Текст книги "Одиссея "Варяга""

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 102 страниц)

       – Ну что, Александр Федорович, – обратился Руднев к командиру "Богатыря", – потанцуем?

       – Прошу прощения? – естественно, не понял юмора Стемман.

       – Ну, помните, как вальсировали в училище? Вот нам сейчас раз, два, три вокруг этих медленных черепашек станцевать придется. Ближе сорока кабельтовых нам лезть не стоит, топить их тоже не получится. Надо не допустить отрыва "Мацусим" от "Чин-Иена", а вместе они все одно транспорт до темноты не догонят. Так что пристраиваемся к ним на траверз кабельтовых так в сорока пяти-пятидесяти, и стреляем.

       – И куда мы попадем с этих пятидесяти кабельтовых? Раскидаем все снаряды и даже не поцарапаем никого. А не дай Бог, какой из их 320-миллиметровых снарядиков к нам прилетит, тогда что?

       – И что вы предлагаете? Топить транспорт и убираться во Владивосток несолоно хлебавши? – подозрительно посмотрел на Стеммана Руднев.

       И тут спокойный, уравновешенный флегматик Стемман, которого все, включая Руднева, из-за особенностей его немецкого "упорядоченного" характера считали немного трусоватым, удивил контр-адмирала. Такого можно было ожидать от назначенного на "Лену" безбашенного отчаюги Рейна, но никак не от педантичного командира "Богатыря".

       – Никак нет. Выходим на носовые углы и идем на сближение до двадцати кабельтовых. Тогда по нам смогут стрелять всего два орудия в 320мм, и по паре 120мм с каждой из "Мацусим", итого шесть. Им придется к нам встать бортом, если жить хотят, так мы их с курса и собьем. Как отвернут – мы отбегаем. Они опять на курс к пароходу – мы снова к ним.

       – Однако, Александр Федорович, не ожидал, браво! Только давайте мы Ваш, безусловно, гениальный вариант прибережем, напоследок, если "Симы" вообще рискнут оторваться от "Чин-Иена". Все же сближаться на нашем безбронном крейсере немного страшновато. Может, и так обойдется. А то на двадцати кабельтовых могут и правда попасть из своей монструозной пушечки, что обидно – совершено случайно при этом. Но не менее от этого больно...

       – Всеволод Федорович, чтоб японцы, и не рискнули? Это где же такое видано? Не тот народ-с. Кстати – разрешите открывать огонь, а то на глаз мы за разговорами уже подошли на шестьдесят кабельтовых.

       Его слова были подтверждены облаком порохового дыма на носу "Ицукусимы". Через примерно двадцать секунд столб воды немногим ниже мачт крейсера взметнулся примерно в километре от "Богатыря". Столь же впечатляюще и бесполезно разрядили свои орудия и "Мацусима" с "Хасидате". В ответ "Богатырь" неторопливо занял свое место в "ордере" и, уравняв скорость, без лишней спешки начал пристрелку. За артиллерийского офицера сегодня встал сам барон Гревениц – его система, ему и проверять в боевых условиях. К моменту, когда перезарядившиеся, наконец, орудия японцев дали второй залп, "Богатырь" уже нащупал дистанцию и перешел к стрельбе на поражение. Когда японцы дали третий залп, примерно к двадцатой минуте боя "Богатырь" добился первого попадания – "Хасидате" обзавелся аккуратной дырочкой в носу, в метре над ватерлинией. Снаряд прошел навылет ...

       Когда Петрович начал разбираться в каком состоянии находится арсенал Владивостока, то, честно говоря, ожидал увидеть нечто гораздо худшее, с чем пришлось столкнуться на самом деле. Оказалось, что у погрязшего в текучке, аморфного Гаупта здесь был весьма деятельный и дальновидный предшественник – Григорий Павлович Чухнин. Под его руководством был закончен обширный портовый арсенал со всеми нужными для артиллерии удобствами; оборудован минно-артиллерийский городок, склады которого могли вместить солидный боевой запас для судов всей Тихоокеанской эскадры и Сибирской флотилии, и, наконец, были построены и по мере сил оснащены все необходимые рабочие здания артиллерийской и минной лаборатории. Для скорой и удобной доставки боевых запасов, пристань Гнилого угла была связана с городком железнодорожным путем с паровой тягой.

