Текст книги "Одиссея "Варяга""
Автор книги: Александр Чернов
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 84 (всего у книги 102 страниц)
А никому не нужные, уже готовые корабли попали на "свободный рынок"... Сейчас "Фусо", заказанный Чили и выкупленный у Англии Японией, гвоздил своими орудиями по "Памяти Корейца" и "Витязю", заказанным когда то Аргентиной, выкупленных у Италии Японией, украденных на полдороги наглым "Варягом", и теперь ведущими бой под русским флагом... Но – "сколько веревочке не вейся, а конец близок". Созданные для уничтожения друг друга корабли сейчас именно этим и занимались. Кроме двух русских офицеров, их орудия и его прислуги...
****
В носовой башне «Памяти Корейца» товарищи прапорщик Диких и лейтенант Тыртов были обоюдно недовольны друг другом. Совершенно наплевав на подбитый «гальюн» они пытались достать концевого японской колонны – «Асахи». Учитывая, что до этого по ходу боя по нему кроме их «Корейца» в разные моменты «работали» и «пересветы» и «Сисой» с «Севастополем» и «Святителями», ему приходилось очень не сладко. Но пока броненосец вполне оправдывал высокую репутацию своих строителей. Построенный в 1900 году на верфи Брауна в Англии исполин в пятнадцать тысяч тонн был одним из лучших в мире. А с поправкой на то, что его команда имела реальный боевой опыт, наверное, просто лучшим.
Под градом русских снарядов, доставшихся ему от "Трех Святителей" и "Сисоя" во время боя на контркурсах, а так же нескольких десятидюймовых "подарков" с "Памяти Корейца", любой другой броненосец, любого другого флота мира уже или затонул бы, или вышел из строя. Но "Асахи", несмотря на выбитую недавно кормовую башню, снесенную на половину вторую трубу, взрыв в носовых казематах левого борта, упавшую до четырнадцати узлов скорость, принятые почти ДВЕ ТЫСЯЧИ тонн воды упорно, хотя и постепенно отставая, шел в строю японских главных сил. В момент отворота Того от русской линии, командир броненосца, капитан первого ранга, Ямада, без пяти минут контр-адмирал, украдкой от подчиненных даже облегченно вздохнул – он надеялся, что теперь у его корабля появился шанс...
– Мы выпустили уже почти сорок снарядов, и что? – снова начал Тыртов, не отрываясь, впрочем, от дальномера, – еще час – полтора такой стрельбы, и все! Можно сидеть курить до конца боя, те снаряды, что в бывшем погребе противоминного до конца боя к нам не перетащить. А результат? По "Идзумо" – в молоко. Ну, в задницу "гальюну" разок врезали, и то без видимых последствий. Да этому вот мастодонту раза три вкатили, и что? Опять потушился и идет себе, как ни в чем не бывало!
– Слушай, Дмитрий Дмитриевич, ну что ты хочешь чтобы я тебе ответил, – выцеливающий в прицел "Асахи" Диких был недоволен стрельбой башни не меньше командира, но из принципа с ним не соглашался, – мне что сплавать к Того и спросить у него, куда мы попали? Так он сам не знает, какой снаряд от кого прилетел! И вообще, броненосцы это вам не "Якумо". Тут шкура другая.
– По теории столь нелюбимой вами вероятности, – не упустил шанса поддеть товарища более образованный Тыртов, – мы должны были уже попасть раз шесть-семь. А я видел четыре... Вертикаль готова, как поймаешь бей!
– Выстрел! – почти мгновенно раздался отзыв отвечающего за горизонтальное наведение Дикого, и после полуминутной паузы ожидания падения снаряда, во время которой тишину в башне ни рисковал нарушать никто, – падения снаряда не наблюдаю. Ты видел?
– Нет, опять как в воду канул....
