Текст книги "Энтогенез 1. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Полина Волошина,Дмитрий Колодан,Игорь Алимов,Карина Шаинян,Алексей Лукьянов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 290 страниц)

3

Аббас лежал на крыше дома в тридцати шагах от валашского княжича и едва заметно усмехался.

Великий визирь предупреждал его, что неверный своенравен и склонен к безумствам. «Рано или поздно, – сказал Чандарлы Халиль Паша, – он может начать тяготиться опекой и попытается ускользнуть из-под твоего надзора. Тебе следует быть готовым к этому».

И Аббас постоянно был начеку. Но все произошло не так, как предполагал великий визирь. Княжич сам попросил своего телохранителя оставить его в одиночестве. Разумеется, Аббас согласился – было бы гораздо хуже, если бы кафир попробовал обхитрить его и сбежать. Этот юноша не слишком силен и ловок, но Аббас не мог отказать ему ни в уме, ни в хитрости.

И, разумеется, Аббас ни на секунду не выпускал княжича из виду.

Черная куфия делала его почти неразличимым на фоне темных крыш Эдирне. Хитрость была в том, чтобы не попасть в пятно лунного света – но этому искусству Аббаса обучали с детства. Он крался по крышам легкими, бесшумными шагами, перепархивая с одной на другую, подобно огромной летучей мыши.

Тот, кого он охранял, несколько раз обернулся, прислушиваясь. Но летними ночами в Эдирне шумно: на все лады орут лягушки в окружающих город неглубоких прудах. Ходили слухи, что из-за этих лягушек сам султан Мурад старался проводить лето вдали от столицы: заснуть под их разноголосое кваканье было непросто даже в роскошных дворцовых покоях. Поэтому княжич не услышал ничего, кроме любовных лягушачьих песен.

Путь его лежал на восток от главной площади Эдирне, туда, где между городской стеной и медресе Аль-Шафийя раскинулись старые, еще византийских времен, сады.

«Так даже лучше», – подумал Аббас. Среди деревьев гораздо легче незаметно следовать за человеком, не умеющим растворяться в тени и бесшумно ступать по опавшим листьям. Правда, и убийцы, если они все еще хотели лишить Влада жизни, должны были оценить все преимущества безлюдных ночных садов. Но ассасин сомневался в том, что за княжичем до сих пор ведется охота.

Прошло уже два месяца с тех пор, как кто-то проник в покои валашского заложника и зверски расправился с его слугой и горшечником Али, которого по ошибке принял за Влада. Аббас был невысокого мнения об этом человеке: он оставил слишком много следов, а самое главное – убил не того. Хотя силой обладал чудовищной: голову горшечнику он оторвал голыми руками. Но, кем бы ни был убийца, новых попыток расправиться с княжичем он больше не делал.

Аббас много думал об этом и пришел к выводу, что ответов может быть два. Либо убийца так и не узнал, что человек, одетый в платье княжича, не Влад, либо же счел, что такого предупреждения будет достаточно. Поскольку о том, что наследник валашского господаря жив и здоров, знали в Эдирне многие, ассасин склонялся ко второму варианту.

Великий визирь поделился с ним своими подозрениями на этот счет.

– Сопляки залезли в Башню Молчания, – сказал он, поджав тонкие губы. – Что еще хуже, они попались на глаза старому Синбэду.

– Значит, это не легенда, господин? – спросил Аббас, до ушей которого доходили кое-какие слухи об одинокой башне к северу от столицы.

Чандарлы Халиль Паша покачал головой.

– Увы, нет. Синбэд пообещал его величеству раскрыть секрет греческого огня[100]100
  Греческий огонь – оружие массового поражения, применявшееся византийцами. Что-то вроде современного напалма – смесь горючих веществ, которую невозможно было потушить водой. В основном использовался в морских сражениях, но есть сведения о применении греческого огня в битвах на суше. Секрет его так тщательно охранялся византийцами, что точный рецепт приготовления греческого огня неизвестен и по сей день.


[Закрыть] . А для султана – да продлит Аллах его дни – сейчас нет ничего важнее. Поэтому старый колдун может творить в своей башне все, что ему вздумается, – на этот счет есть специальный тайный указ его величества. Указ дает ему право поступать по своему усмотрению с каждым, кто попытается проникнуть в башню.

– Но неверный попал туда в компании с принцем, – заметил ассасин.

Великий визирь хмыкнул и погладил бороду.