       Лаборатории имели 400 рабочих мест и позволяли производить работы по снаряжению снарядов всех калибров, по приготовлению всяких зарядов и всего прочего к этому делу относящегося: приготовление патронов, ракет, фальшвейеров, различных дистанционных трубок и других огнестрельных припасов. Заведовал всем этим разнообразным и небезопасным хозяйством степенный и рассудительный полковник корпуса морской артиллерии Савицкий, безропотно принявший к исполнению адмиральские установки. Тем более, что практически по всем пунктам был с ними солидарен.

       Сейчас во Владивостоке под его бдительным присмотром шло массовое переоснащение новых снарядов старыми взрывателями Барановского. Но пока успели только переснарядить несколько сотен восьмидюймовых снарядов для больших крейсеров, так что "Богатырь" стрелял "дубовыми" шестидюймовыми бронебоями по безбронным крейсерам.

       В свое время большим шоком для Руднева при разгребании вопроса со снаряжением снарядов стал тот факт, что снаряды и пороховые заряды для оснащения крейсеров из разных партий оказались разных весов. Только теперь он понял, почему залпы "Рюрика" давали рассеивание в полтора-два кабельтова по дальности. Даже при абсолютно одинаковых и правильных установках прицелов два орудия при различных весовых характеристиках снарядов и разных зарядах пороха могли дать одно перелет, а другое недолет в полтора кабельтова одновременно. О прицельной стрельбе речи быть не могло, и было совершено не понятно, КАК собирались воевать с такими снарядами. Они полностью сводили на нет огневую мощь вполне еще неплохого корабля...

       Поэтому сейчас в весовой отбирали и маркировали более-менее идентичные по весу картузы пороха и снаряды. Там же перевешивали снаряды, досыпали пироксилин в более легкие, и вытряхивали излишки взрывчатки из более тяжелых. Все работы по настоянию Руднева велись исключительно при дневном свете, во избежание нежелательных эксцессов с лампами искусственного освещения...

       Катаока умел считать никак не хуже Руднева. На мачте флагманской "Ицукусимы" взвился флажный сигнал, и три старых крейсера, усиленно дымя из единственной трубы каждый, стали медленно удаляться от броненосца. "Чиен-Иен" медленно торопился вслед за ними, на случай, если понадобится прикрыть поврежденного товарища от "Богатыря". Следующий час японские крейсера неторопливо отрывались от своего тормознутого сотоварища и столь же медленно, но неприемлемо быстро для русских догоняли пленный транспорт. Попавшие с "Богатыря" четыре снаряда никак не отразились на скорости тройки японских инвалидных рысаков. С расстояния пятьдесят кабельтовых было никак не разглядеть, что одним из попавших снарядов была выведена из строя 120-мм пушка на "Мацусиме". Впрочем, все одно та пока не могла стрелять из-за запредельного для нее расстояния. Неохотно Рудневу пришлось признать, что пора переходить к плану Стеммана или снимать с транспорта призовую команду и торпедировать его. "Богатырь" резко ускорился до двадцати двух узлов, и стал постепенно опережать японцев. При этом он продолжал держатся на расстоянии около полусотни кабельтовых, так что на виде сверху казалось бы, будто русский крейсер идет по кругу вокруг японцев. Все это время каждые пару минут около "Богатыря" вставал столб воды от падения японского 320-миллиметрового снаряда. Но так как ни один из них пока упал ближе двухсот метров от крейсера, на них постепенно просто перестали обращать внимание, как на примелькавшуюся деталь пейзажа.

