Текст книги "Моя чужая новая жизнь (СИ)"

Автор книги: Anestezya

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 90 страниц)

Глава 26 И если я всё ещё там, на тёмной стороне, То пусть секьюрити в белом выведут меня на свет.

– Полагаю, герр лейтенант будет счастлив узнать, что вы живы и здоровы, – продолжал издеваться Херман. – Уже сутки ваши рыцари места себе не находят, прочёсывают окрестности, гадая, куда же вы подевались.

Я наполовину пропускала этот стёб мимо ушей, отчаянно думая, что же мне делать. Самым удачным вариантом было, конечно, застрелиться самой, но проклятая трусость и желание жить естественно перевесили. Теперь уже и поздно. Херман забрал мой парабеллум.

– Вы же не против, если это пока побудет у меня? – он снова одарил меня издевательской усмешкой. – До выяснения обстоятельств, почему вы сбежали вместе с русской девкой. И, кстати, куда вы всё же направлялись?

Так и хотелось ляпнуть: «Я ничего не буду говорить без моего адвоката». Хотя зря я надеюсь, что Вильгельм поможет мне оправдаться. У меня не хватит ни времени, ни фантазии придумать сейчас железобетонное алиби. Максимум на что я смогу рассчитывать, что он не станет меня изощрённо пытать. Но опять же, есть такая хрень как Штейнбреннер, а я уже знала, что Вилли не будет пререкаться с ним.

– Я не обязана отчитываться перед вами за свои действия, – как можно спокойнее ответила, стараясь не показывать свой страх. – Разумеется, у меня были веские причины оказаться здесь с этой девушкой.

Может сказать, что я попёрлась на встречу с двойным агентом, а Нина – посредница? Эта идея самая удачная, которую смог родить мой мозг в приступе паники. В принципе до возвращения в Ершово у меня есть немного времени мысленно обыграть парочку внятных версий. Вот что эти упыри забыли именно здесь? Мы же ушли довольно далеко.

– Прошу вас, фройляйн.

Эта снисходительная вежливость била по нервам куда больше, чем если бы меня погнали как Нину пинками. Все всё понимали. Я в полной заднице, и предвкушение отсроченной, но неминуемой расправы надо мной видно доставляло ему особое садистское удовольствие.

– Шевелись, тупая корова, – блондинчик в очередной раз подтолкнул девушку прикладом. – Мы и так из-за вас болтаемся уже вторые сутки на морозе.

Молодец, Винтер, сам облаву устроил ещё и этих гадов подключил.

– Штурмбаннфюрер крайне обеспокоен вашим исчезновением, фройляйн, и охотно предоставил лейтенанту людей в помощь, – пояснил Херман, словно читая мои мысли. – У вас должна быть действительно веская причина, чтобы объяснить побег.

– И она есть, не сомневайтесь, – процедила я.

Нина видно была в такой же панике, как и я. Девушка не смогла удержаться от сдавленных рыданий.

– А ну заткнись, дрянь, – солдат снова пнул её в спину. – Надо было думать дважды прежде, чем бежать.

– Не трогайте её, – вряд ли у меня ещё есть право голоса, учитывая, что скоро я вполне вероятно окажусь на её месте, но молчать я тоже не могу.

– Тише, Мориц, успеешь ещё, – усмехнулся Херман.

– Почему мы вообще возимся с этой русской? – спросил второй солдат, равнодушно поглядывая на Нину. – Раз она нарушила приказ, пристрелим её прямо здесь.

– Она пока нужна нам живой, – ответил Херман, смотря при этом на меня. – Мы её тоже допросим. Безусловно, штурмбаннфюреру будет интересно услышать обе версии.

Я почувствовала, как сердце камнем ухнуло куда-то вниз. Уговорить Нину подыграть я уже при всём желании не смогу. В том, что она расколется, я не сомневалась. Вспомнив вчерашнюю расправу, я сама отбросила всякую надежду выстоять на допросе. Да ебись оно всё провались! Не буду я больше трусливо увиливать. Раз уж помирать, так с музыкой. Так что «порадую» их для разнообразия правдой. Всё выложу! И что я попала из будущего, и что их ждёт полный разгром, и что их ненаглядный фюрер под конец будет трусливо отсиживаться как крыса в бункере и застрелится. Ничего не забуду: Нюрнберг, бомбёжки городов, контрибуцию, советские танки у стен Рейхстага.

