Текст книги "Моя чужая новая жизнь (СИ)"

Автор книги: Anestezya

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 90 страниц)

Чёрт, да что сегодня за день такой! Мало мне того, что приходилось учить своих солдат элементарным вещам вроде того, что избивать военнопленных это табу, даже если до этого вы держали друг друга под прицелом. Раз противник сдался, с ним следовало обращаться согласно военному кодексу. Ведь не зря же он существует. И если каждый будет творить самоуправство, пытаясь отмстить за убитого товарища, то в кого мы превратимся? Но, как оказалось, зря я надеялся, что все будет согласно военному кодексу.

– Вы хорошо провели операцию, – сдержанно похвалил Файгль. – Я сам сообщу родителям Шмидта. Русского комиссара допросили, да только без толку. Всё твердит, что они нас в порошок сотрут. Ну что с них взять? Русские полные фанатики коммунистической заразы. Его надо расстрелять.

– Он же военнопленный, – посмел возразить я.

Ничего не понимаю… Когда это успели так измениться существующие законы?

– Ну и что? Советы не подписали конвенцию, значит не попадают под наши законы. Тем более он комиссар. Это война мировоззрений, тут не всё так просто, как было с Европой. Сделайте это как можно незаметнее, чтобы солдаты не слышали.

Я смотрел на его бесстрастное лицо – как он спокойно затягивался сигаретой, немного снисходительно улыбался, понимая, в каком смятении я был от его приказа, который, мы оба знали, я выполню. Как бы меня ни коробило от такого противоречия правилам, что я усвоил с первых дней службы, и которым теперь учу своих солдат, против приказа вышестоящего офицера я не пойду. Я вышел из штаба, пытаясь переварить сказанное и взять себя в руки. Не хватало ещё посеять такое же смятение среди солдат. Правда я уже начинаю сомневаться, что существующие правила не будут ещё раз нарушаться, но чем позже это произойдёт, тем лучше. Ведь военный кодекс придуман не зря. Мне было страшно представить, что будет, если допустить вседозволенность.

Я выдохнул и направился к русским солдатам. Они сидели на лавке, изредка тихо переговариваясь. Все молодые, такие же, как и мои парни. Лицо комиссара было до сих пор перемазано кровью после недавнего сражения. Я остановился напротив него и протянул свой портсигар. Не знаю как правильно следует начинать расстрел военнопленных, но явно не с окриков и не с тычка автоматом в лоб. Русский прикурил, и теперь стоял, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд словно говорил: «Ну, чего же ты ждёшь? Стреляй, раз собрался. Вы же по-другому не умеете». Я почувствовал, как свинцовая тяжесть придавила болезненным спазмом что-то внутри. Мы с ним готовы были убить друг друга пару часов назад. И я, и он без колебаний бы выстрелили, чтобы спасти свою жизнь, но сейчас он беззащитный. Он сдался в плен. А я воин, я не палач. Сейчас я даже не ненавидел его. Мы оба ведомые чужими приказами, простые винтики в машинах по разные стороны фронта.

Я кивнул в сторону, надеясь, что он сообразит молча идти за мной. Парень как-то особенно глубоко затянулся, отбросил окурок в сторону и пошёл в реке. Я видел в его глазах желание жить, но он ни звуком, ни жестом не показал мне своего страха. Надо признать, русские умели держаться достойно. И это только усложняло мне всё морально. Куда проще было бы, попытайся он напасть, отвоевать свою свободу. Тогда я бы выстрелил, обороняясь, защищая свою жизнь. Но вот так? Я слегка подтолкнул русского, вынуждая опуститься на колени. Словно на контрасте с гадливостью на душе, место, куда мы пришли, было красивым – невысокие берёзы, нетронутая трава под ногами, прозрачная вода в реке. Говорят, перед смертью исчезают все звуки. Наверное, так и есть – вокруг стояла пронзительная тишина. С позорным малодушием я медлил, не решаясь выстрелить. Погибни он на поле боя, мне бы не было никакого дела. Я никогда не думал о тех, кого сразила пуля из моего автомата, и не жалел их. Но сейчас я вынужден переступить через себя, через свои принципы, стать по-настоящему убийцей. Русские представлены для нас как угроза, но сейчас мой враг умирал на своей земле. Кого и что я защищаю? Всё, хватит. Первое, что усваивает солдат – подчиняться приказам своего командира. Я служу своей стране и фюреру и если сейчас от меня требуется расстрелять русского комиссара, я сделаю это. Главное – не думать. Не чувствовать, что выстрел в чужой затылок что-то навсегда обрывает в твоей душе.