       На мостике "Лены" ее молодой командир в бинокль следил за разворачивающимся перед ним зрелищем под названием морской бой. Рядом с ним, судорожно пытаясь поймать в объектив далекие дымы на горизонте, крутил ручку своего громоздкого аппарата недавно прибывший из Петербурга кинооператор. Второй его коллега отбыл на "Сунгари". Они оба приехали из европейской части России на том же литерном поезде, что привез заказанные Рудневым рации, орудия и прочую разность, необходимую для ремонта и переоборудования крейсеров. Операторы были среди немногочисленных пассажиров единственного купейного вагона этого поезда. Весь остальной состав состоял из платформ и грузовых вагонов.

       Сложнее было доставить во Владивосток три восьмидюймовых орудия нового образца для довооружения "Громобоя". Когда эти пушки еще только заказывали на заводе, то в угаре составления техзадания, утрясания стоимости и, самого интересного, деления откатов, чинуши морского ведомства как-то забыли одну маленькую деталь. Они упустили из виду, что эти орудия предназначались для боевых кораблей. И ни в одну голову, занятую высчитыванием процента от суммы заказа, который можно запросить за одобрительную закорючку, не пришло, что БОЕВЫЕ корабли бывают в бою. Они запамятовали, что бой – это игра в обе стороны, и корабли не только будут сами посылать во врага снаряды из этих пушек, но и получать попадания в ответ. Что, возможно, приведет к выходу из строя этих самых орудий, которые потом надо будет ремонтировать, а при серьезном повреждении – менять.

       Вот тут-то и начиналось самое интересное – менять их было не на что. Всего было заказано тринадцать пушек системы Канэ с длиной ствола в сорок пять калибров. Восемь уже были во Владивостоке и стояли по паре на борт в казематах "России" и "Громобоя". Еще две сейчас были в Порт-Артуре, в носовой и кормовой башнях крейсера "Баян", и тоже воевали. Одна пушка находилась на опытном морском артиллерийском полигоне, где она использовалась для составления таблиц для стрельбы этого типа орудий. Ее спешно привели в порядок и, признав условно годной, подготовили к отправке во Владивосток.

       Последняя пара была на борту канонерки "Храбрый" в Средиземном море, и доставка этих орудий во Владивосток стала целой эпопеей. Проще всего было бы пригнать "Храбрый" в Одессу или Севастополь, снять с него орудия и отправить поездом на Дальний Восток. Но по договору о проливах военные корабли России могли проходить их только по фирману (особому указу султана). Причем корабли линии, броненосцы, только с царем, царицей, наследником престола или регентом на борту! Такова была плата за проигранную Крымскую войну. Лишний же раз донимать турок из-за канонерки не хотелось, так как предстояло еще выводить два броненосца, крейсер, миноносцы и вспомогательные корабли. Поэтому пришлось гнать из Одессы в Пирей "Петербург" – самый быстрый пароход Доброфлота. В Греции к моменту его прибытия силами команды с помощью лома, кувалды и такой-то матери орудия были демонтированы и подготовлены к перевозке. Демонтаж проходил под восторженными взорами местных жителей и обалдевшими наблюдающих офицеров Royal Navy с зашедшего "случайно" английского крейсера. Последние понимали, что происходит что-то теоретически абсолютно невозможное в британском флоте.

       За три дня два двадцатитонных орудия были практически вручную сняты со штыров, отделены от щитов, размонтированы на части и упакованы для погрузки на борт "Петербурга", к которому тем временем пришвартовался еще и громадный учебный корабль "Океан". Пока команда "Петербурга" занималась эквилибром с пушками, на него с "Океана" перебирались со своими нехитрыми пожитками прибывшие на учебном корабле тихоокеанцы-сверхсрочники. По серьезным выражениям лиц моряков можно было понять, что демьбельских настроений в их среде не было, что и не удивительно: потом именно они составили костяк команд спешно достраивающихся "Потемкина" и "Очакова".