Ясное дело после такого признания мне точно не жить. Никогда в жизни я ещё не испытывала настолько сильного страха. Конечно, я рискую буйной головушкой вот уже почти полгода, но оказывается, это были цветочки. Слишком уж я расслабилась с Вилли, считая, что в случае провала мне светит максимум расстрел, что иголки под ногти и ломать кости мне никто не будет. Я почувствовала ком в горле, попытавшись представить, как я сегодня умру. Неужели Вильгельм позволит этим отморозкам оторваться на мне по полной? А как тогда? Расстреляет лично? Или отдаст кому-то приказ? Я неделями жила бок о бок с этими парнями, и теперь кто-то из них станет моим палачом? Нужно поручить это дело Шнайдеру, вот уж кто с удовольствием пустит пулю мне в затылок. А Фридхельм? Скорее всего, он будет пытаться меня спасти. Естественно безрезультатно. Но возможен и другой вариант. Узнав всю правду, он может и не простить мне обман. Есть предел всему, и очередная ложь может стать той самой последней каплей. Оба варианта скажем так хреновые. Я почувствовала, как в уголках глаз замерзают слёзы. Неужели ничего нельзя сделать? Если я сейчас резко побегу, куда глаза глядят, они же должны стрелять, так? По крайней мере, это будет быстрее и безболезненнее, чем допрос. Херман, словно учуяв мой настрой, резко притянул меня за локоть и с той же спокойной ласковой интонацией сказал:

– Не стоит ещё больше всё усложнять, фройляйн. Есть приказ доставить вас живой, но ничего не говорилось о том, чтобы невредимой. Попробуете бежать или сопротивляться, и мне ничего не помешает прострелить вам ноги или сломать руку.

Сука, а ты только и ждёшь отмашки, чтоб поиздеваться над новой жертвой, да? Естественно переходить эту тонкую как паутина черту я не решилась. Даже если я через несколько часов умру, ни к чему давать повод калечить себя.

Я не сразу поняла что происходит. Услышала крик Нины, отборную ругань и сухие щелчки выстрелов. Херман резко толкнул меня в ближайший сугроб и, перекатившись за поваленное дерево, начал стрелять в ответ. Мелькнула слабая надежда, что мы попали в засаду русских. Мне, конечно, предстоят неприятные разборки, но по крайней мере жить буду.

Как только стрельба прекратилась, я осторожно высунулась из сугроба. Блондинчик и Херман вроде живы, Нина тоже, а вот их товарищу не повезло. Херман поднялся, отряхивая снег, подбежал к неподвижно лежащему телу, склонился, проверяя пульс:

– Он мёртв, – затем прислушался. – Если бы это были партизаны, в нас бы продолжали стрелять.

– Возможно стрелок один, – недобро усмехнулся Мориц. – Или у русских мало патронов. Мы сейчас его быстро выловим. Он ответит за смерть Отто.

– Я пойду один, – Херман кивнул на меня. – Доставишь их в штаб и быстро. – Блондинчик явно предпочёл бы остаться и отомстить за смерть товарища, но Херман жёстко повторил: – Это приказ. В конце концов, обершарфюрер пока что я.

Похоже расстановка сил меняется. Мориц один, а нас двое. Я пока не понимала, как переиграть в свою пользу эту ситуацию. Охотнее всего я бы сбежала, попутно отбив ублюдку всё что можно, но, блин, его даже оглушить нечем. Даже если мы с Ниной разбежимся в разные стороны, ясен хрен, ловить он бросится меня. Тогда я точно имею все шансы не досчитаться пары пальцев или зубов. Завалить же мужика голыми руками… Ну, на такое я даже под адреналином пока не способна.

– Что ты делаешь? – нахмурился Херман, глядя, как Мориц копается в своем ранце.

– Я не доверяю этой сучке, – он достал верёвку и шагнул ко мне. – Если окажется, что мы ошибаемся, я обязательно извинюсь.

Вот же гад. И как интересно я должна идти со связанными за спиной руками?

– Будешь помогать ей, – он подтолкнул ко мне Нину. – Идти на пару шагов впереди и без фокусов, ясно?