– Синбэд вряд ли рискнет тронуть наследника престола, – сказал он после некоторого молчания. – Не такой уж он безумец. Тем не менее, я все же отошлю принца подальше от Эдирне. А ты проследи, чтобы ни один волос не упал с головы неверного.

Аббас кивнул. Он не сомневался, что сумеет оградить юного заложника от подосланных Синбэдом убийц.

Кем бы они ни были.

4

Перед тем как войти под темную сень деревьев, Влад помедлил, прислушиваясь к своему внутреннему голосу.

Голос шептал ему: брось, возвращайся во дворец, ты уже достаточно насладился одиночеством. Никто не следит за тобой, ты прошел по всему Эдирне и встретил лишь двух ночных стражников, обходящих кварталы с колотушками.

Возможно, Влад и внял бы этому совету, но ему показалось, что, повернув домой, он проявит трусость. Вряд ли в садах, прилегавших к медресе, таилась какая-то опасность, но древнее чувство угрозы, исходящее от окутанных ночным мраком зарослей, придавало обычной прогулке пряный оттенок риска. Княжич проверил, легко ли выходит из ножен висящий на поясе кинжал, и твердым шагом направился по дороге, ведущей в глубину сада.

Из глубокой тени, лежащей между двумя деревьями, вышла навстречу ему тонкая, облитая лунным серебром фигурка.

Влад остановился, словно ударившись о невидимую стену.

Перед ним стояла девушка. Девушка с открытым лицом!

За два года, проведенных в империи османов, Влад видел женщин без чадры или хиджаба всего несколько раз – юные озорницы из гарема любили пошалить, открывая лица случайным встречным мужчинам. Ну, и, конечно же, никакого хиджаба не было у спящей принцессы, которую он поцеловал в Башне Молчания.

Княжичу показалось, что он спит и видит волшебный сон. Перед ним, освещенная яркой луной, стояла красавица из Башни. Никаких сомнений – это она. Те же точеные черты, те же огромные глаза, опушенные длинными густыми ресницами. Те же похожие на спелые вишни сладкие губы, от которых так тяжело было оторваться…

Минуту они смотрели друг на друга, как два осторожных зверька, столкнувшихся на лесной тропинке, а потом одновременно шагнули – Влад к девушке, а она – от него.

– Кто ты? – успел спросить Влад, прежде чем девушка повернулась и, не разбирая дороги, бросилась в чащу.

Княжич, не раздумывая ни секунды, последовал за ней.

Он бежал, опустив голову, чтобы ветки не хлестали его по глазам. Колючие кусты цеплялись за одежду, но Влад не обращал внимания на треск рвущейся ткани. Девушка опережала его шагов на двадцать – не такая уж серьезная дистанция. Вот только темнота, повисшая между деревьями, скрывала ее лучше любого плаща-невидимки. Ориентироваться можно было только по звукам: шелесту раздвигаемых ветвей, хрусту сухих сучков, шороху ткани. И звуки эти говорили о том, что Влад нагоняет незнакомку. Может быть, крикнуть ей, чтобы она не боялась?

Он выскочил на небольшую полянку и в растерянности завертел головой. Девушка исчезла. Растворилась в ночи, подобно ассасину Аббасу.

– Где ты? – безнадежно спросил княжич у темноты. – Почему ты убегаешь? Я не сделаю тебе ничего плохого…

За спиной у него послышался шорох. Влад резко обернулся – девушка стояла в пяти шагах.

– Иди сюда, – прошептала она.

Влад осторожно двинулся к ней. Он был почти уверен, что девушка дразнит его и что, стоит ему приблизиться, она вновь скроется среди деревьев. Но он ошибся.

Ее ресницы вздрогнули и опустились. Манящие алые губы приоткрылись, блеснули белые жемчужины зубов.

Влад подошел совсем близко и, повинуясь древнему инстинкту, положил свои ладони на восхитительно крутые бедра девушки. «Теперь не убежишь», – подумал он торжествующе.

Она запрокинула лицо, безвольно подставляя губы для поцелуя. Влад наклонился, прильнул к ним, успел ощутить знакомый цветочный аромат…

В следующее мгновение девушка отпрянула, словно ужаленная пчелой. Владу казалось, что он держит ее крепко, но она оказалась очень сильной и легко разорвала его объятия.

– Я… я тебя знаю… – прошептала она изумленно. Глаза ее расширились, и в них явно мелькнул страх.