       Но часть "пассажиров" "Океана" на "Петербург" так и не попала. Некоторые, по специальности артиллеристы, были направлены на пароходы "Орел" и "Саратов", которым предстояло вскоре стать вспомогательными крейсерами. В завершении всей этой суматохи на причальной стенке остались четыре 45-ти калиберных шестидюймовки с боекомплектом, щитами, ЗИПом, а так же металлоконструкциями для подкреплений палубы и новых линий подачи, которые сгрузили с "Петербурга". Водворять их на канонерку предстояло силами ее экипажа, местного порта и прибывшей из Одессы бригады рабочих во главе с двумя инженерами.

       Погрузка восьмидюймовых орудий заняла шесть часов, после чего русский пароход на всех парах понесся обратно в Одессу. Экономия на заказе дополнительных пушек обернулась потерей драгоценного во время войны времени и невозможностью нормально перевооружить остальные крейсера Владивостокского отряда. Попытка совместить в одном залпе орудия одного калибра, но разных систем, гарантированно привела бы к головной боли управляющего стрельбой артиллерийского офицера, но никак не к дополнительным попаданиям.

       "Варяг" и "Рюрик" вместо современных скорострельных и дальнобойных орудий с длиной ствола в сорок пять калибров вынуждены были довольствоваться пушками прошлого поколения. "Россия" не получала дополнительных восьмидюймовок вообще. Единственным улучшением для них, и для остальных орудий системы Канэ, стали новые затворы, спешно заказанные Обуховскому заводу. С ними, по крайней мере, улучшалась скорострельность орудий, но дальность увеличить не было никакой возможности. Но и на их изготовление требовался еще минимум месяц.

       Всю эту историю ни с того ни с сего вспомнил сейчас на борту "Лены" первый в мире оператор военной кинохроники Копаровский. Сам он услышал ее по пути через всю Россию от соседа по купе, лейтенанта-артиллериста со средиземноморским загаром, который и сопровождал орудия во Владивосток. На секунду отвлекшись, он чуть было не пропустил разворот "Богатыря" навстречу японцам, и удивленный возглас стоящего рядом командира корабля вернул его в реальность.

       – Что, черт побери, они делают? – в голосе лейтенанта Рейна, казалось, звучала ревность, что кто-то может оказаться как бы ни большим сорвиголовой, чем он сам.

       "Богатырь" тем временем, дождавшись очередного выстрела из пушки "Хасидате", рванулся на сближение. Творение германских инженеров под русским флагом неслось на противника по наиболее выгодному для него курсу – сближение с носа под острым углом. Этот маневр позволял "Богатырю" использовать всю артиллерию правого борта, но при этом выключал из боя почти все пушки японцев. Артиллеристы "Ицукусимы" не успели отреагировать на неожиданный рывок русского крейсера, и очередной снаряд-переросток рухнул в воду далеко за кормой "Богатыря". Теперь четыре корабля неслись навстречу друг другу с суммарной скоростью почти в тридцать узлов. Каждую минуту расстояние между кораблями сокращалось на полмили, и через две минуты расчеты японских 120-миллиметровок наконец-то дождались своей очереди принять участие в бою. Но еще через три минуты командиру идущей головной "Ицукусимы" стало ясно, что шесть японских 120-миллиметровок (БАМС! Визг осколков по броне рубки, столб зеленоватого дыма на носу, так – уже пять) – совершенно неадекватный ответ восьми русским шестидюймовкам. Он поднял сигнал "к повороту право на борт" и, не дожидаясь, когда следующие за ним корабли отрепетуют, что тот разобран, отдал приказ рулевому – "право на борт".