Не обращая внимания на его «шнелле», я тащилась как можно медленнее, в надежде потянуть время. Что там творилось позади вообще непонятно. Выстрелы были скорее одиночными, непохоже, что на нас вышел целый отряд. Даже если неизвестный боец сейчас один на один с Херманом, есть шанс, что он завалит этого гада. Мне нужно как-то задержаться, тогда возможно он пристрелит и Морица. Знать бы ещё насколько мы далеко от дороги.

– Проклятая страна, – злобно бормотал блондин. – Проклятая нация. Эти деревенщины не понимают, что мы хотим их избавить от коммунистической чумы…

Я в очередной раз поразилась удобной политике двойных стандартов. Промыть воякам мозги, мол действуем ради правого дела и вперёд. А то, что по факту это геноцид и захват земель и ресурсов, оставим в скобках, да? И хотя прошло больше семидесяти лет, мир особо не меняется. В моём времени примерно тоже самое пытаются провернуть Штаты. Прикрываясь благими мотивами, лезут везде, где только можно, насильно несут в мир справедливость, мать её. Я никак не стала комментировать эту ересь. А смысл? Они сейчас всё равно ничего не поймут, да и подтверждать подозрения насчёт себя я тоже не хочу. Получив передышку, я заново пересмотрела свои шансы выкрутиться. Ехать в Ершово неблизко, может, успею по-тихому предупредить Нину, что нам говорить. Это может прокатить. Я пока что ни в чём не признавалась, и всё-таки надеюсь, что Вилли поверит в мои сказки. Самое сложное – это уговорить Нину. Девушку, которая воспитана в пионерско-комсомольском духе из серии умри, но не солги. С другой стороны что ей терять? Одно дело если бы она знала какие-то планы партизан, но ей не придётся никого предавать. Всего-то покривить душой и подтвердить, что она вела меня на встречу с перебежчиком-красноармейцем. Хотя и тут херова туча нестыковок. Во-первых, Нина автоматически подписывает себе приговор за связи с партизанами. Во-вторых, я тоже получается вытворяю херь несусветную – прусь незнамо куда вместо того, что бы передать инфу своему командиру. Нет, выход для меня только один – любой ценой не попадать в штаб. Я прислушалась. Стрельба прекратилась, снова стояла мёртвая тишина. Мориц тоже, видимо, заподозрил неладное, настороженно оглянулся и пробормотал:

– Херман наверняка пристрелил этого ублюдка…

А вот и не факт. Иначе бы давно уже к нам присоединился.

– Ну что ты еле плетёшься?

Он несильно подтолкнул меня в спину, и я, не удержавшись, полетела в который уже раз фейсом в снег. Нина бросилась мне помогать, однако вставать я не спешила. Шестое чувство посещает меня довольно редко, но сейчас интуиция активно подсказывала тянуть время любыми путями.

– Вставай давай, не придуряйся, – раздраженно прошипел блондинистый гад.

– Я никуда не пойду пока не развяжешь руки.

Терять мне уже нечего, а постоянно барахтаться в сугробах беспомощным колобком – то ещё удовольствие. Мориц отпихнул Нину и присел рядом.

– Не пойдёшь?

Ох, не нравится мне его улыбка. Вылитый маньяк из низкосортного ужастика. Ещё и глазки загорелись, словно сорвал джек-пот.

– Уверена?

Блядь, да когда он нож-то успел достать? Я испуганно дёрнулась в строну, почувствовав у своей щеки обжигающее холодом прикосновение металла.

– Продолжай в том же духе, и я с удовольствием подправлю твою мордашку, – мне стало дурно от этой радостной улыбки, ведь точно так же он веселился вчера, когда ебашил из огнемёта в живого человека.

– Не посмеешь, – уверенно глядя в глаза, ответила я. – По крайней мере пока не доказано, что я в чём-то виновна.

Мориц гаденько захихикал:

– С удовольствием послушаю, как ты будешь выкручиваться, – он едва заметно провёл по моей щеке пока что тупой стороной ножа. – Особенно после того, как этот иван вчера сказал нам, что ты слишком хорошо знаешь русский.

– Штурмбаннфюреру отлично известно откуда я «хорошо знаю русский», – интересно, что за тварь перемывает мне кости с немцами?

– Пусть ты прожила какое-то время в Союзе, но невозможно за такой срок избавиться от акцента, – ухмыльнулся Мориц. – Я второй год учу русский и знаю, о чём говорю. Этот варварский язык очень сложный.