– Знаешь? – переспросил Влад. – Ты, значит, не спала тогда?

– Так это был ты?..

В одно короткое мгновение они сказали друг другу больше, чем иные говорят за долгие часы. Страх медленно таял в широко распахнутых глазах девушки, но она все еще держалась в отдалении. Влад никак не мог понять, что с ней происходит, но еще загадочнее то, что делалось с ним самим: кровь княжича бурлила в жилах, словно крутой кипяток, и единственным способом остудить ее было вновь обнять прекрасную незнакомку и все-таки сорвать с ее губ тот поцелуй, в котором Владу так внезапно отказали.

– Меня зовут Влад Дракул, – сказал он, медленно сокращая расстояние, отделявшее его от девушки. – Я сын валашского господаря.

– А я – Тангуль, – прошептала она. – Я… дочь Синбэда, хозяина Башни Молчания.

– Тангуль, – завороженно повторил Влад. – У тебя очень красивое имя…

– Оно означает «Роза Заката». Я… родилась на западе, далеко отсюда.

– И сама ты очень красивая. – Влад протянул к ней руки, но Тангуль снова отшатнулась. – Почему ты боишься?

По лицу девушки пробежала тень.

– Я… не за себя боюсь, Влад. Не нужно тебе меня целовать.

– Брось, – засмеялся княжич. Бурлящая кровь ударила ему в голову. – Твой отец мне ничего не сделает. Знаешь, у меня лучший в мире телохранитель.

Стоявший в десяти шагах позади него Аббас улыбнулся во тьме.

– Тот, что прячется под раздвоенным дубом? – спросила Тангуль.

Улыбка сползла с лица ассасина. Никто не мог увидеть его в темноте. Никто, кроме…

Влад, казалось, ничуть не удивился.

– Аббас, – сказал он, поворачиваясь, – я приказываю тебе удалиться. Мне ничего не угрожает.

– Он не послушался, – сказала Тангуль.

– Аббас! – Княжич повысил голос. – Немедленно отойди хотя бы на сто шагов. Это приказ.

Точеные ноздри Тангуль раздулись, будто она к чему-то принюхивалась.

– Он уходит, – прошептала она. – И мне тоже пора.

– Нет, – сказал Влад и взял ее за руку. – Я не хочу, чтобы ты уходила.

– Отпусти, – попросила Тангуль тихо. – Ты ничего не понимаешь.

– Я люблю тебя. – Влад сжал пальцы, но испугался, что делает ей больно, и тут же ослабил хватку. – Полюбил тебя еще тогда, в Башне. Я мечтал, что мы встретимся… И вот теперь…

Аббас, отошедший на сто шагов, бесшумно крался обратно к поляне. Слабый ветерок, шелестевший в кустах, дул ему в лицо, и это было очень кстати. Ассасин подозревал, что девушка, с которой любезничал его подопечный, не увидела его, а учуяла.

– Нам нельзя любить друг друга, – еле слышно проговорила Тангуль. – Беги, Влад, беги, пока не поздно…

Но пунцовый ротик ее сам раскрылся навстречу Владу.

И Влад Дракул, боясь, что она снова выскользнет у него из рук, впился в него глубоким и жадным поцелуем.

Перед глазами у него завертелись разноцветные пятна, в голове зашумело, как после бутылки крепкой бузы. Тонкий цветочный аромат, исходивший от Тангуль, усилился так, что у Влада сдавило горло. Он попытался вздохнуть – и не смог, потому что губы его были крепко прижаты к губам Тангуль.

А потом что-то горячее и острое, словно лезвие раскаленного на огне кинжала, вонзилось ему в горло, и наступила тьма.

Глава восьмая

Он пришел в себя, прикрученный кожаными ремнями к жесткой деревянной кушетке.

Шея болела так, будто ему только что отрубили голову тупым ржавым топором, а потом передумали и пришили ее обратно.

Из глубин памяти всплыла картинка: по залитому солнцем двору бегает безголовая курица, заполошно хлопая крыльями, а из горла у нее брызжет алый фонтанчик. Глупая птица может жить без головы несколько минут. Человек, кажется, на такое не способен. Видимо, на этот раз все-таки обошлось без топора.

– Очнулся? – спросил чей-то голос. По-турецки, но с каким-то трудно уловимым акцентом. Впрочем, Владу сейчас было не до тонкостей произношения.

