Текст книги "Моя чужая новая жизнь (СИ)"

Автор книги: Anestezya

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 90 страниц)

– Ох ты ж ё-моё, – увиденное заставило меня отшатнуться.

Я, конечно, ожидала полного апгрейда, но чтоб так. Без ложной скромности всегда считала, что природа меня одарила и довольно щедро. Длинные, вьющиеся тёмные волосы, карие глаза, густые ресницы и выразительные брови. Кроме как иногда замазать тональником последствия бессонной ночи и поиграть с новыми оттенками теней или помады мне ничего и делать не приходилось, но тут без слёз просто не взглянешь. Во-первых, девица была блонди – терпеть не могу светлые волосы, а кое-как обрезанные, так вообще улёт. Брови и ресницы у меня, естественно, тоже белобрысые. Учитывая плачевное состояние косметических прибамбасов этого времени, ходить мне вот такой серой молью, видимо, до старости. Если, конечно, доживу. Глазки голубенькие, носик правда прямой, но это единственное, что меня устраивало в новом лице. Оно было не то, чтобы уродливым, а, как бы это сказать, смазливым, что ли. Действительно нежные округлые щёчки, пухлые губы – такими обычно раньше изображали на рождественских открытках ангелочков. Но беда в том, что я терпеть не могла такой типаж красоты. У меня было гораздо более интересное лицо. Я понимаю, что это сейчас не самая большая беда, но лишиться даже своей внешности – это последняя капля.

– Что, малыш, любуешься? – добродушно усмехнулись сзади. – Да красавчик, не волнуйся. Наверное, девчонка из местных приглянулась?

– Угу, – не оборачиваясь, промычала я.

Да что ж такое, всё время кто-то отсвечивает, даже поистерить спокойно нельзя. А если увидят, что я плачу, так вообще не отстанут потом.

– Старайся лучше, малыш Карл, – эта тварина практически никогда не может спокойно пройти мимо. Без подъёбок, как без пряников. Запульнуть бы сапогом, который я начищаю, в его тупическую башку. Может, уже хватит безропотно молчать?

– Смотри, привыкнешь, тяжко будет потом самому стирать шмотки да мыть котелки, – все-таки огрызнулась я. Просто чувствую, заработаю ранний инсульт, если буду постоянно сдерживать себя. Шнайдер как-то злобно усмехнулся, показательно сымитировав волчье щёлканье зубами, но не стал связываться. Я слегка расслабилась, отвоевав себе хотя бы немного права голоса.

– Давай, помогу, – послышалось сзади. Ну вот кто тебя просил, ботан ты жалостливый, так подкрадываться, а?

– На тебя бы колокольчик повесить, – уже увереннее огрызнулась я. – До сих пор не пойму, как это ты ещё не выловил всех партизан в лесу?

– Не поможет колокольчик, – он уселся рядом, взял у меня прямо из пальцев обувную щётку и поднял с земли сапог.

– Я не просил мне помогать, справляюсь, – продолжала крыситься я.

Не буду я тут дружбу ни с кем заводить, а синеглазка постоянно крутился где-то рядом. То за водой вместе идти увяжется, то выстиранное белье развесить помогает, то общаться рвется, вроде как, не замечая отсутствия энтузиазма с моей стороны.

Фридхельм молча продолжал своё дело, и я бросила попытки спровадить его. Хочет человек извозюкаться в гуталине, полируя чужую обувку – да Бога ради. К тому же я действительно была уже на грани своих физических возможностей – ныла и болела каждая мышца. Особенно руки.

– Ничего, Карл, всему когда-то приходит конец, – вот не может мальчик-зайчик долго молчать. С чего это он меня утешает, я что, ною и требую помощи? – Скоро примешь присягу, и Вильгельм снимет с тебя половину этих повинностей.

– Ага, зато пойдут другие, – буркнула я, вовремя вспомнив, что этим другим малыш Карл должен радоваться до усирачки, я скупо дополнила: – Поскорей бы уж.

– Действительно так рвёшься в бой? – недоверчиво улыбнулся Фридхельм.