       Через пять минут все три корабля легли на новый курс, и теперь могли вести огонь из шести орудий каждый. Однако Стемман, вполне резонно посчитав, что задача временно выполнена, и сам приказал отвернуть от противника. Действительно – японцы сейчас на курсе, который не приближает, а с каждой секундой отдаляет их от охраняемого транспорта, зачем терпеть огонь противника? На сближении и отходе "Богатырь" добился пяти попаданий – четыре в "Ицукусиму", одно в "Хасидате". Сам он получил два 120-миллиметровых снаряда. Итог вылазки – выиграно минимум сорок минут, "Ицукусима" потеряла еще одно орудие, другой снаряд, попавший в барбет, отрикошетил и разорвался на верхней палубе, красиво разбросав сложенные в середине корпуса шлюпки. Еще два разворотили ей борт в метре над ватерлинией. "Богатырь" отделался пробоиной в носу и взрывом на броне носовой башни.

       Крупнокалиберные орудия "Сим" в который раз продемонстрировали свою полную несостоятельность – несмотря на сближение до двадцати пяти кабельтовых, их устаревшие механизмы наведения не смогли обеспечить захвата быстро перемещающегося крейсера. Не удивительно – они проектировались для поражения столь же древних и неторопливых китайских броненосцев, единственный выживший из которых сейчас тщетно пытался догнать отряд "Сим". Да и сами "Симы" были абсолютно неправильной платформой для столь крупных пушек – их трясло на скорости, валяло на волне, валило в крен на циркуляции, да и просто вращение столь массивного орудия при наведении на цель, отстоящую от оси корабля более чем на два десятка градусов, вызывало легкий крен, что тоже не способствовало снайперской стрельбе.

       "Богатырь", отбежав на полном ходу на полсотни кабельтовых, лег на другой галс, уравнял ход с японцами и прекратил огонь. Удивленный паузой в обстреле Катаока не мог даже представить, что русские решили посреди боя пробанить орудия правого борта и обеих башен. Поэтому перерыв в стрельбе "Богатыря" был отнесен на якобы полученные им серьезные повреждения, информация о чем и была занесена в рапорт о бое, а оттуда попала в японский официоз "Описание военных действий на море в 37 г. Мейдзи".

       Наведя марафет на стволы орудий, "Богатырь" стал спокойно, размеренно и неторопливо опустошать погреба левого, до сих пор не стрелявшего борта. Определив пристрелкой расстояние до противника, крейсер снова развернулся и, увеличив скорость до максимальной, пошел на очередной заход. На этот раз Катаока приказал отвернуть заранее, надеясь нашпиговать "Богатырь" 120-мм снарядами на сближении. Стемман на провокацию не поддался, и "Богатырь" отвернул практически одновременно с японцами. Выиграно еще полчаса, японцы отделались тремя попаданиями, русские получили один снаряд, все без серьезных повреждений.

       В третью итерацию Катаока решил не отворачивать до последнего. Сблизившись на двадцать пять кабельтовых, Стемман понял, что на этот раз что-то пошло не так – японцы не сворачивали. Лезть самому на рожон было не резон, зато появлялась возможность сделать классический "кроссинг Т", что он и попытался сотворить, отвернув вправо. Катаока тоже желал боя на параллельных курсах, поэтому мгновенно отдал приказ сигнальщикам поднять сигнал "подготовиться к повороту влево". Сам он стоял на правом крыле мостика "Ицукусимы" и, не отрывая от глаз наведенного на "Богатырь" бинокля, ловил малейшее движение противника. При этом он, с самурайской невозмутимостью, не обращал внимания ни на выстрелы своих орудий, ни на взрывы русских снарядов. Увидев, что на новом курсе с "Богатыря" стреляют семь орудий (одна из установленных на верхней палубе пушек была повреждена осколками от близкого разрыва и сейчас экстренно ремонтировалась), а его отряд отвечает всего из пяти, он прокричал сигнальщикам и в рубку:

       – Лево на борт, поднять сигнал к повороту все вдруг.

       При этом на грохот очередного близкого попадания он, как и положено самураю, внимания не обратил, хотя от сотрясения его почти сбило с ног. К его удивлению, хотя "Мацусима" и "Хасидате" исполнительно отвернули влево, флагман упрямо шел по прямой. Опустив, наконец, бинокль, Катаока раздраженно прокричал в сторону рубки:

       – Я сказал – влево!