* * *

Всё ещё под впечатлением от недавних событий, я едва не столкнулся в дверях своей избы с Карлом. Вроде бы он постоянно попадался на глаза, но сегодня что-то не нравился мне его вид. Мальчишка выглядел каким-то совсем уж вымотанным, бледным, как мел. Может, я всё же и переборщил, завалив его работой, ведь учений ускоренным курсом ему тоже никто не отменял.

– Всё в порядке? – я не удержался от этого простого вопроса.

Я давно уже не злился на него, просто хотел, чтобы он уяснил порядки в армии и научился жить, подчиняясь приказам своего командира. Ещё спасибо мне потом скажет, когда получит первую награду. Потенциал-то у него есть и неплохой. За все эти дни ни разу не огрызнулся, не пожаловался. Даже когда явно выбивался из сил, продолжал упорно отжиматься. Мордашка сосредоточенная – и так был неулыбчивый особо, а сейчас так вообще хмурился постоянно. Но главное толк есть. Единственное, что никак пока не удавалось освоить парню – это винтовка. Надо будет сказать Кребсу, чтобы удвоили время на стрельбах.

– Да, – коротко отозвался Карл. – Я принёс вашу форму.

– Научись попадать в мишень хотя бы через раз, – я не смог удержать лёгкую улыбку, глядя на его понурое лицо. – Быстрее примешь присягу, быстрее освободишься от обязанностей прачки.

– Как скажете, герр лейтенант, – пробормотал мальчишка.

Похоже, действительно переживал из-за перемены моего отношения. Не понимал, что доброта на войне – это вовремя удержать от промаха, а лучшая защита – научить быть сильным волевым солдатом.

Я чуть не протянул руку, чтобы потрепать его по отросшей макушке привычным жестом, как когда-то мог погладить Фридхельма, но вовремя пресёк порыв. Не стоило пока что выбиваться из образа сурового командира. Пусть Карл хорошенько усвоит урок.

– Можешь идти, – мне не понравилось, как он торопливо шмыгнул на крыльцо.

Неужто парень теперь до конца службы будет дичиться и сторониться меня, словно я зверь какой-нибудь? Почему-то нравилось, когда он первые дни восхищённо смотрел на меня. Я сразу вспоминал те чувства, какие бывали у зелёных юнцов к более старшему офицеру. Наверное, каждый новобранец проходил через это слепое обожание кумира – хотелось стать таким же сильным, хладнокровным, добиваться побед.

Я задержался на крыльце, обдумывая сложившуюся ситуацию. Что-то не нравилось мне настроение среди парней. Похоже, просочился слух, что я расстрелял пленных, и теперь немой вопрос читался в глазах многих: «А как же конвенция?» Придётся напомнить им приветственную речь майора для новобранцев перед первым боем майор:

– Солдаты, перед нами поставлена цель ликвидировать советских комиссаров. Уничтожить их значит сберечь германскую кровь на поле брани и в тылу. Вопросы есть?

– Как думаете, а у нас все получится? – отважился кто-то задать вопрос.

– Я не думаю и вам не советую. Приказ есть? Есть. А думать будем, когда его выполним. Зиг хайль!

Я раздражённо смял неподкуренную сигарету, пытаясь отогнать свежее воспоминание – стоящий на коленях молодой мужчина, его русый затылок и чуть дрогнувший «вальтер» в моих пальцах.

А тут ещё Фридхельм. Я с детства привык его защищать от отца, от мальчишек во дворе, но как я должен делать это здесь, на войне просто не представляю. Я не могу всем закрыть рты, ведь трусость и мягкотелость Фридхельма вижу не я один. Сегодня вот опять до меня донеслось:

– Винтер, сделай насечку на прикладе: «Никогда не выстрелит».