Из вредности и чтобы он не думал, что мы с ним теперь в одном клубе трусов-неудачников я отбрила:

– Конечно, а для чего же ещё я сюда пришёл?

Фридхельм окинул меня таким взглядом, что мне стало ну не то, чтобы совестно, но как-то неуютно. Бедняга надеялся, что хотя бы кто-то разделит его взгляды на войну, и похоже действительно переживал за глупого мальчишку Карла. Н-да, не умеешь ты выбирать себе друзей, малыш.

– Пока что, Карл, твои успехи оставляют желать лучшего, – да блин, это у них семейное – подкрадываться, как полярная лисичка, незаметно? Я вскочила, нацепив должное выражение лица для нашего лейтенанта.

– Я стараюсь, герр лейтенант, – ох каких же трудов мне стоило сохранить невозмутимо-почтительную мордочку! Ах ты, бесчувственная скотина! Да я скоро после учебной команды «Ложись!» подняться не смогу, а ты тут мне задвигаешь, что я не стараюсь! И это не считая бесконечных котелков, перемытых моими руками в холодной, между прочим, воде и стирки чёртовой формы твоих дебилоидов! Нет, я, конечно, не ждала спасибо, но зачем продолжать меня гнобить, а?

– Продолжай стараться, – в глазах Винтера все та же Арктика. Да за что он так осерчал на Карлушу? – Сегодня отбой пораньше. На рассвете идём в наступление.

* * *

Есть одна популярная книга, утверждающая, что каждый человек грешен. И, вопреки расхожему мнению, что за грехи нас судят высшие силы или другие люди, в первую очередь любой грех ложится на нашу совесть. Чаще всего мы оправдываем мелкие, ну или не очень, прегрешения, списывая всё на обстоятельства, на слабости, на мимолётные эмоции. Но бывают такие грехи, что сколько бы ты ни оправдывал себя, совершённое не сможет утратить своей тяжести ни на грамм. И так ли уж мы правы, когда утверждаем, что не могли поступить по-другому? Это я и пыталась понять, крутя в руках жестяную банку. По странному стечению щедрых обстоятельств, я случайно обнаружила в одном из сараев банку со стрихнином. Попроще выражаясь, с крысиным ядом. Доступ к приготовлению жратвы у меня безлимитный, так что подбросить отраву в котёл супа не проблема. Загвоздка была в том, что эта дрянь имела горький вкус. В принципе можно растворить порошочек в бутылке самогона, который регулярно поглощали эти придурки. Дело я затеяла рискованное, но если всё получится, у меня появится хороший шанс сбежать. Другое дело, смогу ли я взять такой грех на душу? Мысленно, конечно, сотни раз видела эпичные картины, как я укладывала немцев автоматной очередью не хуже пресловутого Рембо, но вот реально отправить на тот свет десяток человек…

Не то, чтобы я была таким уж белоснежным ангелом. На заре, так сказать юности, будучи ещё бедной студенткой, я тоже вытворила кое-что. Девчонки, с которыми я делила комнату, попались нормальные все, кроме одной. Девица сразу отказалась скидываться на еду и прочее. И все бы ничего, но хитрая тварюшка тырила у нас всё: от заныканных шоколадок до картошки. На все попытки уличить, невинно хлопая глазками, клялась и божилась, что не знала куда исчез очередной йогурт из холодильника. Девчонки злились, ругались, но потом махнули на неё рукой, но не я. Обнаружив, что воровка добралась даже до моего шампуня, в один далеко не прекрасный для неё день, не поленилась подменить содержимое бальзама для волос на ядреный крем-депилятор. Тем же вечером мы наслаждались дикими криками из ванной. После этого, с сильно прореженной шевелюрой, девица долго жаловалась на нас комендантше и в конце концов как-то уговорила ту переселить её. Но, конечно, это не сравнимо с тем, что я собиралась сделать сейчас. Я положила банку в предварительно вырытую ямку и присыпала землёй. Пусть пока побудет здесь.