       Никакой вразумительной реакции на его приказ опять не последовало, как не последовало и уставного ответа. Оставив своего начальника штаба, Накамуру, наблюдать за "Богатырем", взбешенный Катаока обежал рубку и протиснулся внутрь через узкую, прикрытую бронеплитой дверь...

       Внутри он увидел картину тотального разрушения – русский шестидюймовый снаряд попал в амбразуру. Вернее, он ударился о ее края, что закрутило и искорежило его настолько, что взрыватель не сработал. Но все же продрался внутрь...

       В принципе, старая броня рубки японского крейсера на такой дистанции не удержала бы русский снаряд, попади он просто в ее стенку. Еще неизвестно, было бы это лучше или хуже – после пробития нормальной брони снаряд, скорее всего, взорвался бы. Но и просто череда рикошетов разваливающейся болванки весом в сорок килограмм на скорости почти в два Маха не оставила никому из находившихся в рубке ни малейших шансов остаться в строю.

       Да что там в строю! Просто в живых остался только рулевой, лежащий сейчас без сознания, контуженый и со сломанными ногами под грудой тел и обломками рулевой колонки. Останки командира крейсера капитана первого ранга Нарата и вовсе были позже опознаны только по меткам на одежде. Руль, машинный телеграф, амбушуры и прочие приборы управления крейсером были заляпаны кровью и искорежены до состояния, абсолютно исключающего их дальнейшее использование. При этом "Ицукусима" продолжала идти на сближение с русским крейсером на максимальной для нее скорости, с каждой секундой отрываясь все дальше от своих систершипов, командиры которых недоумевали по поводу того, что именно задумал их флагман – попадание в рубку осталось незамеченным и на них.

       В отчаянной попытке хоть как-то увести свой флагман с курса, ведущего на сближение с "Богатырем", Катаока послал гонцов в машинное и румпельное отделения, с приказами соответственно "полный назад" и "лево на борт". К сожалению для японцев, оба посыльных добрались до мест назначения, причем почти одновременно. В результате, стоило носу старого крейсера начать валиться влево, как переведенная на "полный назад" машина сделала руль практически полностью неэффективным. "Ицукусима" беспомощно раскорячилась между "Богатырем" и остатками японского отряда, постепенно теряя скорость и медленно подставляя борт "Богатырю". Русский крейсер немедленно воспользовался беспомощным положением японского флагмана, и, развернувшись на 180 градусов, стал на курс, на котором он закрывался "Ицукусимой" от огня "Мацусимы" и "Хасидате". На тех командиры наконец-то поняли, что их адмирал попал в переплет, и ринулись ему на помощь. К этому моменту "Ицукусима" приблизилась к "Богатырю" на недопустимые пятнадцать кабельтовых...

       – Куда же его несет-то, – недоумевал на мостике "Богатыря" Стемман, – ведь мы его, если он от своих оторвется, утопим за пять минут! Сейчас подойдем на пистолетный выстрел, изуродуем его артогнём и добьем минами...

       – А вот сближаться на этот самый пистолетный выстрел я вам категорически запрещаю, – прервал уже набравшего воздуха для отдачи приказа Стамана Руднев, – риск получить повреждения, из-за которых придется ставить "Богатыря" в док, перевешивает сомнительную славу от утопления этой древней калоши. У нас и так очередь в док как к модному дамскому парикмахеру – на два месяца вперед расписана. Через неделю выводим "Варяга", сразу на три недели "Рюрик" – очистка днища, слава богу, не нужна – медь, хотя и ее после зимних походов надо чинить, а еще ремонт, установка орудий и добронирование оконечностей котельным железом по ватерлинию обязательно. А затем еще по неделе на "Громобой" и "Россию" для того же, но по усеченной программе. Потом еще трофейный миноносец было бы неплохо загнать в док, как тот освободится, может, и его удастся восстановить. Тогда во Владивостоке появится хоть один нормальный контрминоносец. А ваш крейсер единственный, которому там делать пока нечего, вот давайте так это и оставим. Отворачивайте.