– Развяжите, – прохрипел он и захлебнулся собственным стоном – боль пронзила горло огненной молнией.

– Непременно развяжу, – пообещал голос. – Но пока что тебе лучше пребывать в покое.

«Это ты называешь покоем?» – хотел спросить княжич, но, опасаясь нового удара молнии, не стал искушать судьбу. Вместо этого он осторожно, стараясь не напрягать мышцы шеи, скосил глаза, чтобы разглядеть того, кто с ним разговаривал.

Он увидел край парчового халата, далеко не первой свежести, заляпанного какими-то темными пятнами и прожженного огнем. Больше в поле его зрения ничего не попадало.

– Ты перенес приступ тяжелой болезни, – продолжал, между тем, его невидимый собеседник. – Эта болезнь схожа с бешенством и тоже вызывает сильнейшие судороги. Чтобы ты не поранился, я счел за лучшее привязать тебя к кушетке.

«Когда же я успел подхватить эту болезнь?» – спросил себя Влад. Он напряг память, пытаясь восстановить события последних дней. Игра в кости в кофейне, проигранные пять золотых, одинокая прогулка по ночному городу…

Темные сады у медресе Аль-Шафийя. Он зачем-то решил их посетить… Кто-то ждал его там, в глубине садов… вот только кто?

– Но я должен тебя ободрить, – говорил, меж тем, голос. – Ты не умрешь. В первую очередь, конечно, тебе следует благодарить за свое спасение Аллаха, но поскольку ты неверный, то можешь поблагодарить только меня, старого Синбэда.

Влад скрипнул зубами.

– Я знаю, тебе тяжело говорить. Не нужно, не напрягайся. Ты все равно ничем не сможешь меня удивить или развлечь. А я вот тебя, пожалуй, смогу. Я расскажу тебе историю болезни, от которой я тебя лечу, – а заодно историю своей жизни. Времени у нас много – так что история будет длинной. Тебе следует знать, юноша, что имя «Синбэд» в переводе с древнего языка персов означает «Повелитель Мудрецов». Я родом из города, о котором сложена короткая, но мудрая пословица: Исфахан – нефс-э-джехан. То есть, в переводе на варварский язык османов, «Исфахан – половина мира». О его чудесах и диковинах можно говорить бесконечно, но речь у нас пойдет не о достопримечательностях персидской столицы. А о том, чего до поры до времени не было даже в Исфахане, где, как говорят, есть все. О страшной болезни, называемой Красной жаждой.

Рассказ Синбэда о болезни, называемой Красной жаждой

Os hians, dentes candidi – такой диагноз ставили венецианские лекари солдатам, заразившимся Красной жаждой в горах Эпира. В переводе с языка римлян это означает «пасть разверстая, клыки белоснежные». Венецианцы боялись этой хвори, больше, чем чумы, – заболевших ею топили в море, а трупы затем сжигали.

Но болезнь эта была известна в тех краях задолго до того, как на болотистых берегах Венецианской лагуны вазвели первые дома и дворцы. Никто не знает, откуда она явилась; я лично думаю, что некогда Красная жажда распространялась широко, но из-за того, что охваченные суеверным страхом люди повсюду уничтожали тех, кого она коснулась, сохранилась лишь в уединенных, труднодоступных местах, таких как горы Эпира. Мне довелось вскрывать трупы людей – если их позволительно так называть, – умерших от Красной жажды. Ибо от нее умирает девять человек из десяти заразившихся.

Говорят, что ею заболевают те, кто отведал мяса овцы, загрызенной волком. Я вскрывал туши таких овец, но не нашел никаких отличий от обычных животных. Зато у некоторых волков, убитых в Эпире, изменения внутренних органов были схожи с теми, что я наблюдал в трупах людей, пораженных Красной жаждой. Из чего я делаю вывод: болезнь развивается сначала в теле волка, потом с его клыков попадает в кровь и мясо овцы, а уже оттуда – в тело человека.

Но, конечно, заболевает и тот, кого укусил зараженный Красной жаждой человек.