– Значит, плохо учишь.

Почему я раньше не подумала, что меня может вот так слить кто-то из своих же, из русских? Помнится, я больше переживала, как бы не спалиться с моим уровнем немецкого, но слава богу обошлось.

– Ну-ну, веселись пока мо… – он с глухим хрипом замер и медленно стал заваливаться на меня, окончательно впечатывая в сугроб.

Не веря своей удаче, я попыталась вылезти из-под придавившего тела. Нина там что от радости превратилась в соляной столб?

– Пётр Васильевич, родненький… – ну слава Богу, значит, неизвестный снайпер наш, русский. Крепкий мужичок наконец-то отпихнул Морица и цепко скользнул по мне взглядом:

– А это кто такая?

– Пётр Васильевич, она наша, русская, – зачастила Нина, помогая мне подняться. – Мы с ней сбежали. В Москву вот хотим добраться, а тут эти гады выловили.

Я перехватила недоверчивый взгляд – какая мол ты русская в одежке немецкого дизайна?

– Это же ихняя переводчица, – я только сейчас заметила, что рядом крутится ещё один мужик. – Давайте я потом всё объясню.

Я мысленно приготовилась к очередной тягомотной и тяжелой беседе, но главное сейчас – свалить отсюда. А то досидимся, что встретим ещё один поисковый отряд.

– Развяжите руки.

Нина попыталась распутать затянутые на совесть узлы:

– Пётр Васильевич, помогите мне.

Он неохотно достал нож и резанул по верёвке, зацепив при этом и рукав шинели. Я не стала огрызаться, понимая, что все трудности ещё впереди. Они мне не доверяют, и что бы я ни сказала в своё оправдание, это будет встречено в штыки. А вообще почему они не воюют сейчас на фронте? Ладно второй мужик явно пенсионер, но этот Пётр Васильевич вполне себе призывного возраста и ружьём вон пользоваться умеет.

– Значит, в Москву уходить будете? – переспросил он.

– Да, – Нина умоляюще вцепилась в его рукав. – Пётр Васильевич, миленький, помогите. Проводите немного, вдруг здесь ещё кто-то из немцев бродит.

– Пойдём, – коротко кивнул он.

Я подхватила её под руку, пропуская мужиков чуть вперёд, и прошептала:

– Кто это такие?

– Из нашей деревни, – простодушно ответила девушка.

– Почему они не на фронте?

Я пыталась собрать всё в единую логическую цепочку, но получалось не очень. Конечно хорошо, что они вовремя перестреляли немецких супостатов, но почему они отсиживаются в тылу, раз такие смелые?

– Пётр Васильевич у нас учитель, – торопливо зашептала Нина. – Он вроде не прошёл комиссию по здоровью. Дядька Михей уже пожилой, а в добровольцы не пошёл.

Так, вот не помню, да собственно и не знаю, в каком порядке и до какого возраста призывают на фронт, но по-моему, когда такая масштабная война в окопы идут все, кто способен держать винтовку в руках.

– Твой отец значит пошёл, а эти нет?

Нина покосилась на идущих впереди мужиков и неодобрительно поджала губы:

– Говорят, Пётр Васильевич из семьи раскулаченного помещика, вот и недолюбливает Советскую власть. А Михей… Тот своего не упустит. Как немцы пришли, так и начал чуть ли не в ногах у них стелиться. Это в его хате гуляют эти сволочи.

Интересно получается. Если эти двое столько времени отсиживались, с чего сейчас такое геройство? Хотя тут не мне судить. Сама недалеко ушла.

– Пётр Васильевич, по-моему мы идём слишком близко к дороге, – встревоженно осмотрелась Нина.

– Нормально, – обернулся он. – Сейчас безопаснее идти тут. В лесу могут быть немцы.

– Нинок, ну с тобой-то понятно чего сбежала, – Михей чуть задержался и пошёл с нами. – А этой чего с немчурой не жилось?

И тут меня перемкнуло. С хера ли я должна перед каждым встречным оправдываться?

– Значит не жилось, – огрызнулась я.

Какое-то время мы шли молча, и я даже начала прикидывать свою новую историю на случай, если мы благополучно доберёмся. Нину как-нибудь уговорю, чтоб не болтала. Раз она всё-таки помогает, скорее всего не станет публично разоблачать меня.

