащат, да и сами заодно спасутся, если опять сильно повезет, как с твоим последним приказом, старина. И как это тебе всегда удается мгновенно придумать, что именно надо делать?

       – Сегодня, как видишь, Даики-сан, не совсем удалось, – отбросил чины и сам Иосимацу, – так что же ты, друг мой, тут делаешь? Может, пока не поздно, все же к шлюпкам пойдешь?

       – Ты что, правда, веришь, что их успеют спустить? – хмыкнул в ответ на вопрос капитана лейтенант, – Я думаю нам осталось минуты три. Может даже чуть меньше... Вот и захотелось провести их в обществе старого друга, за чашечкой саке.

       – Ну, про друга – поверю, но где интересно, ты сейчас саке найдешь? – на лице Мотаро появилась улыбка, – Если уж мы не успеваем спустить шлюпки, то до буфета и обратно тебе точно не успеть добежать. А по шлюпкам ты, пожалуй, прав, может хоть пара потом сама всплывет, если тросы перерубить догадаются, пошел бы ты, распорядился...

       – Есть у меня традиция, всегда перед стрельбами или боем беру с собой полную фляжку, – как будто не замечая настойчивых попыток командира отослать его к шлюпкам, невозмутимо продолжал артиллерист, – Во время стрельбы, конечно, ни капли, но вот потом, когда все кончается, не отпраздновать – это прогневить богов... Но в этот раз... Русские, как видишь, пока все в строю. И праздновать особо нечего, а значит боги на нас уже прогневались, – отхлебнув Сандзе протянул флягу командиру.

       – Вот из за этого-то ты на флоте выше лейтенанта и не поднялся, – осуждающе покачал головой Иосимацу, но флягу все же с благодарным поклоном принял.

       – Просто я давным давно понял, что хорошего командира корабля из меня все равно не получится, голова не так работает, – выпустил клуб сигаретного дыма Сандзе, невозмутимо глядя на первую волну, перекатившуюся через поручень в носовой части "Токивы", и выбившей пенные фонтаны из-под палубных заглушек клюзовых колодцев, – потому и решил, что лучше остаться хорошим старшим артиллеристом на корабле моего друга, чем стать никудышным командиром своей собственной мелкой посудины.

       Посмотри лучше, какое красивое море сегодня...

       – Да, друг... И небо. Видишь какие горы рисуют облака... Как у меня дома, возле Осаки. Кстати, револьвер с тобой, а то я, вот, только с мечом...

       Через несколько минут на месте где ушел под воду первый потопленный в этом сражении корабль, остались только плавающие обломки, головы пытающихся спастись моряков и всплывшая перевернутая шлюпка. Спустя четверть часа, проходящие мимо русские броненосные крейсера, сбросили замерзающим среди обломков, облепившим два чудом удерживающихся на поверхности переполненных баркаса недавним врагам, несколько складных шлюпок, три плота и пару дюжин спасательных кругов. К одному из них был привязан боченок спирта...

       ****

       «Фусо» тоже оказался неудачником. Далеко не единственным, впрочем, как в японском, так и в русском флоте. Первый же 12" снаряд, попавший в него, послал броненосец в глубокий нокдаун. Взрыв у основания второй трубы повлек за собой неожиданную цепь событий. Кормовая кочегарка, нашпигованная осколками как снаряда, так и трубы, полностью вышла из строя. В результате – казематы среднего калибра наполнились смесью дыма из снесенного у основания дымохода, и пара из пробитых осколками котлов. Мгновенно угоревшие и ошпаренные артиллеристы, вынуждены были не только прекратить огонь, стрелять, не видя цели, не было никакого смысла, но и выбежать из казематов на верхнюю палубу, чтобы элементарно продышаться. Скорость упала с 20 до 12 узлов, и новейший броненосец был вынужден беспомощно выкатиться из строя, а позже спрятаться за свою линию. При этом он, подобно бегущему от стрел охотников раненному слоненку, смешал построение и Камимуре и Того.