Ответ Тыртова был заглушен взрывом у башни очередного японского снаряда. На самом деле, с меткостью у единственной десятидюймовки Рудневской эскадры все было в порядке. Проблемы были скорее с удачливостью. Бронебойные снаряды, попадая в японские корабли, часто проходили навылет, снеся, например, кормовой мостик на "Асахи", и, чуть позже, продырявив ему ют и выломав половину адмиральского балкона. Что в бою совершенно безвредно и абсолютно не наблюдаемо с дистанции в несколько километров. В завязке боя один из дальних выстрелов почти вывел из игры "Идзумо", попади он под таким углом в палубу но... Промах в пять метров, при стрельбе с дистанции в шесть миль, это накрытие. Тоесть прицел взят абсолютно верно, и корабль противника был вполне в эллипсе рассеивания, но – все равно промах. Один из "не наблюдаемых" снарядов вывел из строя кормовую башню на "Асахи", но на "Памяти Корейца" и этого попадания не заметили. Зато огонь "Фусо", на котором, похоже, справились, наконец, с управлением, начал доставать русский корабль все больше. И вот его то замечали на русском крейсере все. Сначала снесло кормовой мостик, а теперь, судя по начавшему поступать в башню дыму, на баке начинался пожар.
– Господа бога душа мать, блудницу вавилонскую в койку со всеми апостолами! – судя по выражениям Дикого для башни последнее попадание тоже не прошло даром, – Гидравлика накрылась! Вручную я пока этого гада удерживаю, заряжайте быстрее, скорость наводки совсем никакая, если сменим курс – не поймаю его снова! Как только угол выставишь сразу... БАШНЮ ВЛЕВО!!!!
По рыку прапорщика, пара самых здоровых матросов башни начала с гиканьем вращать тяжеленные маховики ручного привода. Но башня поворачивалась ужасно медленно, для поворота с борта на борт на ручном приводе требовалось около шести минут, и "Асахи" вот-вот неминуемо должен был выскользнуть из прицела...
– Выстрел! – перебил погоняющего уже истекающих потом матросов напарника Тыртов.
Лейтенант торопился использовать как можно больше снарядов до того, как поломка гидравлики окончательно выключит их из боя. На попадание при таком, с позволения сказать, наведении он на самом деле не особо-то уже и рассчитывал. Но вдруг да повезет...
– Падение!
– Ого... – Тыртов не поверил своим глазам – все дневные труды, все месяцы подготовки и десятки выпущенных в бою у Кадзимы и на учениях снарядов, все это было не зря, – Платон! Братцы! Вот теперь мы, кажется, ей Богу, попали...
На борту "Асахи", ясно видимая в прицелы и дальномеры, вспухала жирная клякса черного дыма с багровыми прожилками огня. Там, на месте третьего нижнего каземата левого борта, что-то взрывалось и горело. Вот вверх выбросило еще одну шапку дыма, из нее что то разлеталось, поднимая вокруг корабля пенные всплески, а в небо вонзился столб огня, достигающий среза труб...
– Мы попали!!! У японца крен! Уже градусов десять на левую! – в голос завопил лейтенант.
– Получи, зараза, – устало вытер лоб Диких, – если кто хочет посмотреть на дело рук своих – как зарядите орудие, можете сбегать на верхнюю палубу, глянуть. Такое вам салажатам в жизни может больше и не увидеть. Мы на циркуляции, Дмитрий Иванович, – пока не встанем на курс я не знаю куда наводить, а вручную ворочать башню просто так незнамо куда – без толку.
– Остаток снарядов – двадцать семь, заряжаем фугасным, бронебойных в погребе осталось пять штук, пока побережем, – поддержал его Тыртов, не в силах оторвать глаз от "Асахи", на котором что-то продолжало взрываться, и не думая затихать, – Он же валится! Честное слово, Платон Иванович, дорогой, мы его все таки достали!
Но его крик был обращен уже в спину старого сверхсрочника, тот сам не удержался, и выбежал из башни посмотреть на первый в жизни утопленный им линкор.