Так, а чего это наши мужички расселись на брёвнышке? Я конечно тоже устала, но прекрасно понимаю, что не время устраивать привалы.

– Обождите немного, девчата, – суетливо подскочил Михей. – Посидим трошки и дальше пойдём.

Что-то не нравится мне, как у него глазки бегают. Вот же хрень, я уже не знаю кому верить. Они тоже можно сказать отступники, вряд ли сдадут меня с рук на руки особистам, так ведь?

– Нельзя нам задерживаться, – вздохнула Нина, но всё же присела рядом с ним. Пётр достал из мешка топор и невозмутимо начал кромсать здоровенное бревно.

– Вы что ещё и костёр распалить решили?

Ну да, давайте устроим дружеские посиделки, может, ещё зайца какого подстрелим на шашлык. Действительно куда торопиться?

– Не волнуйся, мы тебя проводим, – игнорируя мой вопрос, он продолжал махать топором.

Я только сейчас заметила, что уже наступил рассвет, и пожалела, что не избавилась по-тихому от военника. Почему-то не хотелось, чтобы эти товарищи видели, куда я его зашвырну. Ну ничего, ещё успею, главное не попадаться с этой книжицей красноармейцам, иначе точно линчуют. Я перехватила взгляды которыми обменялись Пётр и Михей и почувствовала, как сердце нервно заколотилось в груди. Неспроста они тут торчат, а Михей так вообще по-моему нам заговаривает зубы своими байками. На одних инстинктах я подскочила, рванувшись в сторону. Михей налетел на меня, сбивая с ног, и крикнул:

– Тащи верёвку, я её долго не удержу.

В шоке от такой рокировки я орала дурниной, не задумываясь, что вопли могут привлечь немцев. Нина слаженно голосила со мной в унисон:

– Что вы делаете?

– Не лезь, – оттолкнул её Пётр.

– Да пусти меня, псих!

От мысли, что моё чудесное спасение накрывается медным тазом, я озверела. Пиналась, кусалась и царапалась, в отчаянии понимая, что как ни изворачивайся, смерть настойчиво бродит постоянно где-то рядом. Я не для того сдохла и всё потеряла, чтобы сгинуть здесь. Раз уж кто-то подарил мне вторую жизнь, так просто я с ней не расстанусь!

– Что я вам сделала?

Мне почти удалось вырваться. Михей похоже испугался такого отпора, но с двумя мужиками мне не справиться. Пётр тяжело навалился, скрутив мне руки.

– Вяжи, – выдохнул он, продолжая меня удерживать.

Я по-прежнему брыкалась что есть силы. Сомнений в том, что меня сейчас убьют больше не было. Если бы хотели сдать особистам, могли бы подыграть и спокойненько довести до Москвы. У Михея дрожали руки, но это не помешало ему накрепко затянуть узлы.

– Ты донесла на мою жену! – Пётр грубо дёрнул меня за плечо, поднимая из сугроба. – Из-за тебя её жгли из огнемётов и пытали эти мрази! Я их всех выловлю и уничтожу. И ты тоже ответишь за смерть Любы.

– Я не выдавала её.

Он протащил меня к бревну и грубо толкнул в снег. Блядь, что они задумали? Накинув на толстый сук верёвку, Пётр затягивал на втором конце петлю. Михей подтащил несколько толстых наскоро порубанных деревяшек. Они что собираются повесить меня?

– Ты крутилась вместе с тем немцем и каким-то образом пронюхала про раненого, – в светлых глазах не было даже ненависти – лишь холодная пустота.

Такой взгляд бывает у тех, кому нечего терять, кто до конца идёт к своей цели. Ни переубедить, ни разжалобить его не получится. Ещё неизвестно кто хуже – ярый патриот или вот такой волк-одиночка, которого ведёт месть за любимую женщину.

– Я пыталась предупредить её, чтобы получше его спрятала, – попробую хоть немного достучаться. – Если бы я хотела её выдать, я бы сразу сказала солдатам, чтобы проверили сарай.

Логично же? Я вспомнила, как Конрад говорил, что её выдал кто-то из местных.

– Её могли выдать соседи, – продолжала я свою оправдательную речёвку.

– Пётр Васильевич, она говорит правду, – отважно заявила Нина. – Не может она быть настолько подлой, ведь мне и Наде она помогла и не раз.