Уже почти прошёл июль. Только два месяца войны, а уже разрушено столько городов, убиты сотни наших солдат. Немцы взяли Минск, Брест, Белосток. Половина Белоруссии, Украины, Латвия в оккупации. Такими темпами штурмовики скоро дойдут до Смоленска, а там пойдут дальше на Москву. Я понимала, что если всё же решусь притравить несколько человек, это по-большому счёту не сыграет никакого значения в прописанной истории. Но я же русская, как я могу не попытаться остановить врага? Мои деды сейчас где-то воюют, а я ещё думаю стоит ли травить арийских ублюдков? Сегодня Винтер увёл своих орлов ликвидировать отряд несдающихся красноармейцев, которые засели на разрушенной фабрике где-то на окраине Могилева. Меня, ясен хер, туда не приглашали и слава Богу. Я наслаждалась относительным в кои-то веки спокойствием. Мы разбили штаб, как всегда, в каком-то селе. Сбежать я даже и не пыталась – впереди открытая линия фронта, с нами размещалась ещё танковая дивизия и высшая лига. По-прежнему не шарю в их званиях, но гауптман Файгль точно сидел в главном штабе. Так что соваться мне было пока что некуда. Вот когда немчики начнут биться в судорогах после моего угощения, тогда можно будет сымитировать отравление и податься в их больничку, которая естественно расположена в тылу. Оттуда я уже и сбегу, разживусь каким-нибудь платьем или даже халатом, в любом случае будет в разы проще провернуть побег.

На этот раз немецкие бойцы понесли потери – с задания вернулись не все. Погиб молоденький парень Шмидт. Фрейтер тяжело ранен и отправлен в госпиталь. Кох вернулся, как всегда, в приподнятом настроении, подталкивая упирающегося телёнка:

– Пойдем, гуляш! Эй, парни, сегодня у нас будет шикарный обед.

Ну о чём бы ещё мог думать толстощёкий повар, как не о жрачке? Вильгельм какой-то нервный, издёрганный заперся в штабе с Файглем. А я напряжённо смотрела на подъехавшие машины. На этот раз немцы вернулись не одни – пятеро красноармейцев были доставлены под конвоем на допрос в штаб. До этого мне как-то ещё не приходилось сталкиваться с пленными русскими. Меня же держали пока в стороне от боёв, так что я видела только относительно благополучных жителей деревень. Слышала, конечно, что молодых девчонок угоняют на работы в Германию, но этим занимались точно не штурмовики. Я машинально чистила картошку для супа, не переставая следить за дверями штаба. Наконец, наших парней вывели. Избитыми они не выглядели, но что с ними будет дальше? Ребята, казалось, не ждали милости от врагов, тихо переговаривались:

– Командир, мы ничего им не сказали.

Молодой светловолосый мужчина, покосившись на немцев, ответил:

– Ребята, скорее всего, это был наш последний бой.

– Молчать, большевистские свиньи! – рявкнул проходивший Шнайдер.

Вот идиот, можно подумать, они поняли, что ты им гаркнул по-немецки. Но ребята, конечно, поняли не по смыслу, по тону, притихли. Я чувствовала себя такой же преступницей, как эти арийские гадины, но что я могла сделать? Возможно, если бы ребятам удалось каким-то чудом продержаться, пока я проверну массовою травлю, то можно было бы что-нибудь придумать.

Смотрю, вышел Винтер, и за что-то сцепился с младшеньким. До меня долетело только ожесточенно-яростное:

– Я забыл отдать вам честь, лейтенант?

– Ты никогда не идёшь в добровольцы, мне стыдно за тебя!

– В семье хватит и одного героя…

– Здесь я не твой брат, я твой командир, я и так защищал тебя от отца…

– А я тебя об этом не просил.

Ну точно великая проблема – отцы и дети. Наш ботан-тюфяк явно позор семьи. Брат-то, может, по-своему и любит его, но, скорее всего, в глубине души согласен с родителем, что младшенький страдает дурью вместо того, чтобы вести себя как мужик. И отец, небось, высокомерный сухарь. На сына, наверное, по большому счёту похер, главное – честь семьи. Снова царапнул глухой отголосок знакомой боли. Нет, я не буду равнять себя с этим пришибленным ботаном. Ну неужели, если Фридхельм действительно такой уж пацифист, ему не хватило мозгов как-то откосить от армии? Понятное дело, они солдаты и исполняют приказы, но думать своей головушкой хоть иногда можно? Это только начало войны, совсем не то время, когда гребли всех подряд. И Вильгельм, чтобы дослужиться до лейтенанта, уже явно успел отличиться где-нибудь в Польше или Африке. Так что никого не буду жалеть, враги они как есть.