После войны дотошные эксперты подсчитали, что при поражении каземата или башни, шансы на взрыв погребов боезапаса для орудий картузного заряжания были около десяти процентов. Гильзового, используемого в русских шестидюймовках – не более трех. В случае с "Асахи" эта статистика оказалась для японцев роковой [142]142
Именно от детонации погребов среднего калибра после попадания в башню погиб при Цусиме русский броненосец «Бородино». По иронии судьбы броненосец не смог пережить последний залп сделанный «Фудзи». Корабль опрокинулся и затонул настолько стремительно, что с него спасся всего один матрос – марсовый Семен Ющин.
[Закрыть].
Как бы стараясь отомстить за "старшего брата", а вернее, определив, наконец, точную дистанцию пристрелкой, "Фусо" нанес "Памяти Корейца" очередной жестокий удар. Десятидюймовый японский снаряд пробил броневой пояс в средней части корабля, чуть ниже ватерлинии. С заливаемым водой машинным отделением, "итальянец" стал ощутимо крениться на правый борт.
Работая по пояс в воде машинисты, механики и трюмные под руководством Франка лихорадочно пытались приостановить поступление воды, поскольку помпы явно не справлялись. На мостик ушел неутешительный доклад о множественных осколочных пробитиях и деформации переборки между машинным и угольной ямой, где взорвался "подарок" от "Фусо", и прогноз о возможной остановке правой машины минут через пятнадцать, если воду не удастся обуздать.
Решив больше не искушать судьбу, и заметив мелькающие справа за японскими броненосцами эсминцы, Руднев приказал своим кораблям отвернуть на два румба влево, чтобы при догоне оставить минные корабли противника за его линией. На самом "Корейце" срочно втягивали в казематы орудия правого борта, на случай если с креном не удастся справиться. Огонь по "Фусо" вела только кормовая башня, корабль пока остался с двумя восьмидюймовками против всего японского линейного флота. И если бы только линейного...
****
Капитан-лейтенант японского флота Иоко Сакури в этом сражении командовал сводным отрядом миноносцев. Шесть кораблей под его командованием принадлежали к разным отрядам и даже разным эскадрам. Попросту говоря, под его командованием сейчас были все исправные на данный момент японские миноносцы типа «Циклон». Не получая в последние полчаса никаких приказов, он бессильно сжимая кулаки наблюдал за героическим самоубийством крейсеров Того-младшего, а потом за расстрелом «Фусо» и «Асахи» русскими кораблями. После первой неудачной попытки атаки русских крейсеров, сорванной огнем артиллерии, о его миноносцах, казалось, забыли все. И его собственное командование, не отдававшее никаких распоряжений после «держаться за линией», и русские – полностью игнорирующие маячащие с четырех милях от них миноносцы, и сосредоточившие весь огонь на броненосной колонне.
Но после опрокидывания "Асахи" Иоко первый и последний раз пошел на сознательное нарушение приказа. Он повел свои миноносцы в атаку на медленно и грузно отворачивающий "Кореец". Что стало тому причиной – "пепел "Асахи", стучащий в его сердце", как писали потом британские газеты? Трезвый расчет и острое зрение, позволившее разглядеть втягиваемые в казематы орудия, как после войны доказывали русские исследователи? Или младший брат, который был энсином на "Асахи", и командовал плутонгом левого борта, за почти верную гибель которого хотел отомстить Сакури? Причину своего решения молодой капитан-лейтенант унес в морскую могилу. Единственный спасшийся с мостика его флагманского "Чидори" сигнальщик рассказал только, что тот радостно улыбался когда увидел, что за его миноносцами в самоубийственную и самовольную атаку бросились и оба отряда дестроеров. Если сам Сакури своей целью избрал утопивший "Асахи" русский крейсер, что в некотором смысле подтверждает версию о личной мести, то более крупные эсминцы пошли в атаку на "Витязя" и "Громобоя".
Когда Рудневу доложили, что японцы, судя по всему, начали атаку миноносцев, он только сдержанно усмехнулся.