       Кое-как починившийся спустя полчаса "Фусо" вернулся в линию, уже позади "Асахи", но только для того, чтобы получить второй нокдаун. Старший машинный офицер новейшего броненосца Сакаи не успел даже добраться до лазарета, чтобы забинтовать ошпаренную паром при экстренном переключении паропроводов руку. Теперь ему пришлось срочно нестись на корму. На этот раз, после буквально пары попаданий, было повреждено рулевое управление.

       Десятидюймовый снаряд с "Памяти Корейца" взорвался в момент проламывания скоса бронепалубы в корме японца. Осколками заклинило рулевую машину, а взрывной волной перекорежило переборки достаточно для того, чтобы румпельное отделение медленно, но верно затопило. Корабль снова, как и полчаса назад, вынесло из линии вправо. Руль смогли, правда далеко не сразу (сказывалась неопытность команды, которая только пару месяцев назад увидела совершенно незнакомый для себя корабль), поставить прямо. Сакаи, при выравнивании пера руля, вынужден был ориентироваться на передаваемые голосом с верхней палубы по цепочке матросов команды, "влево" и "вправо".

       Ограниченная управляемость корабля машинами, чем его командир Такеноучи занимался в первый раз (в этом тоже потренироваться не успели), не позволяла "Фусо" занять место в строю. Вернее на броненосце даже подняли сигнал "Возвращаюсь в строй", но глядя на резкие рыскания "Фусо" на курсе Того отдал приказ "держаться за линией до восстановления нормального управления" и "Камимуре перенести флаг на "Конго". Что младший флагман и проделал с риском для жизни, как своей, так и офицеров штаба. Это стало очевидно, когда на изрядно поврежденном катере он подошел к неподбойному борту "Конго", сбросившего ход до десяти узлов, но не застопорившего. Слишком велик был риск отстать от колонны броненосцев и оказаться один на один, ну, почти один на один, ведь "Фусо" пока нельзя было считать полноценной боевой единицей, с тремя "Пересветами" и тремя броненосными крейсерами Руднева. Однако, слава богам, и вице-адмиралу и всем остальным его спутникам удалось подняться на борт "Конго" благополучно.

       Если бы командующий Соединенным флотом владел русским языком, он бы, наверное, добавил к приказу "Фусо" о выходе из линии "от греха подальше". Риск столкновения шатающегося подобно алкоголику "Фусо" с другим кораблем был неприемлемо велик. Почти не понеся потерь в артиллерии, вполне боеспособный корабль почти весь бой провел в "своем углу", вернее – за хвостом своей боевой линии. Впрочем, это не помешало его артиллеристам нанести русским весьма чувствительный урон.

       В контраст ему, однотипный "Конго", с тем же, если не худшим уровнем подготовки команды (часть отпущенного на принятие корабля времени ушла на подгонку и установку "не родного" вооружения), неплохо стрелял и стойко терпел ответный огонь. Несмотря на взрыв в каземате среднего калибра, он продолжал идти в составе эскадры в течение почти всего сражения. Правда, во второй фазе боя, став флагманом второго боевого отряда, его командир запросил разрешение выйти из строя для починки повреждений, но получил отказ от Камимуры. Поврежденный, но не побежденный, "Конго" стойко последовал со своим флагманом к ожидавшей их общей судьбе...

       ****

       "Так... – размышлял Хейхатиро Того, – «Броненосные крейсера против броненосцев долго не продержатся»... Ямомото Гомбей как всегда прав. Он всегда прав! Но у меня нет десятка нормальных броненосцев! И в создавшейся ситуации мои артиллеристы вполне уже могли бы пустить на дно один – два «пересвета», или выбить пару русских «стариков» из линии. Увы, счет пока открыли они. Если сейчас повести охват концевых в русской колонне, «петропавловски» с такого расстояния выбьют для начала наши броненосные крейсера...

       Нет, все, пора разрывать дистанцию, как показал печальный пример "Токивы", колонны сблизились чрезмерно. Хоть мы и пристрелялись, – половина русских кораблей горит, и то на одном, то на другом замолкают орудия. И передать сигнал о повороте довольно сложно – стеньга фок мачты "Микасы" снесена за борт, и радиорубку нам только что разнесло, сейчас она выгорает как помойный ящик от случайного окурка..."