Вильгельм подошёл к комиссару и молча протянул ему свой портсигар. Я бросила недочищенную картошку, не в силах не смотреть. Я не видела лица Винтера, но красноармеец как-то понимающе усмехнулся, прикурил и, не говоря ничего своим, послушно последовал за ним. Куда он его повёл? Опять допрашивать? Пытать? Парни тихо перешёптывались:

– Пропал наш командир, расстреляет его этот фашист поганый.

– Да и нам скорее всего не жить…

– Лучше смерть, чем плен…

Я подняла глаза и столкнулась взглядом с Фридхельмом. Он стоял напротив и тоже напряжённо следил, куда брат повёл пленного. Мы молча смотрели друг на друга с каким-то общим пониманием происходящего. Я не заморачивалась, выдавали ли глаза сейчас мое истинное отношение к этим зверюгам. В его же глазах тягуче плескалась тоскливая боль. Не знаю уж за кого он так переживал – за приговорённых к расстрелу русских или из-за того, что его брат сейчас вытворял по сути хладнокровное убийство, расстреливая беззащитного пленного. Мы оба словно услышали выстрел, хотя, конечно, в реальности нас окружали совсем другие звуки. Парни обсуждали свою вылазку, жалели Шмидта и Фрейтера, крыли почём зря упрямых русских.

Фридхельм шагнул мне навстречу, но я только отрицательно качнула головой. Нет, не подходи! Мне и так тяжело решиться на то, что я задумала, а сейчас как раз подходящий настрой. Никого не буду жалеть, даже если они и не такие звери, как хрестоматийные гестаповцы и всего лишь исполняют приказ. Не буду! Почему никому из, вроде как, безответных солдат ни разу не пришло в голову, что они творили что-то не то? Неужели в такой маленькой стране не могли поднять государственный переворот, мол нечего нас втягивать в очередную войну? Всё правильно – когда пришли за евреями, все молчали. Когда пришли за теми, кто всё-таки был против, опять же все молчали. Когда их отправили в Союз, наобещав всяческих благ, не то, что молчали, радостно поскакали за халявой. Так что я избавлю мир хотя бы от нескольких гадов, которые ещё наворотят дел, если останутся жить.

Посмотрев ещё раз на пленных красноармейцев, я тенью проскользнула в сарай и торопливо разрыла свою нычку. Жестяная банка неприятно холодила руки, ложась в ладонь свинцовой тяжестью. Пора вспомнить, кто я есть – вон, даже пионеры не боялись вытворять диверсии и бороться с врагом. Я достала из сена также заранее припрятанную бутыль самогона. Осторожно с помощью прутика высыпала стрихнин в бутылку, наблюдая, как крошечные белые пылинки кружились в мутноватой жидкости, постепенно растворяясь. Наверное прежняя я тоже вот так растворюсь в этой жизни. Вопрос лишь кем я стану?

1

Глава 4. Война не делает никого лучше...

Вильгельм

Принято считать, что войне присущи лишь мрачные краски, но это не так. Русское небо было раскрашено создателем в самые красивые и нежные тона. Нас встретили бескрайние пшеничные поля. Широкие просторы словно кричали о том, насколько прекрасной станет эта страна в умелых руках нашего фюрера.