       – Ну, Всеволод Федорович, ну ведь само в руки идет, – просительным тоном начал Стемман, но был прерван самым бесцеремонным образом...

       Сближение не только позволило артиллеристам "Богатыря" капитально расковырять "Ицукусиму", но и дало возможность японцам достать, наконец, русский крейсер по серьезному.

       Тюити Като, сверхсрочник-наводчик единственного орудия главного калибра на "Ицукусиме" в который раз за день проклинал судьбу, начальство и демонов со всех концов света. Его грозная с виду пушка прекрасно подходила для обучения кадетов, будущих артиллеристов главного калибра новых броненосцев. Она была еще вполне адекватна и для обстрела берега, чем и должны были заняться корабли пятого боевого отряда при планируемой высадке десанта, к которой начинал готовиться японский флот. Но в морском бою с современным крейсером его огнедышащий монстр был практически бесполезен! А ведь был же план перевооружить все три старых крейсера новыми восьмидюймовками Армстронга... Будь сейчас в общем залпе отряда три таких орудия – "Богатырь" бы вообще не рискнул связываться со стариками, но, к счастью для русских, все средства были вложены в покупку новых кораблей и модернизацию армии.

       В очередной раз выругавшись, "Дедушка Като" (так его неформально величали на баке крейсера, ведь по меркам молодого японского флота – за сорок, уже старик) рванул на себя шнур, производящий выстрел. "Ицукусиму" в очередной раз некстати подбросило на волне в тот самый момент, когда снаряд покидал ствол орудия. И лег бы он, как было ему предначертано богами артиллерии и баллистики, с перелетом в милю, а то и больше, не попадись ему на пути грузовая стрела грот-мачты "Богатыря". Через три минуты снаряд с "Богатыря", разорвавшись на барбете орудия главного калибра "Ицукусимы", поставил точку в его длительной и не слишком успешной карьере. Многотонный ствол орудия немного подбросило, он искорежил и намертво заклинил механизмы наводки и откатники.

       На "Богатыре" взрывом снаряда весом в пяток сотен килограмм сорвало и подбросило вверх многотонную стрелу и сбило стеньгу грот-мачты. Если стрела, медленно и величественно кувыркнувшись под оторопелыми взглядами русских моряков, безвредно упала за борт, то десятиметровая стеньга рухнула поперек палубы, попутно придавив 75-миллиметровое орудие, к счастью, без расчета. Стальной дождь прошелся по всей корме крейсера, проредил расчет правого шестидюймового орудия, стоящего на верней палубе и изрядно изрешетил последнюю трубу. Весь крейсер водоизмещенем в 6000 тонн содрогнулся, находившимся во внутренних отсеках показалось, что исполинская рука схватила его за мачту и, как следует, встряхнула.

       Через десяток секунд 120-мм снаряд разорвался на мостике "Богатыря", окатив боевую рубку градом мелких осколков. Не будь амбразура рубки, исходя из печального опыта "Варяга", заужена до трех дюймов, внутри нее сейчас перебило бы половину личного состава, что неоднократно случалось в ту войну. Но и более узкой амбразуры хватило, чтобы в рубке рулевой упал с пробитой грудью, а штурман схватился за левую руку. В полосе котельного железа, которым за неимением тонкой брони заблиндировали амбразуру, позже нашли два десятка застрявших осколков. После отправки отчета об этом инциденте в Петербург появился шанс, что и рубки на всех остальных кораблях русского флота тоже будут доработаны подобным образом. Осколками этого же снаряда был ранен старший офицер крейсера кавторанг Кербер, поднимавшийся на мостик с докладом о повреждениях на корме, чуть ли не силком отправленный после этого командиром на перевязку.