       Наконец сигнальщикам "Микасы" на грот мачте удалось поднять предварительный сигнал "к повороту на правый борт все вдруг". Сигнал запоздал буквально на пару минут...

       ****

       Огонь японцев все больше корежил и ломал старые русские броненосцы. На «Петропавловске» погреба кормовой башни постепенно затоплялись водой, через пробоину от взорвавшегося в кормовой оконечности крупного фугаса. Башня вновь прекратила огонь. В батарее левого борта весело рвались русские же снаряды, охваченные огнем пожара. А спустя пять минут десятидюймовым снарядом с «Якумо» добило-таки кормовую башню – она не могла больше вращаться. Оставшись с одной башней главного калибра, и получив рапорт об остаточной непотопляемости в 60 процентов, Григорович приказал временно выйти из строя, с флажным сигналом об этом «Святителям». Именно этот приказ, предписывающий командирам корабля «выходить из линии на не обстреливаемую сторону для ремонта угрожающих остойчивости пробоин» спас русских от больших потерь в кораблях линии. Но зато после боя в Артуре было не протолкнуться от броненосцев в разной степени повреждения.

       "Сисою" "повезло" еще больше. Всего десять минут под огнем пары "Асахи" и "Хацусе", и броненосец не только полностью потерял боеспособность, но и оказался одной ногой в могиле. Для выбивания из строя этому неудачно построенному кораблю хватило всего четырех попаданий двенадцатидюймовых снарядов, и одного шестидюймового снаряда в каземат. Один снаряд временно вывел из строя кормовую башню, взорвавшись на барбете. Он не пробил десять дюймов брони, но от сотрясения заклинило элеватор подачи снарядов из погребов. Второй разорвался у якорного клюза, выворотив его к чертям, выкинув в море якорь и заодно пробив в не бронированном борту "ворота" два на три метра. Хотя пробоина и считалась надводной, в нее захлестывала вспененная тараном броненосца вода. Затоплениям способствовал другой снаряд, проломивший броню прямо напротив башни. Последний двенадцатидюймовый снаряд и попавший почти в ту же точку снаряд калибром поменьше (как же, не попадают снаряды в ту же воронку, если бы...), полностью уничтожили батарею шестидюймовых орудий. Как правого, так и левого борта. Она просто выгорела. Оставалась правда еще носовая башня главного калибра, но именно в этот момент и ей приспичило выйти из строя – в погреба поступала вода.

       В боевой рубке броненосца офицеры чуть ли не хором уговаривали командира выйти из линии для ремонта и заведения пластыря. Но Озеров упорно отказывался, мотивируя это тем, что не получал приказ о выходе из строя от идущего впереди на "Святителях" Чухнина. На все доводы офицеров о "полученных на совещании до боя инструкциях" (от старшего офицера), "полной безвредности для противника броненосца без артиллерии, починить которую можно только вне зоны обстрела" (артиллериста) и "возможной фатальности следующего крупного снаряда, попади он под ватерлинию в носу до того, как мы спрямим корабль" (трюмного механика) последовал ответ. "Приказа покинуть линию я не получал, а Григорий Павлович видит наше положение прекрасно. Значит так НУЖНО, господа!" Командир корабля уперся и стоял на своем, совершенно не походя на неуверенного человека, которым он казался всем, по результатам перехода с Балтики. Впрочем, после боя злые языки на "Сисое" говорили, что упорство командира проистекало из страха перед начальством, который был больше, чем страх перед японцами. И подкреплялось возлияниями из всегда сопровождающей командира фляжки с коньяком, разбавленным мадерой...

       В столь удачно отстрелявшуюся по "Токиве" "Полтаву" попала серия снарядов крупного калибра. Казалось, что ее обстреляли короткой очередью из двенадцатидюймового пулемета. Временно, из-за контузии всех находившихся в ней, замолчала та самая носовая башня, что отправила на дно "Токиву". Не успели еще там навести порядок, как новый снаряд, погнувший взрывом барбет, вывел из строя подачу кормовой башни, заклинив элеватор. От взрыва погребов корабль спасло только то, что снаряд попал не под прямым углом, а по касательной, а десять дюймов брони барбета "Полтавы" оказались прочнее шести дюймов у "Токивы". Но, в отличие от "Сисоя", восстановить подачу снарядов без выпрямления покореженных плит брони было невозможно. А сделать это в море, на ходу да без мастеров не взялся бы и сам Левша.