– Главное – успеть спрятаться, когда выстрелит иван, да?

Я попытался ещё раз поговорить с братом, что так больше не может продолжаться, что хватит уже прятать голову в песок и пора браться за ум. Получил в ответ презрительно-послушное: «Ну не всем же быть героями. Ты хочешь чтобы я сражался? Хорошо, в следующий раз включи в список добровольцев и меня».

Глупый, избалованный матерью мальчишка! Дело даже не в том, что он трус. Вон погибший парень Шмидт тоже боялся идти в бой, но он преодолевал свой страх, он был на всё готов ради своей страны. А Фридхельм ходил по опасной дорожке, высказывая своё отношение к войне, евреям и сомнения в нашей победе. Сердце неприятно царапнуло – я вспомнил его взгляд, которым он меня встретил после расстрела русских. Он ничего не сказал, но я видел, что он знал о том, что произошло. И этот молчаливый упрёк в родных глазах почему-то задевал сильнее открытого неповиновения. Как бы я ни отрицал бесполезность большинства его принципов, но почему-то в голове крутились, словно заевшая пластинка, когда-то сказанные слова: «Война не делает никого лучше…»

Невесёлые мысли отвлёк шум со стороны столовой. Я прислушался – топот сапог, крики. Надо пройти разобраться, что там происходит, но мне навстречу уже бежал Бартель с перекошенным лицом:

– Скорее, лейтенант, вы должны это сами увидеть!

Да что там могло случиться? Внезапная атака русских? Поймали кого-то из партизан? Возле избы-столовой царил хаос. Каспер сидел, согнувшись на ступеньках, и стонал от боли. Причём не он один – человек пять навскидку. Шнайдер, кривясь словно от удушья, пытался расстегнуть форменную куртку, санитары уже осматривали Вербински. Что, чёрт возьми, происходит? Неужели какое-то заразное заболевание? И тут я почувствовал это. Машинально расстегнул ворот мундира, стиснул зубы, не давая стону вырваться. Мои парни не должны видеть своего командира вопящим от боли. Что бы это ни было, надо сохранять трезвую голову и быстро брать ситуацию под контроль.

– Подготовьте машины для отправки пострадавших в госпиталь, – прошипел я ближайшему солдату, чувствуя, как жжение пожаром охватывало меня от груди, спускаясь ниже.

Мне только сейчас пришло в голову, что никакая это не болезнь. Больше похоже на массовое отравление. В деревне остались только дети, женщины и старики. Неужели кто-то из них осмелился на такое? Им это не сойдёт с рук. Придётся показать, что мы можем быть не только добрыми и снисходительными с побеждёнными.

Глава 5. Неважно в каком ты живёшь мире, важно какой мир живёт в тебе.

Арина

– Карл, ты в порядке? – я непонимающе повернулась и наткнулась на встревоженный взгляд Фридхельма.

– Да, – огрызнулась и раздражённо выдернула рукав, за который он ухватил, пытаясь привлечь моё внимание. Пока что я в порядке, но вот насчёт дальнейшего не уверена. Мы всей толпой ехали в больничку и похоже мне конец. Не представляю, как смогу откосить от медосмотра, учитывая, что натворила. На душе было муторно и гадко от самой себя. До сих пор прокручивала в памяти события последних суток. Надо было либо травить всех, как тараканов, настойкой со стрихнином, либо вообще сложить лапки и признать своё малодушие. Но я же умудрилась отличиться. Вроде как и грех на душу не взяла, но по факту уделала немчиков с особым садизмом. Ещё и такую беду на свою задницу накликала.

– Приехали! – рявкнул Кребс. – быстро выгружайтесь, проходите и ждите доктора. Сначала он, конечно, поможет пострадавшим, но вы не смейте никуда расходиться без моего приказа!