На восточный фронт я пришёл в звании лейтенанта. У меня теперь в подчинении штурмовая пехота. Парни, правда, все новобранцы, но это не мешало им сражаться как надо. Мы уже довольно далеко продвинулись от границы, с лёгкостью одерживая победы, и надеюсь, я получу приказ идти дальше, на Москву. Будет интересно посмотреть на знаменитую столицу этих русских дикарей. Говорят, у них на главной площади находится саркофаг с мумией бывшего вождя большевиков. Дикость какая-то, но русским это свойственно. Не сказал бы что действительно поддерживаю пропаганду расовых различий, но что-то в этом есть. Хотя, возможно, русские просто погрязли в неправильных убеждениях, распространяемых большевиками. Но пока что они враги, угроза для моей страны. К слову о расовых предрассудках. Если быть уж совсем честным, я втайне не одобряю притеснение евреев. Один из моих лучших друзей, с кем я вырос, Виктор Гольдштейн – еврей. Я немного тревожился, оставляя друга детства в уже враждебном для его нации Берлине. Искренне надеюсь, что к тому времени, когда мы победим Союз, все эти недоразумения, вроде ношения жёлтых повязок со звездой, как-то разрешатся. Прошёл всего месяц, как мы с братом ушли на фронт, и кажется таким далёким всё то, что я оставил в прежней жизни. Последнее яркое воспоминание – это слезы в глазах мамы, её тихая просьба позаботиться о Фридхельме. Это беда всех матерей – волноваться за своих детей. Но я уверен, что через несколько месяцев мы вернёмся домой победителями и на Рождество будем беззаботно веселиться в маленьком баре на Розенштрассе. Грета к тому времени прославится, как её кумир Марлен Дитрих, Виктор, возможно, станет во главе семейного ателье. А Чарли… Мы вместе вернёмся с фронта. Она сейчас где-то неподалёку выхаживала раненых в госпитале, и я чувствовал, как нежность и гордость за нее согревало моё сердце. Возможно, я должен был сказать ей о своих чувствах, но перед отъездом на фронт, пожалуй, не самое удачное время строить планы на будущее и признаваться в любви. У нас ещё впереди целая куча времени, мы молоды, и вся жизнь перед нами. – Я доволен вашими солдатами, лейтенант Винтер. Если все так же будут приносить победы для нашего фюрера, мы выиграем эту войну за несколько месяцев.

Что ж не скрою, получить похвалу от гауптмана было весьма лестно. Я старался поддерживать в своей роте боевой дух, и парни действительно были слаженной командой. Шли в бой, ведомые азартом принести славу нашей великой стране. Я гордился ими всеми. Кроме своего брата. Фридхельм не хотел этой войны и не скрывал своего отношения. То, что я считал мальчишеской блажью дома – его увлечение книгами, мечтательность – здесь стало проблемой. Честно говоря, я надеялся, что армия поможет ему как-то определиться в жизни, закалить характер, но похоже, я ошибался. Фридхельм не желал выбираться из мира своих фантазий и убеждений, чуть ли не с ужасом смотрел на меня каждый раз, когда я отбирал добровольцев на задания. Он не понимает, что в армии дисциплина и боевой дух намного важнее, чем все собрание сочинений Шопенгауэра. Отец бы окончательно отказался от него, если бы слышал даже малую долю высказываний моего непутёвого братца. Мне оставалось только набраться терпения – я при любых обстоятельствах буду до конца защищать его. Однако было бы лучше для нас обоих, если он побыстрее станет полноценным штурмовиком, на которого можно положиться.

Я пытался вспомнить, было ли поначалу мне сложно в армии, и что я чувствовал, отправляясь в первое сражение. Сколько себя помню, всегда хотел стать военным. Однако, не желая разочаровывать отца, пошёл по его стопам. Поступил на юридическое отделение Берлинского университета и даже успел отучиться пару курсов. Когда началась война в Польше, я, не говоря ничего домашним, пришёл в военкомат добровольцем. Отец правда ворчал, но быстро понял, что во времена, когда фюрер поставил целью сделать нашу страну великой, не стоит препятствовать сыну послужить Отечеству. Вместе с десятками других новобранцев с горящими глазами, я прибыл в Краков. Казарма была устроена в старинном польском замке, приспособленном под нужды армии. Не припомню, чтобы мне что-то не нравилось, несмотря на суровую муштру фельдфебеля. Мы с парнями быстро приспособились и к закаливающим водным процедурам в ближайшем озере, и бегу по местности, из-за которого зачастую, прибегая в столовую, находили свой обед остывшим, и к учебной стрельбе. Мой первый убитый в бою противник, моя первая военная награда случились именно там, в Польше. И первая женщина, кстати, тоже.