– Во-первых, наши миноносцы тоже неподалеку – мы их послали добить "Асахи" если бы он начал оправляться. Просигнальте, пусть вернутся. Они должны успеть и наверняка помогут отбиться. Во-вторых, – и тут уже Карпышев ссылался на недоступную остальным участникам сражения статистику русско-японской войны ЕГО мира, – Как показывает теория и практика, дневная атака эсминцев, и тем более миноносцев на большой военный корабль не может быть успешна, если цель сохранила орудия и ход... То, что "Память Корейца" сохранял ход, пока сохранял, было очевидно. Только вот в части орудий...
Однако сейчас Петрович и без бинокля мог видеть, как на три русских броненосных крейсера идут в атаку шесть миноносцев и восемь эсминцев. Поначалу ситуация не вызвала у него беспокойства – пока и в этом, и в оставленном им мире в русско-японскую войну не было зафиксировано ни одной удачной дневной торпедной атаки миноносцами боеспособного военного корабля. Даже во время добивания "Князя Суворова" японцы провалили первую атаку, хотя по ним стреляли от силы три-четыре орудия. Не более удачными были и многочисленные атаки одинокого "Севастополя", укрывающегося от расстрела береговой артиллерией в бухте Белого волка.
Он не учел одного – ТАМ, при Цусиме, японские командиры не видели смысла рисковать столь нужными ночью миноносцами для дневного добивания и так обреченного корабля. ЗДЕСЬ они готовы были на все, лишь бы добраться до побеждающих русских. Добраться любой ценой... Это желание напрочь вымело даже строжайшую инструкцию Того – беречь минные корабли для ночных атак транспортов, которые являются главной целью операции. Для начала атаки не хватало искры, которой и стал самоубийственный порыв Сакури...
Отряд русских эсминцев успел к отражению атаки японских коллег. Ну, вернее, почти успел. Когда восемь артурских истребителей подошли к месту схватки, броненосный отряд уже отвернул от генерального курса на три румба, отбиваясь от наседающих смертоносных маленьких кораблей из всего, что могло стрелять. Но если для "Громобоя" и "Витязя" перечень этого "всего" был довольно внушительным, то для "Памяти Корейца" из серьезного были только одна десятидюймовка и две восьмидюймовки. В кормовой башне. Кроме того он шел головным, да и миноносцы начали свою атаку раньше дестроеров. Самым же печальным был тот факт, что "стальная метла" осколков "фусовских" фугасов уже проредила противоминную артиллерию русского крейсера больше чем наполовину. И, как на зло, серьезнее всего были потери именно на правом борту...
В носовой башне "Памяти Корейца" лейтенант Тыртов получил сигнал об отражении минной атаки, и не стесняясь подчиненных выматерился, чего обычно себе не позволял. Долгое и плодотворное общение с Диких не прошло для него даром, и загиб вышел настолько ядреным, что на него с уважением посмотрел даже сам прапорщик.
– Отражение минной атаки, это с нашим то ручным наведением! – он судорожно закрутил рукоятки горизонтальной наводки, снижая угол возвышения ствола для стрельбы прямой наводкой, – Платон, я их вижу! Шесть миноносцев, чуть левее, разворачивайте башню влево!!!
– Отставить!!! – рыкнул во весь голос Диких на матросов, которые уже начали было по приказу лейтенанта крутить тяжеленные маховики, – горизонтальной наводкой командую Я! Башня вправо! Шевелитесь, черти!
– Но миноносцы ЛЕВЕЕ!!! За каким боцманским хреном, тебе понадобилось ее ворочать вправо, можешь мне объяснить?! – в первый раз за время совместной службы в башне Тыртов и Диких, сработавшиеся как хорошо погнанные шестеренки в голос орали друг на друга, не отрываясь, правда, при этом каждый от своих обязанностей...
– Если я начну поворот влево, то миноносцы пролетят у меня через прицел с такой скоростью, что я запоздаю с выстрелом, ваше БАЛДАгородие, лучше выстави нужное склонение, мы уже градусов на семь легли на левый борт, не забудь. И на циркуляции крен продолжает расти, – начал было опять учить жизни молодого соратника Диких, но сам получил в ответ отповедь – сейчас и всегда вежливый Тыртов не лез в карман за словом.