Ну всё, кажись, приплыли. Я вяло поплелась за остальными солдатами внутрь, избегая внимательных взглядов Фридхельма. Единственное, что меня непонятно по какой причине радовало, то он сейчас шёл в числе тех, кто не пострадал. Больницу немцы обустроили подальше от линии фронта в тихом селе. Видимо, это бывший совковый клуб культуры или что-то столь же помпезное. На белых стенах были выбиты барельефы Ленина и прочих звёздных героев революции, мозаикой выложены неубиваемые пафосные призывы вроде «Дорогу светлому будущему!» Ага, шикарно смотрелось в комплекте с немецкими флагами и портретами Гитлера. Я притормозила на ступеньках и чуть отступила за мраморную колонну, пропуская солдат, которых уже ждал доктор. Старший Винтер с перекошенным от боли лицом. Бледный, как мел, Вербински. Жалобно постанывающие Кох и Каспер. Шнайдер, сквозь зубы обещающий все кары небесные тем, кто посмел такое с ними сотворить. О, смотрю и медсестрички подлетели, засуетились, как курицы, похватали бедняжек под белы рученьки, помогая идти. Да ладно, как раз-таки идти на своих двоих им ничего не мешает. Адски больно, это да. Ничего, подлечат немного шкуру и будут как новенькие.

– Майер, тебе особое приглашение надо? – рявкнул Кребс.

Как же я, наверное, его достала за столько дней своей полной неспособностью усвоить, что ходить, дышать и срать надо по приказу. Ладно, попробую затаиться, как мышь, и придумать, как сейчас буду объясняться с доктором. Судя по всему, это будет не так уж скоро – пока он осмотрит пострадавших, пока сообразит, что это и как лечится, пройдёт немало времени. Так что включаем мозги и ловим креатив.

* * *

Я ведь вчера уже решилась отомстить немцам за подлый расстрел командира. Остальных пленных куда-то увели, я так до сих пор и не знаю отправили их в лагерь или тоже расстреляли. Припрятав заветную бутылку в столовой, я привычно помогла Коху раздать суп. Есть от волнения не могла – ждала удобного момента подсунуть свою отраву. Как назло, после обеда предстояли тактические учения, и значит выпивон откладывался до вечера. Я ещё раз прикинула последствия своего поступка. Ясное дело немцы все до одного не сдохнут. Значит, будут разбирательства что да как, и либо перебьют всю деревню, либо мне придётся во всем признаться. Я порылась в архивах памяти – партизаны в таких случаях с гордостью признавались в содеянном и принимали мученическую смерть. Я поёжилась, вспомнив когда-то прочитанную «Молодую гвардию» – выколотые глаза, ожоги, перебитые конечности, отрезанные части тела. Даже если Винтер и не станет маньячить, перспектива быть повешенной или расстрелянной тоже не особо радовала. Снова кольнула совесть за такое малодушие и жажду выжить, но, увы, я дитя своего времени. Поколение сороковых годов было закалено бесконечными гражданскими войнами и революциями, а чуть позже – репрессиями. Плюс грамотная пропаганда морального воспитания. И то далеко не все жаждали умереть героями. В моё же время, да, чтили подвиги дедов, но кто реально был готов их повторить?

Я всегда считала, что обладаю достаточно сильным характером – поступала с людьми в соответствии со своими принципами, а не следуя общепринятым нормам. Когда коллега прикрывала косяки в работе бесконечными детскими больничными и проблемами, я заявила шефу, что те, у кого детей нет, не обязаны пахать за неё, доделывая то, что она не успевает. Уволить её, конечно, не уволили, зато здорово сократили премию, распределив между теми, кто работал, пока она убегала то на школьное собрание, то на утренник. Я отказалась материально поддерживать сестру, несмотря на мамины жалобы, что бедная Полиночка сидит в декрете, а её непутёвый муж опять вылетел с работы. Ну, я могу понять, что такое может случиться раз, ну, два. Но не так же, чтоб за год сменить семь мест работы и везде сплошные гады и сволочи, не способные оценить гения. Почему я должна на свои кровно заработанные кормить семейку взрослых безответственных инфантилов, которые, не думая башкой, наделали детей? Так что жесткости и цинизма, я считаю, у меня вполне хватало, но вот чтобы убить кого-то?

Возможно, я и могла бы выстрелить, защищая свою жизнь, но втихаря травить? Бабушка рассказывала, что даже вернувшиеся с войны мужчины не любили рассказывать, как там всё было. Потому что первый раз убивать, пусть даже и врага, наверное, нелегко никому. Дело даже не в жалости, я думаю, это что-то бесповоротно меняет в человеке, остаётся с ним до конца жизни.