Болезнь развивается стремительно. Уже на второй-третий день после укуса человек страшится и избегает солнечного света. Этот страх схож с водобоязнью, которой страдают больные бешенством собаки и покусанные ими люди. Потом солнечные лучи начинают причинять несчастному сильную боль. Его кожа меняет цвет и становится очень белой и чувствительной. Еще через два дня происходят изменения в печени и сердце – на этой стадии большинство больных погибает. Те же, кто выжил, перестают быть людьми, а становятся монстрами, жаждущими только одного – крови. Эта жажда, давшая название болезни, так сильна, что одержимый ею может броситься со скалы, если под нею будет проходить ребенок с оцарапанной коленкой или девушка с лунным кровотечением. Нюх у таких больных сильнее, чем у самой лучшей гончей.

До последней стадии доживает, как я уже говорил, лишь один из десяти заразившихся. Но это уже не человек, а существо, схожее с человеком лишь внешне. В разных краях таких существ называют по-разному. В Далмации – врикодлаки, в Сербии – поколи. В Анатолии в ходу слово обур, в Персии – гуль. А в самом Эпире стараются не давать им имен собственных, называя «неразложившимися» или «облачившимися в плоть». Еще их кличут «разрушителями», потому что они уничтожают все, к чему прикасаются, а некоторые – «зевающими». Это оттого, что больные Красной жаждой широко разевают рот, прежде чем впиться зубами в шею своей жертве.

Я заинтересовался «облачившимися в плоть» еще юношей. Мой учитель, Ходжа Нифзаи, известный в Исфахане врач, был вызван ко двору Шахиншаха, чтобы вылечить его любимого сына и наследника. Этот молодой человек, которого звали Абдул-Хассан, отправился в отдаленные горы поохотиться на снежных барсов. В бедной горной хижине, где принц остановился на ночлег, он встретил изумительной красоты девушку, влюбился в нее и взял с собою в столицу. О происхождении девушки он ничего не знал, но подозревал, что она низкого рода; поэтому он никому не стал рассказывать о своей избраннице, поселил ее в загородном домике и навещал ее там при каждом удобном случае. Девушка эта была неизбалованна и не требовала ни подарков, ни денег. Она лишь попросила разрешения сама выбрать себе прислугу, и, когда принц согласился, наняла за сущие гроши полуслепую старуху и горбатого старика. Юноша удивился, но ничего не сказал.

Странностей у его возлюбленной было две – она всегда спала днем и никогда не выходила на улицу до захода солнца, а еще она очень мало ела. Одного зернышка риса или крошки халвы ей хватало на всю вечернюю трапезу. Принц, разумеется, пытался уговорить девушку поесть вместе с ним. Но она всегда отказывалась, объясняя это заботой о своей прекрасной фигуре.

Однажды ночью Абдул-Хассан, очнувшись от глубокого сна, обнаружил, что он один в своей постели. Сперва он подумал, что его возлюбленная вышла по природной надобности, и не придал этому значения. Но время шло, девушка не возвращалась, и он начал волноваться. Она вернулась только к восходу солнца. Принц притворился спящим, а утром уехал во дворец и там, запершись в темной комнате, по-настоящему выспался. Вечером он опять навестил свою возлюбленную, и после бурных любовных ласк юноша вновь сделал вид, что крепко заснул. Сквозь полуприкрытые веки он осторожно наблюдал за своей подругой. Она долго лежала без движения, а потом, убедившись, что принц спит, бесшумно поднялась с постели, накинула длинный темный плащ и выскользнула на улицу. Принц быстро оделся и последовал за ней, стараясь держаться на расстоянии. К его удивлению, девушка пересекла темную рощу и направилась на дальнее кладбище, которое пользовалось дурной репутацией, так как считалось обиталищем темных сил. Сердце Абдул-Хассана трепетало, как у пойманного зайца, но он был не из тех, кто пасует перед опасностями. Осторожно следя за девушкой, он увидел, что она вошла в большой полуразрушенный склеп, построенный еще до прихода арабских завоевателей.

С величайшими предосторожностями Абдул-Хассан заглянул в склеп через трещину в стене. Внутри, в тусклом свете трех масляных ламп, он увидел картину, от которой кровь его застыла в жилах: его прекрасная возлюбленная сидела среди жуткого вида существ, похожих на людей. Одно из этих чудовищ принесло труп, похороненный в тот же день, и вся компания с аппетитом набросилась на отвратительное угощение. После того как с едой было покончено, еще одно существо, в котором принц узнал горбатого старика, прислуживавшего его подруге, вытряхнуло из мешка живую, но крепко связанную обезьяну. К ужасу принца, его возлюбленная одним движением откусила обезьяне голову и напилась свежей крови, после чего труп животного пошел по кругу, служа чем-то вроде пиршественной чаши.