       Пара пробоин в носовой части заставили командира "Полтавы" Успенского подумать о временном выходе из строя. Для того, чтобы завести пластырь под пробоины в носу, нужно было застопорить машины, а для этого покинуть линию... Но к счастью для русских, и к несчастью для японцев, пока он размышлял над этим решением, носовая башня его броненосца снова открыла огонь. Прочухавшись и снова приникнув к прицелу, командир башни Пеликан Второй (если на всем русском флоте было более одного офицера с одинаковой фамилий, то получившему звание позднее добавляли к фамилии номерок) поймал в визир силуэт ближайшего вражеского корабля. Сейчас "Полтава" обстреливала идущий третьим "Ивате", бывший у нее уже чуть позади траверса.

       По законам теории вероятностей два подряд критических попадания не могли принадлежать одной и той же башне, но... Наверное, гардемарин Пеликан был слишком занят в Морском Корпусе драками с дразнящими его "большеклювым птицем" сокурсниками, и не уделял математической статистике должного внимания. Так или иначе – третий залп после возобновления стрельбы попал в борт "Ивате", пробив главный пояс на уровне ватерлинии...

       Снаряд взорвался сразу после пробития брони, и выпавшая бронеплита открыла ледяной морской воде дорогу в теплые потроха крейсера. На это наложились более ранние попадания в борт корабля, и пара свежих шестидюймовых фугасов с "Победы", легших по ватерлинии. "Ивате" с небольшими перерывами обстреливался русскими с начала боя. Карпышев помнил один из главных уроков русско-японской войны – японские броненосцы почти непотопляемы для русской артиллерии. Хотя новые взрыватели и более мощная взрывчатка могли это правило переменить, артиллеристам всех русских кораблей линии был дан парадоксальный на первый взгляд приказ. "При равном удобстве ведения огня по броненосцу и броненосному крейсеру – выбирайте в качестве мишени крейсера". В результате первая фаза боя у Шантунга, до вступления в дело броненосцев Макарова, в некоторых источниках потом носила название "крейсерской резни".

       Командир "Ивате" каперанг Такемоти, спустя примерно минуту после взрыва, почувствовал быстрое нарастание крена на левый борт. Связавшись с нижним казематом левого борта, и уяснив объем повреждений, он приказал рулевому:

       – Поворот влево, три румба, плавно! Одерживай!

       – Нет, нет, господин капитан первого ранга! Адмирал поднял сигнал ВПРАВО, – попытался поправить командира штурман, подумавший, что тот просто неверно услышал доклад сигнальщика о полученном приказе.

       – Я знаю, что приказал адмирал, помолчите, – на секунду оторвался от амбушура ведущего в каземат левого борта командир крейсера, и, "заткнув" молодого лейтенанта, снова начал орать в переговорную трубу во всю мощь легких, отдавая приказания артиллеристам, – немедленно задраить амбразуры орудий! Через пять минут ваши полупортики окажутся под водой, если вы их не закроете, мы просто опрокинемся! Вы меня поняли?

       Еще в завязке боя, до избиения "пересветов" японскими броненосцами, они всадили в борт "Ивате" два десятидюймовых снаряда. Первый попал в носовую оконечность, второй пробил пояс под средним казематом. Кроме того, в бронепояс многострадального корабля попали два снаряда калибром двенадцать дюймов, и с полдюжины шестидюймовых.

       Не все они пробили броню, но даже взрыв шестидюймового снаряда на поясе неминуемо вел к расшатыванию плит. Пока корабль не имел крена, вода только изредка захлестывала в эти пробоины. Но стоило левому борту начать погружаться, как вода начинала вливаться во все новые и новые отверстия, создавая классический эффект положительной обратной связи.