Розовощёкая, ладная дочь хозяина трактира, поговаривали, осчастливила своей любовью многих из нашего полка. Возможно, я бы не стал жертвой её чар, но в тот вечер мы все были немного пьяны. После присяги в казарме был небольшой праздник. Наш фельдфебель дал целый вечер в увольнительную и мы, разумеется, перепробовали в местном трактире все сорта настоек и шнапса. Смешливая пани кокетничала с нами напропалую, и я уже не помню, как оказался с ней в каком-то сеновале. Торопливые объятия, поначалу неумелые поцелуи, жар и упругость женского тела, острая вспышка запретного удовольствия до сих пор хранились в потайном уголке моей памяти. Поначалу меня немного грызла совесть, ведь я чуть ли не с детства был влюблен в Чарли. Но есть чистая любовь к девушке, которая однажды станет твоей женой и подарит детей, а есть всё же и потребности тела. На фронте жизнь и смерть идут бок о бок, и вот такие мимолетные, но яркие удовольствия порой необходимы.

Летом сорокового года была Французская кампания. Вой пикирующих бомбардировщиков, дороги, забитые беженцами и остатками бегущей армии. Поля, леса – наш марш по нетронутой войной местности – потом Париж, сдавшийся без единого выстрела. Всё, о чём я тогда думал – что всё правильно. Германии требовалась защита – мы обороняемся. То, что противник плохо подготовлен и едва сопротивлялся, не казалось чем-то странным. Мы действовали во имя великой цели – поднять свою страну из руин – и этого достаточно, чтобы не задумываться над приказами офицеров.

– Эй, Карл, куда ты всё время убегаешь? Иди, посиди с нами, малыш!

Я машинально поискал взглядом нашего нового солдата – вон тащит из колодца ведро с водой. Худой, форма мешковато висит, что, собственно, неудивительно, учитывая, что он её украл для того, чтобы сбежать на фронт. Забавный паренёк, побольше бы таких. Не побоялся оставить уютный дом и окунуться в кочевую солдатскую жизнь. Правда сильно уж обидчивый – реагировал как ребенок на добродушные насмешки парней. Не пойму, в чём дело. Он что, представлял армию как-то иначе? Надо же как-то ладить с коллективом. Обычно в роте царит дух товарищества, все поневоле становятся близки, как одна семья. Он же не старался ни с кем подружиться, отмалчивался или шипел, как рассерженный котёнок. У меня Карл пока что вызывал двоякие чувства. Конечно, похвально иметь смелость сбежать из дома и явиться на фронт добровольцем. Если у него хватит характера, я мог бы помочь ему стать настоящим солдатом. С другой стороны я пока не видел в нём той силы и выносливости, что необходима на войне. Видно же, что он изнеженный домашний мальчик. Явно через силу таскал вёдра воды и котелки для повара. И откуда эта неуместная стыдливость и скромность – ни разу не видел, чтобы он вместе с парнями купался в речке, да и в общую баню отказался ходить. Даже Фридхельм не такой неженка в этом отношении. Наверное, из-за того, что он мне чем-то напоминал брата, я снисходительно закрывал глаза на его выходки, вроде ночёвок на сеновале, и не торопился ставить его в бой. Со мной паренёк правда держался дружелюбнее, чем с остальными, всегда четко выполнял поручения, и я видел то нужное выражение его глаз, которое должно быть у любого солдата, идущего воевать за нашего фюрера. Может, из него и выйдет толк. В отличие от моего братца. Я с каждым днём убеждался, что Фридхельму вряд ли удастся стать доблестным солдатом. Он никогда не шёл в добровольцы. И чем он думал, когда высказывал направо и налево перлы вроде того, что глупо считать чью-либо нацию лучше другой. Я боюсь, когда-нибудь он договорится до того, что кто-нибудь донесёт на него СД.