– Жену свою будешь учить. Что и на какой угол тебе поднимать или опускать, – зло отозвался из под крыши башни лейтенант, – Крен я уже скомпенсировал, правда креномер у нас уже разбит, но я на глаз прикинул...
Оглушительный выстрел десятидюймового орудия прервал перепалку, и не успели еще все в башне прийти в себя, как раздался уже спокойный голос Тыртова, -
– Головной миноносец влез в прицел, сейчас посмотрим... Есть!
При расстоянии до цели всего в десять кабельтов, снаряду для полета отведено всего лишь четыре секунды. И результата выстрела не приходится ждать мучительно долго, да и видно дело рук своих было в оптические прицелы прекрасно.
– Хер ты себе к носу прикинул, а не угол вертикального наведения!!! НЕДОЛЕТ!!! – если опустить мат и близкую к нему морскую терминологию, то эмоциональная, образная и яркая речь прапорщика Диких свелась именно к этому.
Но спустя всего несколько секунд султан взрыва опал, и Платон пристыженно замолчал. Из струй Ниагарского водопада падающей воды показался головной японский миноносец. Вернее то, что от него осталось. Огрызок "циклона" быстро садился кормой, кажется винты и рули были сорваны взрывной волной, а расчет кормового торпедного аппарата был смыт за борт или снесен осколками. Только у носового еще копошились, поднимаясь с палубы, мокрые фигурки моряков.
– Ну, и чем товарищ прапорщик недоволен, с ручного наведения, без определения дистанции, на глазок определив крен корабля – и попали как в апте... – радостно начал Тыртов, и тут же осекся.
Не успев даже встать на ноги, все еще стоя на коленях, кто-то из японцев приник к прицелу носового минного аппарата левого борта, и выпустил торпеду. Дистанция в десять кабельтов была для японских торпед предельной, и запаса хода у этого смертоносного снаряда скорее всего не хватило бы, но на мостике решили не рисковать. Резко переломив траекторию поворота крейсер начал заваливать нос влево. Увы, при этом маневре он подставлял под торпеды остальных пяти миноносцев почти всю проекцию борта...
Диких и Тыртов, не переставая орали на расчеты башни и погребов, требуя скорейшего заряжания следующего снаряда, хотя оба понимали, что им не успеть. Тыртов еще успел заметить, как на остановленном их снарядом кораблике кто-то в офицерском кителе метнулся от рубки к кормовому аппарату и начал его разворачивать в сторону русских. Но по неподвижному миноносцу уже открыли огонь из немногих уцелевших трехдюймовок противоминного калибра. Одна из их гранат разорвалась рядом с торпедой, заряд шимозы сдетонировал, и на месте дерзкого миноносца поднялся еще один стол воды.
Следующие за уже покойным флагманом "циклоны" один за одним выпускали по две, а те, кто успевал довернуть, то и все три торпеды. Судя по тому, как щедро расходовали дорогие снаряды японские командиры, выйти живыми из атаки они уже не рассчитывали. И правильно. Следующий вторым в строю "Касасаги" успел выпустить две торпеды, после чего исчез во вспышке взрыва восьмидюймового снаряда, который в упор всадила в него кормовая башня "Памяти Корейца". Третий в строю "Хато" тоже успел выстрелить две, но так же не дождался результатов своей стрельбы, получив от "Громобоя" один за другим три шестидюймовых снаряда, он быстро лег на левый борт и опрокинулся.
Но самоубийственная смелость и абсолютное самоотречение экипажей шести маленьких корабликов, была вознаграждена. Не способный увернуться от многочисленных торпед русский крейсер содрогнулся от мощного взрыва. Вместе с огромным столбом воды в воздух выбросило черную тучу дыма – попадание пришлось на продольную угольную яму, разделяющую машинное отделение правого борта и кормовую кочегарку. И опять многострадальный правый борт, в надводной части которого и так не осталось живого места...