«Так, как было, обратно уже не станет», – вертелось почему-то у меня в голове.

От тяжких мыслей как ни странно помогла отвлечься ударная тренировка. Кребс, раздав мотивирующих пиздюлей, гонял нас бесконечными манёврами по пустырю. Затем был мой «любимый» час позора – стрельба. Я опять ни разу не попала даже в ближний к центру мишени круг.

– Ничего, малыш, научишься, – добродушно потрепал меня по плечу Кох. – А если нет, будешь на подхвате. Я уже привык к твоей помощи.

Я криво улыбнулась – сил постоянно злиться на каждого немца просто не было. Тем более этот обычно вполне добродушно поддерживал недотёпу Карла.

– Смотри, что я нашёл, – из небольшой рощи за пустырём вывернул Бартель, протягивая руку.

Краем глаза я увидела какие-то ягоды. Кох сразу же цапнул пару штук.

– Дяденька, не ешь! – какой-то совсем мелкий пацанёнок метнулся к ним.

Интересно, а в чём дело? Они ядовитые?

– Дурак ты, Яшка, он же по-русски ни бельмеса не понимает, – окрикнул его мальчик постарше. Откуда они вообще взялись?

– Чего это они? – насторожился Кох.

Мелкий выразительно кивал на ягоды в руке немца и качал головой. Тут даже я догадалась, что в его лапище явно не земляника, но до немцев доходило туго.

– Да чего он прицепился? – проворчал Бартель, собираясь попробовать находку.

Пацанёнок додумался изобразить пантомимой, что им хана, если сожрут ягодки – схватился за шею, закатил глаза. Ну не знаю, если и сейчас до этих придурков не дойдёт, пусть жрут отраву.

– Что за чёрт, ягоды ядовитые? – дотумкал наш шеф-повар.

Они с Бартелем выбросили чудо-ягодки, и мальчишка довольно закивал.

– Ты получается нам жизнь спас? – Кох потрепал его по макушке. – Держи.

Никогда бы не подумала, что у него, как у маньяка-педофила, всегда в кармане конфетка, но похоже, толстячок сам любил сладкое.

Я чуть задержалась, подслушивая разговор пацанов.

– Эх, Яшка, ну зачем ты ему сказал? Пусть бы жрали волчьи ягоды, тебе-то что? Ну, сдохли бы, так и хорошо, – причитал старший.

– Меня мамка учила, что никому нельзя желать смерти, даже врагам, – пацан, к моему удивлению, выбросил конфету в траву.

– Что, не будешь есть конфетку фрица? – усмехнулся его дружок. – А чего так?

– Не надо мне ничего от них, – сплюнул малой. – Я его не за подачки спас.

– Ну, я и говорю, дурак ты, – упрямо бубнил его товарищ. – Да только что с тебя взять? У тебя ж батька попом был, а мамка всех жалела, а толку? Вон, забрали в лагерь, ты сиротой растёшь.

И тут я задумалась. Нет, конечно, такую христианскую покорность, как возлюбить врагов своих, мне не понять. Зло должно быть наказано, в это я свято верила. Я просто взглянула на то, что задумала, немного под другим углом. Вспомнила, что не зря проходила в институте курс ботаники. Волчья ягодка навела на мысль, что можно провернуть всё по-другому. Я никого не подставлю и даже не лишу жизни. Выведу из строя боевых солдатиков на энное количество дней и то хлеб. Взгляд зацепился за давно уже примеченное растение, которое особенно буйно росло в заброшенных палисадниках и за пустырем. Борщевик – безобидный на вид, похожий на укроп-переросток, а на самом деле та ещё дрянь. Я помнила, у нас на работе даже проходили по городу рейды с проверкой нет ли очагов цветения этой гадости. Его сок, попав на кожу, вызывал настоящие ожоги. Причём не сразу, а побывав под солнечными лучами. Какая-то сложная химическая реакция с ультрафиолетом. Даже если по неосторожности испачкать одежду, после попадания солнечных лучей почти стопроцентная гарантия, что будешь маяться от ожога. Хм, а ведь всё довольно просто – ночью выйду, вроде как, пописать и спокойненько обработаю форму немчиков. Как раз сегодня постираю, повешу сушить. До вечера я всё ещё колебалась, что выбрать: попортить им шкуру или действовать более радикально. Наверное, всё-таки не рискну я пачкать руки в чужой крови. В чём-то мелкий был прав – зло, оно ведь прилипчиво. В голове крутилось затёртая фраза из «Звёздных войн»: «Как только ты сделаешь первый шаг по тёмному пути, ты уже не сможешь с него свернуть».