       К моменту попадания снаряда с "Полтавы" японский крейсер уже погрузнел от принятия более семисот лишних тонн воды, через пробоины и трещины в корпусе. Носовая башня крейсера прекратила огонь из-за полыхающего под ней пожара, который, кстати, остался практически незамеченным на русских кораблях. Ее барбет раскалился настолько, что подавать в нее картузы с порохом из погребов стало опасно, они могли взорваться еще по дороге к орудиям. Недавние попадания еще одного крупного и пяти средних снарядов с "Полтавы" просто послужили катализатором процесса гибели "Ивате", в который вложили свой посильный вклад почти все корабли уже уходящей за корму русской колонны. Но – факт остается фактом – последнюю точку в истории службы уже второго броненосного крейсера японского флота, поставила все та же башня...

       – Я знаю, что адмирал отворачивает от противника, – повернулся, наконец, Такемоти к красному от стыда штурману, – Но если я поверну вправо – мы опрокинемся сейчас же. Если же я начну поворот влево, корабль сможет удержаться на ровном киле достаточно долго для того, чтобы в казематах успели втянуть орудия, и закрыть амбразуры "по-походному". А после разворота влево мы займем свое место в строю...

       – На закрытие амбразур носового и среднего каземата уйдет пять минут. Кормовой каземат закрыть невозможно, взрывом снарядов складированных у палубного орудия сорвало закрытия амбразуры и разбило щит... – дальнейший доклад командира казематов левого борта Такемоти не стал слушать.

       – Попытайтесь закрыть амбразуру как можно быстрее! Если не получится, то задрайте наглухо кормовой каземат, так как его скоро затопит, – он отодвинул от штурвала рулевого и встал за него сам, после чего пробормотал в полголоса, ни к кому конкретно не обращаясь, – Если уж нам не удастся избежать опрокидывания, то надо хоть попытаться таранить кого-нибудь из русских...

       – Такенза-сан, – добавил он спустя тридцать секунд, обращаясь к главному артиллеристу корабля, – прикажите расчету носовой башни открыть огонь. Мы, похоже, идем в нашу последнюю атаку, и взрыв порохового картуза при подаче к башне сейчас не самая страшная из наших проблем. В машинное прикажите дать самый полный, пусть заклепывают клапана. И начинайте выносить раненых на верхнюю палубу, там у них будет хоть какой-то шанс...

       На русских броненосцах и потянувшихся было за ними "России" и "Рюрике" сначала с интересом и непониманием, а потом с ужасом наблюдали, как от линии японских кораблей отделился третий в строю вымпел. Он, постепенно уменьшая радиус поворота и медленно ускоряясь, неуклонно шел в сторону русских. Без команд с мостиков вся артиллерия концевых броненосцев Григоровича в секторе обстрела которой находился "Ивате", перенесла огонь на идущий на таран корабль. К ним присоединились комендоры "России" и "Рюрика".

       Несмотря на яростный обстрел и уже почти не отвечая на ведущийся практически в упор огонь, пылающий от носовой башни до обрубка третьей трубы "Ивате" пересек русский кильватер, почти дотянувшись в своем отчаянном броске до "России"...

       Непосредственная виновница его гибели "Полтава", и следующий за ней "Севастополь", вынуждены были дать полный ход чтобы убраться вовремя с его пути, а подбитая японскими броненосцами "Россия" начала неуклюже ворочать вправо, чтобы не попасть под таранный удар явно идущих на самоубийство японцев, после чего осталсь на почти противоположном курсе.

       В четырех кабельтовых от кормы русского броненосного крейсера обреченный корабль величественно лег, наконец, на левый борт и медленно опрокинулся уходя носом под воду. Затем в кормовой его части прогрохотал мощный взрыв... Спустя минуту на поверхности были видны только всплывшие обломки и отчаянно цеплявшиеся за них люди.

       Пользуясь тем, что все внимание русских было приковано к идущему на их колонну "Ивате", строй японских кораблей синхронно повернул вправо на 8 румбов и начал быстро удаляться от противника...