* * *

Чёртов мальчишка! Вот тебе и тихоня на вид, а такое учудил. Утром, не обнаружив его на построении, я, конечно, дал волю гневу. Раз мои солдаты на посту проморгали этого засранца – они будут наказаны соотвествующе. Да, и Фридхельм тоже. Пора уже взрослеть моему братцу. А то что получается, он на посту книги читал? И вот куда мог подеваться Карл? Неужто я в нём ошибся, и он, ничего не говоря, удрал на ближайшую станцию? Опять же встрянет в какую-нибудь задницу малолетний дурачок, а попадётся нашим – ему светит расстрел или штрафбат за дезертирство. Если мальчишка решил, что поторопился с решением сбежать на фронт, надо было по-честному сказать мне. Конечно, я бы отправил его домой набираться ума-разума. Всё-таки ещё совсем молодой, почти ребёнок. Слава Богу пока нет необходимости ставить в бой детей с винтовками. Я собственно и хотел дать ему время подумать, обвыкнуться. Не нагружал ничем, кроме обязанностей дежурного по кухне и мелких поручений.

– Посмотрите, кого мы нашли на дороге, лейтенант Винтер. Плохо вы держите своих солдат, если допускаете подобные происшествия.

Зараза! Я придушу мелкого паршивца своими руками. Хотя в глубине души вздохнул с облегчением, убедившись, что Карл не успел угодить ни в какую беду, но это не значит, что я на него не злюсь. Злюсь ещё как. Из-за какого-то мальчишки меня отчитывал перед солдатами гауптман. Да ещё и навязывал мне обязанности няньки. Ночная вылазка Карла в лес почему-то не разозлила его, напротив, Файглю понравилось горячее рвение мальчишки выследить партизан, и он запретил отсылать его домой. Как по мне, так Карл бы уже сидел в эшелоне, следующем на Варшаву. Значит наказать на моё усмотрение и лично заняться военной подготовкой? Отлично, больше никакого снисхождения. Прослежу, чтобы его гоняли по полной. Работать есть над чем. Физической выносливости у него кот наплакал – значит будет тренироваться пока держат ноги. Армейскую дисциплину тоже пусть осваивает. Ну и конечно стрельба. Мне не нужен штурмовик, не умеющий держать в руках автомат. А что касаемо наказания, придётся подумать. Нужно загрузить мальчишку так, чтобы ни сил, ни времени на самодеятельность у него не оставалось.

* * *

– В шести километрах от города в бывшем здании фабрики очаг сопротивления. Возьмите лучших бойцов и выкурите их оттуда, – гауптаман Файль предельно чётко обозначил нашу задачу.

– Есть, герр лейтенант, зададим жару этим иванам.

Я не сомневался, что мои бойцы встретят этот приказ должным образом. Лишь Фридхельм отвернулся, не проявляя ни малейшего рвения. Но мне сейчас не до его воспитания, пусть отсиживается, если хочет. Надо грамотно продумать бой, чтобы с наименьшими потерями взять цель.

Полуразрушенное здание выглядело заброшенным. Хлипкие деревянные ворота с лёгкостью распахнулись, пропуская нас. Во дворе сплошные лужи, наполненные жидкой грязью, кучами насыпан щебень и обломки досок и кирпичей из пробитых стен. Я предупредил ребят:

– Наверху четверо или пятеро русских. И у них пулемёт.

Мы осторожно продвигались вдоль стены, я прикидывал расстояние до цели. Вроде бы, дверь в здание не так уж далеко, но едва я на пробу высунулся из-за стены, как сверху тут же донеслись выстрелы, с глухим стуком врезаясь в кирпичную кладку. Пришлось отбежать обратно и на ходу менять тактику.

– Наступаем двумя группами, мне нужны три человека.

Вызвались почти все. Я наугад выбрал Бартеля и Шмидта, оставив Каспера прикрывать нас из автомата. Фрейтер, Кох и Вербински были отправлены второй группой. Передвигаясь небольшими перебежками, мы использовали как прикрытие всё подряд – огромные кучи строительного мусора, брошенные грузовики. Русские отстреливались, пользуясь преимуществом надёжного укрытия. Если получится снять удачным выстрелом хотя бы одного, у нас будет время продвинуться к этим чёртовым дверям. Пережидая огонь за очередной полуразрушенной стеной, я прислушался – как-то подозрительно всё стихло. Вряд ли мы уложили весь отряд. Возможно, хитрые русские притихли, надеясь выманить нас из укрытия.