Доклад о повреждениях поступил быстро. Франк удивительно спокойным голосом докладывал: "Правое машинное скоро затопит полностью. Машина остановлена. Эвакуировал людей. Четверо погибших. Кормовое котельное – гасим топки, травим пар. Вода прибывает тридцать сантиметров в минуту. Могут взорваться. Через пять минут всех выгоню и оттуда. Из левой котельной тоже – в нее откуда-то снизу фильтрует, ничего не можем поделать – насосы встали".
Крен корабля ощутимо нарастал...
Выбежав на уцелевшее каким-то чудом крыло мостика, Беляев перегнувшись вниз, быстро окинул взглядом истерзанный борт своего корабля. Худшие опасения подтвердились. Рваные пробоины в корме, раньше бывшие надводными, уже во всю брали воду. Вернувшись в рубку, Беляев обвел взглядом настороженные лица притихших разом офицеров, и бесстрастно резюмировал увиденное:
– Все, господа. Кончено. Тонем. Можем вот-вот опрокинуться. Прикажите команде спасаться по способности и поднимите сигнал нашим истребителям подойти для снятия команды. Благо "германцы" наши рядом. В лазарете – выносите раненых на верхнюю палубу, на левый борт, к вам сейчас подбегут из машинного, помогут, – командир корабля Беляев метался от одного амбушюра к другому: спасти корабль невозможно, и сейчас он пытался минимизировать людские потери.
– Машинное? Иван Леонович, немедленно все наверх! Оставьте несколько человек залить топки в носовых кочегарках, остальным бегом в лазарет! Тяжело раненых в бессознательном состоянии выносить в первую очередь, мы затонем минут через...
– Больше десяти минут наше итальянское чудо с такими повреждениями не продержится, – ответил на вопросительный взгляд командира вбежавший на мостик трюмный механик, – Надо спасать людей, господа! Эх, если бы не вскрытый борт над броней... И уже сбегая по трапу вниз прокричал, не снижая скорости, – я попытаюсь затопить в носу все отсеки левого борта, что только успею, тогда мы хоть не опрокинемся, а уйдем на ровном киле. Это даст вам лишнюю пару минут для погрузки раненых на миноносцы...
Больше капитана Корпуса Инженеров Механиков Бориса Владимировича Вернандера никто не видел... Он до последнего оставался в низах крейсера, манипулируя клапанами затопления и перепускания, пытаясь продлить агонию обреченного корабля не допустив его опрокидывания. [143]143
В нашем мире, капитан Б.В. Вернандер погиб в Цусимском сражении, где он до последнего руководил борьбой за живучесть флагманского броненосца «Князь Суворов». Небывалая по меркам начала 20-го века живучесть и непотопляемость этого броненосца очень удивила японцев, которые так и не смогли его утопить артиллерийским огнем.
[Закрыть]
На мостике последнего оставшегося на плаву "Циклона" – "Саги", его командир лейтенант Иокова смотрел на медленно оседающий все глубже русский броненосный крейсер. Все офицеры и матросы их отряда до последнего выполнили свой долг перед Японией и императором. Его корабль, пробитый пятеркой мелких снарядов и одним крупным, уже потерял ход, и вот-вот должен был быть добит сворой проходящих мимо русских дестроеров, которым, похоже удастся предотвратить результативную атаку их японских коллег на два других крейсера. Но они, конечно, сперва выполнят ту работу, для которой создавались, – уничтожение более мелких миноносцев противника...
К сожалению для их командиров, "Саги" был одним их двух миноносцев, которые успели развернуться к "Памяти Корейца" левым бортом, и выпустить и последнюю, третью торпеду, так что русские эсминцы фактически "махали кулаками после драки". Кто-то из японских матросов остервенело отстреливался из кормовой пушки, но это был просто еще один способ правильно уйти в вечность. Свою главную роль полторы сотни моряков японских миноносцев уже выполнили – "Асахи" отомщен, и убивший его русский крейсер переживет свою жертву не более чем на четверть часа.