– Эй, Карл, я там вижу, во-о-он на той полочке кто-то припрятал бутылку шнапса, – лениво окликнул меня Бартель. – Тащи его сюда, тебе тоже нальём.

Вот же чёрт, с этими учениями и стирками я забыла про отравленное бухлишко. Фрицам прямо не терпится сегодня отправиться к праотцам хоть так, хоть эдак. Какая-то карма. Но нет, не сегодня. Не готова я играть в творца. Кому суждено, того и так найдёт шальная пуля. Я позволила пальцам разжаться, и бутылка с грохотом полетела с полки.

– Да ты не только косоглазый, но и криворукий! – завопил Шнайдер. – Иди теперь и как хочешь достань нам русский шнапс.

Самогон, идиот, это называется самогон. Но с другой стороны что с него взять.

– Пойдем, я знаю у кого всегда можно достать выпить, – увязался за мной Фридхельм. Я покосилась, но не стала прогонять. Пусть идет, мне-то что.

– Знаешь, я решил хотя бы бегло выучить русский. Лишним не будет, раз уж мы воюем в СССР. Не хочешь со мной? Ха-ха очень смешно. Нет, спасибо, мои уши не выдержат корявой, с акцентом русской речи в твоем исполнении, умник ты хренов.

– Да не, на кой-оно мне надо? – привычно огрызнулась я. И не удержалась от скрытого троллинга. – Мы же через несколько месяцев разобьём русских.

– Карл, неужели ты не понимаешь, что война – это не только лёгкие победы? – Фридхельм снова смотрел на меня пристально-изучающе. – Нам тоже придётся нести потери.

Неужто на десяток человек у вас, немцев, мозги работают хотя бы у одного?

– Русские же отсталые дикари, – я с вызовом встретила его взгляд. – Мы легко победим их.

– Ох, Карл, ты действительно ещё ребёнок, – вздохнул Фридхельм. – Ну, сам подумай, разве можно считать чью-либо нацию лучше или хуже? Люди везде прежде всего люди.

– Не боишься болтать такое? – я оценивающе прищурилась. – Наш фюрер ведь считает иначе.

– Карл, не стоит повторять за кем-то не очень-то умные вещи, – спокойно ответил он.

Я ответила провоцирующим взглядом да-ладно-нам-же-одинаково-промывали-мозги.

– Я видел, как ты смотрел на тех русских, – тихо сказал Винтер. – Не отрицай, что тебе было их жалко. Проорав в душе: «Да заебал ты со своим психоанализом», – я буркнула:

– Хорош по ушам ездить, показывай, в каком доме живёт фея-самогонщица.

Вот не пойму, на что рассчитывает синеглазка? Что мы будем вместе огребать за пацифизм и почитывать на досуге стихи? Да, он поумнее некоторых будет, с неохотой пришлось признать, но я из принципа не собираюсь заводить ни с кем близких отношений. Мы враги и это не изменится от того, что он, вроде как, понимает, какую хероту творит их страна. И чего его так тянет общаться с мальчишкой, который только и делает, что бурчит, шипит и крысится? Не понимаю. И наверное, не надо. Может, ботану действительно тяжко без родственной души вот и кажется удачной идея скорешиться с таким же слабаком.

***

Ночью всё прошло идеально – я щедро размазала сок из раздавленных листьев борщевика с изнанки формы, действуя наугад. Завтра увидим, кому из немцев повезло, кому нет. Прямо русская рулетка. Тщательно вымыла руки, зная, что пока на кожу не попало солнце, сок растения не причинит мне вреда.