– Она вместе с этими тварями стояла и смотрела, как издевались над Любой, – жёстко отрезал Пётр. – Значит, умрёт так же, как и эти псины.

– Их ты застрелил, а мне что пули жалко? – не выдержала я.

Помирать конечно страшно в любом случае, но почему-то мне кажется, что от пули было бы быстрее. Не внушает мне доверия эта хлипкая самодельная конструкция. Да и вряд ли у деревенских мужиков рука набита правильно вешать людей. С моей-то везучестью чувствую, быстро я не отмучаюсь. Буду хрипеть и болтаться, растягивая агонию.

– Предатели не заслуживают пули, – он грубо сдёрнул с меня шарф и рванул пуговицы шинели, распахивая ворот. – Твои друзья так любят вешать наших парней и девчат, вот пусть теперь и на тебя любуются.

– Пётр Васильевич, ну так же нельзя, – Нина бросилась ко мне, нашаривая пальцами узлы верёвки, пытаясь развязать её. – Даже если она и виновна в пособничестве фашистам, пусть её судят как полагается. А это самое настоящее убийство. И чем мы тогда лучше немцев?

– Отойди, дура, – он грубо отодвинул девушку. – Толку мне с того что её отправят в Сибирь шпалы таскать?

Ну всё. На этот раз точно можно прощаться с жизнью. Убежать или отбиться я не смогу. Звать на помощь бесполезно, да и некого. После моего побега немцы разве что прикопать мой хладный труп помогут. Просить же этого поехавшего кукухой от горя мужика не убивать меня тоже бесполезно. Я старалась думать, что может быть моя смерть в этом мире вернёт всё как-то обратно. Ну, а вдруг я очнусь в больнице, и окажется, что это была кома? Помнится, ещё фильм такой замороченный был. Люди проживали неотличимые от реальности жизни, пока валялись на койках, опутанные трубочками и проводочками. Сердце царапнула тоской. Только сейчас я осознала, что больше никогда не увижу Фридхельма.

– Можно я заберу это? – я заметила, как Михей примеривается к моему ранцу.

– Совсем совести нет? – не выдержала Нина. – Как так можно? Устроили самосуд, так ещё и вещами её разжиться хочешь.

– Хочешь, бери, но если немцы найдут у тебя её пожитки, не поздоровится, – равнодушно предупредил Пётр.

Михей закивал:

– Да я только самое нужное возьму, её шмотки мне без надобности.

Пётр подтолкнул меня к шаткой конструкции из пары пеньков и накинул петлю на шею, туго затягивая. Мне уже даже не было страшно. В такие мгновения приходит осознание, что все мы смертны и что этот рубеж просто нужно перейти. Куда больше я боялась пыток и допросов Штейнбреннера, а сейчас всё закончится намного быстрее. Пётр подхватил меня под мышки и поставил на импровизированный помост.

– Арина… – голос Нины предательски дрожал. – Мне жаль… Я могу… могу написать твоей семье…

Что ж благородный порыв, ведь будь у меня родные было бы жестоко заставлять их годами надеяться, что их дочь жива.

– Некому писать.

Я скользнула взглядом по Михею, который уже вовсю копался в моём ранце. Сто пудово на Любу настучал этот крысёныш. Знаю я такой типаж. И для немцев хочет выслужиться, и —мало ли как всё пойдёт – своим хорошим быть. Почти как я.

– Ты держись подальше от Михея. Любу сдал скорее всего он и тебе ещё после войны припомнит эти вечеринки в его хате.

– Всё сказала? – как я и ожидала, для Пётра мои слова не имели никакого значения.

Несмотря на всю браваду сохранять спокойствие, когда верёвка туго затягивается на твоём горле, было трудновато. Я закрыла глаза. Во-первых, нет большого желания смотреть, как они на меня пялятся, а во-вторых, скорее всего от удушья глаза у меня в прямом смысле на лоб полезут. Неохота мне совсем уж пугалом висеть незнамо сколько. Помнится, когда-то я слышала, что в минуту твоей смерти всё вокруг затихает. Это уже оно, да?