Неожиданно ему, не большому поклоннику классической поэзии, в голову пришла хокку, наиболее точно описывающая их сегодняшнюю атаку:
Из ста шестидесяти матросов и офицеров экипажей сводного отряда японских миноносцев из декабрьской воды после атаки было спасено пятеро. Единственным офицером из них был лейтенант Иокова. Его, уже потерявшего сознание от переохлаждения и потери крови, подняли из воды на русский эсминец «Бесшумный», который после снятия экипажа с «Памяти Корейца» уходил за русскими крейсерами. Его командир рискнул и приказал замедлить ход до малого и выловить плавающего на спасательном круге человека в тужурке, так как принял его за русского матроса.
На мостике "Громобоя", досмотрев атаку миноносцев до конца, Руднев медленно сложил подзорную трубу...
– Как показывает теория и практика, дневная атака эсминцев, и тем более миноносцев, на крупный военный корабль не может быть успешна, если цель сохранили орудия и ход, – как будто отрицая только что виденное, медленно проговорил он ни к кому конкретно не обращаясь, – Исключение, однако, составляют те случаи, когда команды кораблей сознательно идут на смерть, с самого начала атаки не заботясь о своем выживании. Что мы с вами, господа офицеры, только что имели честь наблюдать в исполнении японцев. Причем уже второй раз за сегодня... Когда несколько командиров кораблей сразу могут решить атаковать, настолько не заботясь о своем выживании.
Но далеко не для каждого народа сейчас может найтись цепь событий, к такой атаке ведущей. В случае с британцами – их командиры пойдут в такую атаку, чтобы поддержать репутацию лучшего флота в мире. Японцы – из-за долга перед императором, немцы – из-за боевого товарищества, а мы русские... А хрен его знает почему, но мы тоже пойдем. А больше пока, пожалуй, никто на такое и не способен...
На мостике все больше оседающего в воду крейсера, каперанг Беляев был озабочен спасением команды. К быстро опускающемуся в воду правому борту, подошли два поврежденных в быстротечной схватке с японскими коллегами русских эсминца шихаусского типа. За ними дымил еще один. Остальные еще вели бой, их поддерживали беглым огнем комендоры "Громобоя" и "Витязя", уже вновь легших на курс вслед за удаляющимся японским флотом.
"Так, вроде бы последние команды отданы, паники нет, слава Богу. Спасжилеты практически на всех. Плоты на воде. Ну, вот и все, пожалуй... Как же так, по-глупому, вышло-то? – Беляев размышлял о превратностях судьбы, – Потопить первоклассный броненосец и через каких-то неполных полчаса так непростительно подставиться под торпеды этих москитов... Да еще днем, имея полную свободу маневра. Все-таки, это несправедливо... Так не хотелось упускать хвост Того и вставать к миноносцам кормой. И вот... Да, за ошибки всегда приходится платить".
Командир "Памяти Корейца" был уверен, что его замыслу никто помешать не сможет. Он прекрасно понимал, что из пяти с половиной сотен членов экипажа на момент утопления крейсера в живых останется человек триста – четыреста. Понятно, что кто-то не успеет или не сможет вовремя подняться на верхнюю палубу, кого-то уже на ней достанет осколок снаряда, ведь японцы так и не перестали обстреливать его корабль, но это не меняло главного. Снять всех на три маленьких эсминца, да еще и за столь короткий промежуток времени, – шансов не много. И кого-то неизбежно засосет водоворотом. Кого-то пояса вытянут живым, а кто-то повстречается в этой крутящей пучине с обломками, всплывающими с крейсера. Как хрупок, все-таки, человек...
Значит ему, как командиру корабля, который ОБЯЗАН покидать корабль последним, уходить с него тоже нельзя. Иначе он не сможет потом смотреть в глаза другим офицерам флота. Примерно это он и сказал поднявшемуся на мостик Франку, который в своей извечной манере не выпуская папиросу изо рта сначала пошутил, "что его не оставляет чувство, что все это с ним уже было".