С утра всё было как обычно, все при деле – часть парней уехала куда-то с фельдфебелем, часть занималась чисткой и смазкой оружия. День на мою удачу был такой жаркий, солнечный. Ближе к обеду и началось. К чему я оказалась действительно не готовой, так это близко увидеть последствия своего возмездия. Сейчас уже не помню, кто из них первый тяжело осел на крыльцо, постанывая от боли и торопливо расстегивая куртку. Почему-то я не чувствовала никакого злорадного удовлетворения, лишь смутное брезгливое отвращение ко всему: к ним, к себе. Словно в тошнотворном калейдоскопе смешались испуганные крики «Господи, что это?», тихие стоны, грязная ругань и багровые пятна ожогов на бледной незагорелой коже. Их было много разной степени красноты и величины, у некоторых надулись прямо пузыри, жуткие даже на вид. Я хотела уйти куда глаза глядят, но не сделала ни шага. Благо рефлексировать не было времени – оперативно подоспел наш лейтенант, оценил обстановку и отдал приказ грузиться в машины всем без разбора и дуть в больничку. Там уже будут разбираться, что за это за неведомая хрень, заодно проверят всех. Ну круто. Похоже, эпичное фиаско уже радостно сигналит, обещая вот-вот меня догнать.

– Фридхельм, ты не пострадал? – к нам направлялась миловидная медсестра, приветливо улыбавшаяся нашему ботану. У-у-у, я что недооценивала его, и он всё-таки успел покувыркаться до армии с девушкой?

– Нет, я в порядке, – тоже разулыбался он. – Чарли, скажи, как Вильгельм? Что говорит врач?

– Врач в замешательстве. По виду это сильные ожоги, но откуда они могли взяться? – покосившись на меня, тихо ответила девушка. – Если это отравление, то почему пострадали всего несколько человек? Я сейчас приведу русскую медсестру, может, она сможет подсказать что-то. А вы готовьтесь, скоро всех осмотрят.

Солдатики уже замаялись, томясь в ожидании, ещё нагнетала неизвестность, что произошло с остальными. Какая-нибудь заразная болезнь или всё-таки отравление? Бартель тоскливо заныл:

– Скорее бы уже выяснить, что произошло, и слинять отсюда.

– Я слышал, что это русские нас отравили. Как думаешь, что с ними сделает наш лейтенант? – спросил Штейн.

– Да тут и думать нечего, – злобно ответил Хайе. – Спалить всю деревню к херам собачьим, – я пожалела, что ему не досталась форма, удобренная борщевиком.

В смотровую прошёл вымотанный подчистую доктор, грозно бросив на ходу:

– Заходим по одному, одеваться-раздеваться максимально быстро, дурацких вопросов не задавать, всё ясно?

По ходу, резко-сволочной тон присутствовал у врачей любой национальности и так было наверное от самого сотворения мира. Ну правда, словно в районную поликлинику в сезон эпидемии гриппа зашла. Я в тоске смотрела, как парни один за другим заходили в кабинет, и понимала, что никакого путного объяснения, почему я девушка, мне так и не зашло в голову. Я и до этого периодически озадачивалась этим вопросом на всякий случай, но все версии не нравились, всё не то. В смотровую шустро забежала та самая медсестра. Исходить на нервы в ожидании неминуемого уже порядком надоело, и я подкатила к синеглазке. Хоть потроллю его напоследок:

– А она ничего, симпатичная, да?

– Ты о Чарли? – обернулся он, невинно хлопая глазками. – Наверное да.

– Да брось, вы же с красоткой явно близко знакомы.

Ой, а покраснел-то как. Ну и чего так засмущался?

– Это просто подруга, – пояснил Винтер. – Мы выросли на одной улице.

– Дружить можно по-разному, – во мне перед смертью проснулся не то тролль, не то шиппер. – Организмами в том числе.

– Маленький ты ещё о таких вещах судить, – неожиданно показал зубки ботан. – Сам-то, наверное, ещё ни одну девушку на свидание не приглашал.

– Может и приглашал, – усмехнулась я. – Да ладно, чего ты так распереживался? Подруга так подруга.