Тишину разорвал звук выстрела. И ещё. И ещё. Пётр ничком упал на снег, потянулся за ружьём. Михей, быстро смекнув, с какой стороны стреляют, схватил Нину и, прикрываясь ей, бросился за дерево. Далеко впрочем не убежал. Я увидела, как они оба тяжело рухнули на снег. Я всмотрелась вперёд, увидев уже знакомую немецкую форму. Чёрт, солнце светит прямо в глаза, ни хрена не видно кто это. Винтер или Штейнбреннер? У меня сейчас была другая задача – удержаться на шаткой конструкции из пеньков.

– Эрин! – кажись всё-таки Вилли. – Не делай резких движений, стой спокойно! Слышишь меня, главное не дёргайся!

Ну да, это как сказать кому-то «не думай о белой обезьяне». Мне тут же стало мерещиться, что брёвнышки медленно уходят из-под ног. Подавив порыв стать поудобнее, я медленно вздохнула. Спокойно, сейчас меня вытащат, нужно продержаться буквально несколько минут. Твою ж мать! Пётр оказывается ещё жив. Оставив попытки дотянуться до ружья, он с хрипом втягивал воздух, двигаясь рывками в мою сторону. Тут даже гадать не надо для чего. Выбить пеньки у него явно сил хватит, а Винтер ещё довольно далеко.

Время словно остановилось. Я как в замедленной съёмке смотрела на приближавшиеся фигуры немцев и Пётра, который упорно полз ко мне. Нет, не успеют, он сейчас довершит начатое. Стиснув зубы, он сделал последний рывок и толкнул деревяшки. Чей-то выстрел на этот раз более точно попал в цель – он наконец-то застыл, но мне это уже не поможет. Почувствовав, как опора уходит из-под ног, а верёвка ещё туже впивается в горло, я захлебнулась криком, который скорее походил на предсмертный хрип. И почувствовала, как чьи-то руки подхватывают меня, не давая повиснуть:

– Рени, всё хорошо, мы успели.

– Потерпи, я сейчас, – Кох осторожно пытался разрезать затянутую петлю.

Я судорожно закашлялась – они ведь успели в последний момент. Фридхельм подхватил меня, повозился, распутывая остальные верёвки, сжал меня в осторожном объятии:

– Всё кончено, ты в безопасности…

Не знаю, что там испытывают люди, которые в последний момент избежали смерти, а я была в полной прострации. Словно со стороны наблюдала, как парни суетятся вокруг меня.

– Ты не ранена? – Фридхельм настороженно пробежался взглядом, и я лишь помотала головой.

– Давай, малышка, сделай хотя бы пару глотков, – Каспер как всегда подсунул мне фляжку с какой-то крепкой дрянью.

А, ладно хуже уже не будет. Я отхлебнула, не поморщившись, похоже, самогона. Кох распричитался, увидев мои посиневшие руки. Рукавицы я давно где-то благополучно посеяла.

– Так и обморожение получить можно, – он протянул мне свои перчатки.

Мои мальчики как всегда заботятся о непутёвой подруге, а вот господа офицеры явно всю душу вытрясут. Хотелось, что бы или уже добили совсем, или оставили в покое. Винтер подбежал, быстро окинул взглядом место несостоявшейся казни и резко прикрикнул:

– Сколько их ещё здесь?

– Больше никого нет, – хрипло ответила я.

– Там на дороге брошенная машина, – смотрю, наша рота в полном составе и эсэсовские гады тоже.

– Херман и остальные мертвы, – честно ответила я.

– Проклятые ублюдки! – эсэсовец в сердцах пнул тело Петра, ещё двое перетащили тела Михея и Нины и небрежно бросили рядом. – Надо было кого-то оставить в живых, чтобы допросить.

Ну, класс. Я единственный свидетель и допрашивать, судя по всему, меня будут основательно, но поскольку мои слова опровергнуть уже некому, я могу плести всё, что душеньке угодно.

– Идите в машину, – приказал Вильгельм.

В машине было чуть теплее, но меня до сих пор трясло и от холода, и от нервов. Фридхельм успокаивающе притиснул меня к себе:

– Прости, что не могу оградить тебя от всего… Я так боялся, что ты погибла…

– А ты не думал, что я сама сбежала? – всё-таки самогон в сочетании со стрессом убойная штука, ну чего вот мне молча не сидится?

– Конечно нет, – в ясных как у ребёнка глазищах были лишь тревога и бесконечное доверие. Которое подкосило моё и без того шаткое самообладание. – Ты бы не бросила меня вот так, не оставив записки, не поговорив. Да и куда тебе бежать?