Ответ Беляева был лаконичен:
– Не пора ли и Вам направляться к "Бдительному"? Из машинных и котельных ушли, кстати, все?
– Живые – все.
– Славно. Ступайте же... С Богом.
– Вы уверенны, что это правильно? – невинно поинтересовался у командира Франк, прислонившись как и Беляев к броне рубки и держась за поручни мостика – из-за нарастающего крена стоять на ногах было все труднее.
– Знаете, Иван Леонович, – отозвался Беляев, для которого вторая за год гибель вверенного ему корабля, снова сопровождающаяся потерями в команде, очевидно стала слишком большим потрясением, – Прекратите мне эту волынку тянуть! Я приказываю Вам покинуть корабль. Это ко всем относится, господа, – обратился он к паре мичманов все еще остающихся на мостике...
На палубе разорвался очередной шестидюймовый снаряд с "Хацусе", своими осколками проредивший толпу спасающихся матросов и заставивший пригнуться на мостике четверку офицеров. Подняв головы, мичмана увидели стоящего над бесчувственным телом Беляева Франка, который сжимал в руке полуметровый обломок поручня мостика. Вырванный железными пальцами богатыря кусок дерева весил не менее трех килограмов. Конец импровизированной дубинки был испачкан чем-то красным, подозрительно совпадавшим по цвету с пятном, которое быстро набухало на тыльной стороне фуражки лежащего ничком командира "Памяти Корейца". Франк, под оторопелыми взглядами молодых офицеров, обеспокоенно склонился к лежащему командиру.
– Я не переборщил часом? Рука то у меня тяжелая, да и нервы сейчас ни к черту, – проворчал он, проверяя пульс у командира. Убедившись в том что тот дышит, он повернулся к мичманам, – Так, господа-товарищи офицеры... Если кто-то из вас, хоть когда, хоть кому кроме своих внуков расскажет, что это НЕ прилетевший от взрыва обломок контузил командира... Пусть прыгает за борт прямо сейчас, ясно? Могу даже колосник к ногам привязать, по дружбе, чтоб не мучать. А то второй раз я действительно могу чуть-чуть и переборщить с силой удара...
Для верности Франк покачивал куском поручня в такт своим словам, что безусловно придавало им дополнительную вескость.
– А почему внукам можно, – не понял молодой штурман, прибывший из Севастополя на замену старого, получившего под свое командование вспомогательный крейсер "Обь", – и что нам теперь... делать?
– Если вы, даст бог, доживете до внуков, то тогда уже можно будет рассказать о "делах давно минувших дней". И Беляеву и мне уже точно будет все равно, так как нас просто в живых не будет к тому моменту, – объясняя ситуацию Франк легко подхватил тело командира на плечо и бегом понесся с мостика вниз по трапу, – А командира мы, как он и приказал, эвакуируем в первую очередь. Как "тяжело раненого, находящегося в бессознательном состоянии". В чем вам бы неплохо мне помочь господа, быстренько прихватите вахтенный журнал и догоняйте...
В носовой башне тонущего крейсера тоже ругались. Диких уговаривал своего молодого командира, что спускаться в погреба башни – самоубийство. При попытке передать приказ "выходить наверх и спасаться" по переговорной трубе, из под пробки амбушура с шипением и хрипом выбило брызги. Тыртов, пораженный тем, что вода из затопленного погреба смогла подняться на 10 метров вверх, порывался было кинуться вниз, спасать вверенный ему личный состав погребов. Но старый и опытный Диких, поймав его за рукав, доходчиво и лаконично объяснил, что времени на "добежать туда, а потом до миноносцев точно не хватит, а погреба уже точно затоплены, и кто не успел выбраться, тем уже не помочь".
После короткого, но бурного объяснения, пара офицеров успела все же добежать до "Беспощадного", последнего контрминоносца, отходящего от уже севшего ниже его палубы, борта идущего ко дну второго за эту войну "Корейца".