       Проводя взглядом по отворачивающей японской колонне, контр-адмирал Григорович непроизвольно задержал бинокль на броненосце "Конго". Там, на левом крыле кормового мостика, вытянувшись по стойке "смирно" и прижав руку к козырьку, одиноко замерла высокая худощавая фигура, обращенная в ту сторону, где еще были видны взметы пены и дым над только что погрузившемся в пучину вторым за этот день броненосным крейсером Сединенного флота...

       Командующий Второй боевой эскадры, вице-адмирал Хикондзе Камимура прощался со своим бессменным флагманом. Бессменным до этого боя.

       Воспоминания об участии в войне с Японией лейтенанта А.В. Витгефта, младшего минного офицера эскадренного броненосца «Сисой Великий».

       Морской сборник, № 5 за 1920 г.

       Ночь прошла неспокойно, «Очаков» донес, что увидел какие-то неизвестные суда на западе, но приближаться не стал, опасаясь ловушки, несколько раз играли минную тревогу будто бы из-за обнаруженных миноносцев, но при внимательном рассмотрении никто ничего не видел, несмотря на лунный свет, довольно хорошо освещавший пространство. Как я узнал потом – «Новик» даже гонялся за этими «миноносцами», но и на нем никто наверняка не мог сказать: были это миноносцы, или сигнальщикам почудилось. Особо опасались последних двух часов перед рассветом, когда уже зашла луна – самое время миноносцам нападать, но обошлось.

       Посветлело небо на востоке, скоро взойдет солнце, наши дозорные крейсера что-то заметили. По эскадре пробили боевую тревогу, в направлении врага направился "Новик". Эскадра начала перестраиваться в боевой порядок, выдвигая ближе к неприятелю наш быстроходный броненосный отряд, которым командовал контр-адмирал Руднев. Крейсера Грамматчикова, образовывающие до этого сторожевую завесу, увеличили ход и обгоняя эскадру собирались вместе в голове колонны слева, потом отойдя в пределах видимости поближе к каравану. Я с завистью смотрел, как они легко обгоняют нашего неторопливого "Сисоя".

       Неприятеля не было видно, почему на "Святителях" был поднят сигнал: "команда имеет время завтракать". Часть людей и офицеров остались у пушек, а остальные побежали перекусить. В кают-компании "Сисоя" завтрак был чисто походный: без скатерти; каждый брал тарелку, вилку, ножик и забирал себе завтрак, усаживаясь, где попало. Настроение было вполне приподнятое и веселое. Слышался смех (может быть немного и нервный, так как каждый старался замаскировать свое волнение).

       Вдруг трапеза наша в своем конце была прервана: сыграли боевую тревогу. Публика побросала тарелки и побежала к пушкам, а кто был по расписанию внизу, подрали на верхнюю палубу, посмотреть неприятеля.

       С юго-востока раздавалась стрельба, но с "Сисоя" ничего было не разобрать – мешало встающее солнце. Как я позже узнал: это японские броненосные крейсера обстреливали "Новик", который не обращая внимание на падающие снаряды, продолжал разведку, надеясь выяснить расположение главных сил противника. К счастью "Новик" отделался одним или двумя попаданиями не повредившими особо ничего. Наши разведчики отступили, а неприятельские броненосные крейсеры и примкнувшие к ним несколько малых крейсеров, попытались обойти наш строй с кормы и добраться до транспортов, находившихся между нами и берегом.

       Крейсеры Руднева и небогатовский отряд пошли им наперерез с целью помешать – и им удалось это, после нескольких выстрелов "Памяти Корейца" с большой дистанции – японцы отвернули. Но видимо это был обманный маневр со стороны японцев, т.к. на юге показались идущие нам наперерез под хвост их главные силы. Не помню, наверное, кто, но кажется отряд Небогатова, оказавшийся в хвосте нашей эскадры и бывший на траверсе японцев, открыл огонь и дал несколько выстрелов из десятидюймовых орудий. Один из первых снарядов лег у борта головного японца, накрыв его полубак фонтаном воды, после чего "Токива" повернулся и ушел в хвост колонны устранять повреждения. Публика на "Сисое" ликовала, говоря: "молодцы, сразу дали японцам гостинец" .