Это какой-то нереальный сюр. Немец, который убивает моих предков, стал для меня ближе своих же русских. Свои уже дважды пытались меня казнить без суда и следствия, а враги постоянно спасают мою задницу. Фридхельм прав. Наверное мне уже закрыты все дороги назад в СССР. Не в силах остановить истерику, я разрыдалась. Благо хоть без бабских подвываний. Я чувствовала себя полной гадиной, причём со всех сторон. Нашим особо не помогаю, немцы мне верят как своей и не подозревают, что в глубине души я о них думаю. Вчера я без колебаний сбежала именно так, как и сказал Фридхельм – без прощаний, а он верит, что у нас всё хорошо. Вот и сейчас он не стал допытываться, как я оказалась посреди леса вместе с русскими, а сгрёб в охапку, успокаивающе зашептав:

– Тш-ш, главное ты жива, всё остальное можно пережить…

Остаток пути я молчала, благо ко мне никто не приставал с расспросами. Бесконечно повторять откровенную дичь – то ещё удовольствие. В голове до сих пор какая-то каша из мыслей и эмоций, а мне бы нужно предусмотреть все детали и ответы на каверзные вопросы. Скорее всего Штейнбреннер присоединится к допросу. Хоть я вроде как пострадавшая от злодеев-партизан, не стоит строить иллюзий, что Вильгельм закроет глаза на моё исчезновение. По крайней мере спросить-то должен, каким хреном меня занесло в лес, да ещё так далеко от Ершово.

– Пойдём, тебе нужно выпить что-то горячее, – Фридхельм помог мне выбраться из машины, подхватив мой ранец.

– Быстро в штаб, – перехватил нас Вильгельм.

Первый раз я слышала в его голосе настолько жёсткие интонации, да и смотрел он на меня без особого сочувствия. Возможно, в этот раз мои сказки и не прокатят.

– Вильгельм, ей нужно немного прийти в себя, – синеглазка шагнул вперёд, загораживая, словно меня и вправду потащат сейчас в гестаповские застенки. – Потом поговорите.

– Вернитесь в казарму, рядовой, и ждите приказов фельдфебеля! – рявкнул Вильгельм.

Твою ж мутер, никогда не видела его таким злым. И вся эта роскошь сейчас судя по всему обрушится на мою многострадальную головушку.

– Ты что не видишь, в каком она состоянии? – не сдавался Фридхельм. – Твои вопросы могут подождать.

– Мне напомнить, чем грозит неподчинение прямым приказам командира? – чуть спокойнее спросил Вилли, продолжая продавливать младшего взглядом. – Или я должен отчитываться перед своими солдатами за каждое действие?

– Успокойся, – я влезла между ними, сжав руку Фридхельма. – Нам действительно нужно поговорить. Какая разница сейчас или потом.

Не дожидаясь, пока Вильгельм за шкирку потащит меня, сама потопала в штаб. Не раздеваясь, плюхнулась за свой стол, пытаясь настроиться на сложный разговор. Штейнбреннер обнаружился у телефона. Короткими рублеными фразами сообщал, что в Ершово творится полный беспредел, и русские наверняка затевают очередную пакость. Закончив разговор, медленно окинул меня взглядом и сдержанно сказал:

– Рад видеть вас в добром здравии, фройляйн Майер. Но, как и лейтенант Винтер, жду от вас подробных объяснений вашего исчезновения.

А вот и он, лёгок на помине. Всё ещё ощутимо злой, грозно протопал к моему столу.

– Рассказывай, – коротко бросил Вилли, усаживаясь напротив.

Ну, погнали. Тут и к бабке ходить не надо, всё предельно просто. Мужички, что хотели меня отправить на тот свет, – пособники партизан. Получили задание «раздобыть языка» и выбрали беззащитную жертву – меня, ведь остальные солдаты кучкуются в казарме. Ворвались среди ночи к Нине, вытащили меня из тёплой постельки и утащили, как упыри, в лес. Связной красноармеец ждал гоп-компанию в условленном месте. Меня долго и безуспешно допрашивали о секретных планах, но естественно я не раскололась. Ну, а раз взять с меня нечего, вот и решили повесить в назидание подлым вражинам.