Тут Абдул-Хассан не выдержал, развернулся и побежал обратно к дому. Ему, конечно, тут же бы сесть на коня и скакать во дворец, но он так устал и был так вымотан событиями этой ночи, что сумел только добраться до постели и рухнуть без сил, надеясь лишь на то, что его вылазка осталась незамеченной. Так оно и вышло: девушка, как обычно, вернулась перед рассветом и, как ни в чем не бывало, забралась к принцу под одеяло. Тут-то все и произошло. Абдул-Хассан, перед глазами которого все еще стояла картина мерзкого пиршества, не смог сдержать отвращения, когда красавица прижала свои губы к его губам. Почувствовав в ее дыхании смрад мертвечины, он оттолкнул ее и яростно закричал:

– Убирайся к своим упырям, проклятая ведьма!

Это была ошибка. Глаза девушки вспыхнули красным огнем, она, как дикая кошка, прыгнула на принца и прижала его грудь коленом. Он пытался сопротивляться, но она оказалась сильнее. Взмахом острых когтей она разодрала вену у него на шее и принялась жадно сосать кровь. Последним усилием Абдул-Хассан вытащил из-под подушки кинжал – ибо, вернувшись с кладбища, он принял некоторые меры предосторожности – и вонзил ей в бок. Она завыла и скатилась на пол, а принц, шатаясь от боли и потери крови, продолжал колоть ее кинжалом, пока она не перестала двигаться. Абдул-Хассан кое-как добрался до своего коня и поскакал во дворец.

На этом, однако, история не закончилась. Слуги Шахиншаха, посланные в загородный домик спустя несколько часов, не нашли там никаких следов девушки – ни живой, ни мертвой. А раны принца воспалились, и через несколько дней он свалился с жестокой лихорадкой, вылечить которую не мог ни один придворный лекарь.

Тогда-то Шахиншах и послал за моим учителем, Ходжой Нифзаи. А вместе с Ходжой прибыл во дворец и я, скромный его ученик, помогавший растирать порошки и готовить снадобья.

Так я первый раз увидел человека, умирающего от Красной жажды.

Абдул-Хассан выглядел так, словно его тело распирало изнутри растущее в его чреве чудовище. Мне даже пришла в голову непочтительная мысль, что он похож на беременного мужчину. Гораздо позже я узнал, что внутренние органы человека, пораженного Красной жаждой, чрезвычайно распухают – особенно это касается печени, желудка и почек. Через несколько дней – если больной выживает – они вновь уменьшаются, но начинают совсем по-другому перерабатывать и усваивать пищу и воду.

У многих – но не у всех! – «неразложившихся» это вызывает отвращение к обычной человеческой еде и стремление насытиться мертвечиной, подобное тому, что испытывают гиены и стервятники. Другие же упыри – это славянское слово, обозначающее таких чудовищ, – не могут не то что видеть, но и обонять запах мертвой плоти – это каким-то образом связано с изменением функций селезенки.

Но для всех без исключения пораженных Красной жаждой живая теплая кровь – лучше всего, разумеется, человеческая, хотя годится и кровь животных – является той амброзией, которая дает им невероятные силы и одновременно сводит с ума.

Сердце упырей становится в два раза меньше – думаю, для того чтобы его сложнее было пронзить колом, – а пульс меняется от дневного, слабого и редкого, до ночного, быстрого и яростного.

Мой учитель, Ходжа Нифзаи, лечил Абдул-Хассана две недели. И юноша стал поправляться – насколько вообще может поправиться заразившийся этой болезнью. Потому что тот, к кому она прикоснулась, может выжить – но избавиться от Красной жажды не сумеет до конца своих дней.

Шахиншах был очень доволен и велел щедро наградить моего учителя. Однако Ходжа Нифзаи отказался от награды и попросил разрешения поговорить с Шахиншахом наедине. Беседовали они два часа, и, когда закончили, Шахиншах был мрачнее тучи.

Гораздо позже учитель поведал мне о том разговоре. «Ваш сын будет жить, – объяснил он Повелителю Вселенной, – но это уже не Абдул-Хассан, это чудовище в человеческом обличье. Решайте сами, нужен ли вам такой наследник». Шахиншах не поверил ему, и тогда Ходжа предложил ему подвергнуть принца испытанию.