– Что, неужто мы их всех перестреляли? – недоверчиво спросил Бартель.

– Они, наверное, звонят в истерике Сталину, – пошутил Шмидт и вдруг коротко вскрикнул, издавая какое-то бульканье.

Я обернулся и увидел, как тяжело он осел на руки Бартелю, прижимая ладонь к окровавленному горлу. Метнулся к нему, прижал рукой рану, попутно соображая, что без толковой перевязки парень долго не протянет. Санитаров естественно поблизости не было, и я чувствовал, как кровь горячими толчками текла сквозь пальцы мои и Бартеля. А русские без дела не сидели – принялись вновь обстреливать нас. Я перехватил автомат и вернулся к месту, откуда хоть как-то можно было взять прицел, успев крикнуть:

– В укрытие!

Краем уха слышал, как Бартель попытался тянуть раненого, приговаривая:

– Держись…

Русские палили в нас без малейшей передышки, я стрелял в ответ, не глядя. С моего места довольно тяжело удачно целиться в нужное окно. Пока не проберемся в здание, взять этих чёртовых большевиков невозможно. Быстро обернувшись, я увидел застывшее лицо Шмидта и растерянное Бартеля. У второй группы дела тоже были не лучше. Фрейтер упал, зажимая рану в животе. Ну всё, пора положить этому конец, я так лишусь всех солдат. Выдав автоматную очередь в оконный проём, где притаились русские сволочи, я выиграл время для Бартеля.

– Бартель, вперёд! Давай, давай, шевелись, я прикрою!

Он быстро пробежал к заветным дверям. Дождавшись удобного момента, пока русский перезаряжал автомат, я бросился за ним, не обращая внимания на то, что по мне тут же открыли огонь. Некоторые пули взметали фонтанчики жидкой грязи прямо под сапогами, но я, петляя зигзагом, всё-таки смог добраться до проёма.

Бартель, молодец, застрелил поджидавшего нас с автоматом русского, и мы рванулись наверх, минуя бесконечные проёмы лестниц. В маленькой комнатушке трое русских явно не ожидали нашего появления. Солдаты, увидев наведенные на них автоматы, не успели ни развернуть пулемет, ни схватить другое оружие. Им пришлось сдаться. Я прикинул, что их трое, ещё одного мы застрелили, но, возможно, где-то прятался пятый. Благодаря тому, что я помнил о упущенном солдате, меня не подвела реакция. Едва успел пригнуться, уходя от выстрела в затылок, и тут же оказался отброшенным к стене мощным ударом. Русский дрался отчаянно, пытался перехватить мой автомат, придушить, разорвать голыми руками. Бартель перепугано замер, держа остальных на прицеле и повторял:

– Что мне делать? Скажи, чёрт побери, что?

Да ничего, идиот, этих не упусти. Уж с одним-то русским я справлюсь. А он хорош – до последнего не сдавался. Хотя должен понимать, что им уже не уйти отсюда. Перехватив мой автомат, он пытался пережать мое горло. Ну нет, я не дам победить себя так просто. Силы словно удвоились от сознания близкой смерти, я отбросил его к стене. Первый раз сталкиваюсь с врагом врукопашную. Рывок, удар, и я вылетел на лестничную площадку, а русский снова попытался задушить меня моим же автоматом. Терять этому ивану уже нечего, и он ожесточённо пытался убить хотя бы ещё одного врага. Ему удалось повалить меня на ступеньки. Одной рукой я пытался вырвать свой автомат, который он тянул на себя, другой умудрился нащупать какую-то железную хреновину и с силой ударил противника в бок. Он охнул от резкой боли, и я изо всех сил рванулся, отталкивая его. Перехватив власть, навалился, вжимая его в ступеньки, и чуть ли не в лоб вдавил дуло автомата. Если не сдастся, пристрелю упрямую сволочь. Понемногу начинало трясти от ярости, когда я осознал, насколько близок к смерти был последние минуты. Ну сдавайся же, проклятый русский! Парень нехотя сдвинул руки в знакомом жесте. Так-то лучше. На нём были отличия командира, а это значило, что его нужно доставить живым и допросить.