А очередь между тем медленно, но верно двигалась вперед. Я прикинула, удастся ли мне вроде как потеряться, но нет. Фельдфебель велел оставаться на месте и шансов избежать осмотра при таком раскладе чуть больше, чем нихрена. – Майер, иди, ты последний остался, – подпихнул меня в спину Бартель. Я на ватных ногах шагнула в кабинет, застыв на пороге.

– Быстрее, не стой столбом, – хамоватый доктор что-то писал в тетради, даже не посмотрев на меня толком. Чарли, или как там её, ободряюще улыбнулась: – Раздевайся.

Я медленно двинулась к кушетке.

– А ну-ка посторонись, парень, – меня бесцеремонно отпихнула невысокая, плотно сбитая тётка, у которой на морде было написано «старшая-злобная-сучка-медсестра». Я от греха подальше шагнула в сторонку.

– Доктор Йен, там раненых привезли с передовой, – тётка пёрла, как танк. – Вас ждут в операционной.

– Проведите осмотр солдата сами, – мужик резко отодвинул стул, на ходу отдавая распоряжения подруге Винтера. – Вы уже знаете, что делать, если у него обнаружатся ожоги.

Они вышли, а я решила срочно переиграть свои планы.

– Ну, чего стоим? – девушка подошла ко мне поближе. – Раздевайся, я тебя не съем.

Я постаралась изобразить крайнюю степень смущения и низко опустила голову.

– Ты меня стесняешься? – мило улыбнулась Чарли. – Брось, я медсестра, тут нет ничего такого, обычный осмотр. Я крепко сцепила руки на животе и покачала головой. Пусть думает, что пацан пытается скрыть от неё здоровую реакцию тела на привлекательную девушку.

– Я здоров, правда. У меня нет ожогов, я бы знал, – пробормотала я, не забывая бросать на неё смущённо-восхищённые взгляды.

Похоже, перестаралась. Девушка сама уже покраснела, но всё-таки настаивала:

– Я должна убедиться, что так и есть.

Поколебавшись, я задрала куртку, обнажая живот:

– Видите, всё чисто.

Она, воспользовавшись моей капитуляцией, отодвинула воротник, осмотрев шею.

– Ну, чего ты так разволновался, глупенький?

Чёрт, надеюсь, раздевать она меня не полезет, а то уж совсем стёб получится. Медсестра гоняется по кабинету за юным девственником, приговаривая: «Ну иди же ко мне, непослушный мальчик». Ой, чего это она вытворяет? Девушка ловко перехватила мои руки, чуть сдвинула рукава вверх, осматривая кожу. Всё, хорош уже, Чарли.

– Хватит, говорю же я здоров, – я чуть сдвинулась назад.

– Ну ладно, раз ты такой стеснительный так и быть отпущу, – усмехнулась Чарли. – Можешь идти.

Не веря своей удаче, я чуть ли не галопом припустила к двери. Оглядевшись, обнаружила, что толпа куда-то чудесным образом испарилась. Без меня уехали, что ли?

– Иди на улицу, – Чарли вышла следом за мной. – Ваши, наверное, помогают выгружать раненых.

Ага, отлично. У меня как раз есть на примете ещё одна афера. Надо пользоваться такой удачей, пока есть возможность. В смотровой я видела целые стеллажи, забитые лекарствами, бинтами, ватой и прочими стратегически важными вещами. Лекарства, пожалуй, тырить не буду, а вот ватно-марлевой продукцией грех не разжиться. Пока что меня судьба баловала в этом плане, но рано или поздно критические дни, надеюсь, меня посетят. Приятного, конечно, мало, учитывая плачевное состояние ассортимента «прокладок», но если мне досталось беременное тело, это куда как хуже.

***

В нашей импровизированной казарме было непривычно тихо – основная масса народа сейчас пребывала в больничке. Я быстренько прошмыгнула в свой угол, скинула одежку и занырнула под одеяло. Бартель, Хайе и Штейн, похоже, дрыхли, синеглазка же сидел в обнимку с фонариком и какой-то книгой. Уснуть никак не получалось. Я крутилась на неудобной койке, пытаясь спрогнозировать, как оно пойдёт всё дальше. Догадались ли немцы, что сегодня произошло? Будут проводить дознание или действительно сожгут деревню?

– Винтер, – тихонько позвала я, решив попытаться раскрутить его на последние новости.