       Японские броненосцы тем временем, пошли на выручку своим оконфузившимся крейсерам, надеясь, видимо, раздавить наши броненосные крейсера числом. И это им почти удалось. Адмирал Руднев увлекся неожиданно представившейся возможностью сделать палочку над Т японским главным силам и, по-видимому, сам не заметил, как положение поменялось на обратное – теперь японские броненосцы делали нашим крейсерам кроссинг с хвоста. У наших крейсеров была только надежда, что японцы не успеют сбить им скорость, чтобы успеть выскочить из-под огня. И это им удалось, существенно пострадала только "Россия". А мы ничем не могли помочь, удаляясь от места боя и держа себя между японцами и нашими драгоценными транспортами.

       Но Григорий Павлович не мог бросить своих в беде. По его приказу при транспортах остался только "Мономах" со "Штандартом" и миноносцами, а мы повернули "все вдруг" и со "Святителями" во главе пошли на японцев. Навстречу нашим отступающим крейсерам в надежде прикрыть их. Наш "Сисой" был вторым в линии! Ход отряда увеличили до 14 узлов.

       Вскоре мимо нас контркурсами слева прошли на полном ходу броненосные крейсера. Закопченные и побитые, на корме "России" бушевало огромное пламя и что-то беспрестанно взрывалось. Корабль управлялся машинами, шел каким-то зигзагом, причем явно отставая от трех передних кораблей. Спину ему прикрывал верный "Рюрик". На их фоне броненосцы Небогатова, находившиеся дальше от противника и избежавшие серьезного обстрела, выглядели как новенькие. По приказу Чухнина, Небогатов стал в кильватер нашему отряду, и мы, не закончив сближения с японцами на дистанцию действенного огня, вновь повернули "все вдруг" и пошли за Рудневым. Сзади нас медленно, но верно нагонял весь японский флот...

       Григорович на "Петропавловске" увеличил ход до предельного, примерно до 15 узлов, но третий в строю "Севастополь" начал отставать и увеличивать дистанцию. Так как адмирал приказа сбавить ход не давал, то наш отряд как бы распался на два отдельных – "Полтава" и "Петропавловск" в голове и за ними, медленно отставая "Севастополь", "Сисой" и "Святители".

       На какое-то время дым пожара на "России" закрыл неприятеля, когда же он наконец рассеялся, глазам представилась следующая картина – японцы броненосцами шли нам под корму, явно намереваясь перейти на левый борт. А Камимура это не только уже сделал, но и находится к нам много ближе, на слегка расходящимся с нами курсе. Я поначалу не понял, что это он гнался за крейсерами Грамматчикова, которые подошли с запада.

       Шеститысячники были у нас впереди траверса, и шли они, по-моему, почему-то даже тише, чем настигающие их японцы! У нас в рубке заволновались, но адмирал тоже все видел. И наш отряд выстроив пеленг влево, повернул "Вдруг" на 2 румба, подкатываясь Камимуре под борт. Вскоре раздался по нему первый выстрел со "Святителей", и мы все побежали вниз на свои места, так как наши артиллеристы так же открыли пристрелку. В это время броненосцы Небогатова находились еще не в линии, а "Громобой", "Витязь" и "Память Корейца" резали наш курс далеко впереди, переходя нам на левую.

       Я спустился в батарейную палубу, так как по боевому расписанию был при исправлении канализации тока и старшим в палубах по тушению пожаров и заделке пробоин. Ревели наши пушки. Первое время особенно старалась, и совершенно бессмысленно, наша 75-мм батарея, так как все равно снаряды ее не долетали до неприятеля. Однако это не мешало командиру ее, лейтенанту Щ. вопить во всю глотку: "подавай патроны скорее" и держать безумно беглый огонь. Рассудив, что таким образом 75-мм батарея бессмысленно выпустит весь запас снарядов без всякого вреда неприятелю, а между тем, ночью именно она и понадобится, я взял на себя и приказал подаче не подавать больше снарядов при общем одобрении команды, которая говорила: "так ведь нам ночью нечем будет отбиваться от миноносцев".