       Поведение Руднева и Стеммана сейчас было диаметрально противоположенным – если Руднев рычал и матерился, то Стемман был абсолютно невозмутим и спокоен. Позже, во Владивостоке, младший штурман "Богатыря" Бутаков долго пытался доказать в компании офицеров, что явственно слышал, будто Руднев кричал что-то про "котенка, к которому приходит песец"... Естественно, что ему никто не поверил, и господа офицеры, сами не дураки поругаться, дружно высмеяли эту "прикладную зоологию".

       Руднев успел набрать воздух, чтобы проорать приказ "затоптать эту гадскую груду японского допотопного металлолома в воду по самый клотик", но Стемман успел первым.

       – Всеволод Федорович, пожалуй, вы были абсолютно правы, – спокойно и невозмутимо, даже как-то с ленцой произнес Стемман, как будто вокруг него не разрывались снаряды, а на рострах не разгорался пожар, вызваный очередным попаданием невесть как прилетевшего с "Хасидате" снаряда, – утопление этого антиквариата не стоит риска повреждений "Богатыря". К тому же я думаю, что головной получил достаточно, чтобы больше беспокоиться о своем выживании, чем о преследовании нашего транспорта. Прикажете снова разорвать дистанцию до пятидесяти кабельтовых?

       Руднев медленно выдохнул, вдохнул снова и, слегка успокоившись, произнес:

       – Да. Отрывайтесь, и давайте спокойно, без лишнего азарта, с дальней дистанции попробуем еще раз объяснить нашим японским коллегам, что вдвоем им лучше не пытаться нас преследовать. Если опять полезут – тогда еще раз пойдем им навстречу, но терпеть их огонь сейчас, когда поотставшая пара вышла из тени флагмана, нам и правда, ни к чему. К повороту. И, Александр Федорович – спасибо, что не дали мне поддаться азарту.

       – "Лена" поворачивает на нас! – Неожидано донесся тихий крик сигнальщика, который, как-то кривовато привалившись к броне, продолжал наблюдать за горизонтом в бинокль через щели рубки. После боя он доплелся в лазарет, зажимая проникающую рану в боку и шатаясь от изрядной кровопотери. На вопрос лекаря: "Голубчик, что же ты раньше не пришел-то?" почти теряющий сознание матрос ответил: "Да неудобно было оставить пост во время боя".

       Позже, во Владивостоке, при разборе выхода в море командир "Лены" лейтенант Рейн пытался убедить Руднева, что он близко к сердцу принял впечатляющий взрыв, имевший быть место, как ему показалось, на корме "Богатыря" и последовавший за этим пожар. Но Руднев, безжалостно разложив по косточкам его поведение, показал, что на самом деле лейтенанту наскучило просто конвоировать пленный транспорт. Он пошел на прямое нарушение приказа "в бой не ввязываться", предпочел "не разглядеть за дымом" поднятый на фок-мачте "Богатыря" приказ "вернуться к охраняемому транспорту", и нагло пристроившись в кильватер крейсеру, открыл огонь из своих 120-миллиметровок с предельной для тех дистанции.

       Действия "Лены" окончательно утвердили Катаоку в мнении, что после того, как соотношение сил изменилась с "три к одному" на "два на два", преследование лучше прекратить до подхода поотставшего "Чиен-Иена". В результате командир "Лены" был жестоко наказан – его перевели из временных командиров "Лены" в постоянные. Кроме того, Руднев отправил по команде представление на повышение этого, по его выражению, "долбанного Нельсона" [73]73
  Как известно, однажды Нельсон, не желая выполнять приказ вышестоящего адмирала, приложил подзорную трубу в выбитому глазу и «честно» сказал, что не видит сигнала к отступлению.


[Закрыть]в чине до капитана второго ранга и на Орден Станислава 3 степени, для комплекта. Позже в кругу офицеров Владивостока стало ходить высказывание контр-адмирала по этому поводу – «любой, выполнивший мой приказ и уклонившийся от боя, заслуживает меньше моего уважения и поддержки, чем тот, кто, нарушив таковой, в бой ввязался и победил».