По приказу Шахиншаха в спальню, где лежал выздоравливающий принц, запустили его любимого пушистого кота. Перед этим Ходжа Нифзаи аккуратно надрезал коту одно ухо – кот даже головы не повернул, потому что уши у этих животных специально созданы Аллахом так, чтобы их можно было драть и откусывать, – но крови из надреза вытекло много.

Как только кот появился в спальне и, мурча, прыгнул на кровать к своему хозяину, Абдул-Хассан схватил животное за шею, свирепо отгрыз ему голову и напился алой кошачьей крови. Высосав последнюю каплю, он отшвырнул трупик своего любимца и энергично вскочил с кровати.

Наблюдавший за этим сквозь потайное окно Шахиншах содрогнулся от отвращения и подал знак слугам. В следующий миг плотные шторы, закрывавшие окна спальни, поползли в стороны, и комнату залил ослепительный свет полуденного солнца. Принц завыл и попытался спрятаться под кровать, но, к несчастью, она стояла на массивном деревянном основании. Тогда он схватил одеяло, закутался в него и выбежал из спальни, выломав мощную дубовую дверь.

Я видел, как существо, бывшее еще недавно Абдул-Хассаном, пыталось спрятаться в самых темных закоулках дворца. Однако дворец Шахиншаха в Исфахане – очень светлое сооружение с множеством окон, и пока принц добрался до безопасного подвала, куда не проникал солнечный свет, вся кожа его стала красной и воспаленной и слезала с тела лоскутами. Обезумевшее от боли и страха чудовище забилось в самое глубокое подземелье, где его и замуровали, оставив лишь небольшое отверстие, через которое можно было подавать пищу. Говорят, Шахиншах так и не сумел найти в себе мужества убить своего любимого сына, и Абдул-Хассан еще долгие годы обитал в подземелье, питаясь кровью жертвенных животных, которую ему подавали в медном сосуде на длинной палке. Может быть, он жив до сих пор – упыри гораздо долговечнее простых смертных.

Ты же не забыл, что слуги Шахиншаха так и не смогли найти тела девушки, которую Абдул-Хассан заколол кинжалом? Прошло несколько месяцев, и из отдаленных провинций к северу от Исфахана стали поступать ужасные вести о ночной ведьме, которая нападала на путешественников, перегрызала им шею и выпивала всю их кровь до последней капли. Шахиншах выслал против нее отборный отряд своих телохранителей, и после долгой охоты им удалось загнать ведьму в узкое ущелье, из которого не было выхода. Каково же было их изумление, когда они увидели, как ведьма – а это была, конечно, та самая девушка, что погубила Абдул-Хассана, – полезла по отвесной скале с такой легкостью, как по пологому склону невысокого холма. Прежде чем она успела скрыться, один из телохранителей пустил в нее стрелу и попал в ногу. Но даже со стрелой, торчавшей из икры, она добралась до гребня скалы и исчезла за ним. Больше ее никто не видел – думаю, она решила убраться подальше от владений Шахиншаха.

После этого случая я загорелся мыслью разгадать секрет Красной жажды. Мне было ясно, что, научившись управлять этой жуткой болезнью, можно получить, например, могучих воинов, которых не остановят ни сабли врагов, ни крепостные стены – вообще ничто, кроме солнечных лучей. Если бы у некоего правителя, думал я, была бы целая армия таких ночных чудовищ, он мог бы завоевать полмира. Да что там полмира – целый мир! Конечно, понадобилась бы еще и дневная армия, обычная, но от нее как раз ничего особенного не требовалось бы – лишь удерживать города, взятые под покровом темноты неуязвимыми упырями.

Когда Ходжа Нифзаи умер, завещав мне все свои немалые богатства, я отправился в путешествие. Я побывал в Индии и на Тибете, видел столицу монголов Ханбалык и царства маленьких смуглых людей на берегах реки Меконг. Был я в землях франков и московитов, меня принимали польские магнаты и эмиры Аль-Андалус. И везде я расспрашивал встречавшихся мне мудрецов, лекарей и просто местных жителей о Красной жажде.

Мне удалось узнать, что эта болезнь до сих пор свирепствует в отрезанных от большого мира деревнях, как правило расположенных в горах. Одна из таких деревень, по слухам, находилась в труднодоступной части Эпира – там, где горный хребет прорезает узкое и темное ущелье, по которому протекает река Ахерон. На языке эллинов «Ахерон» означает «река скорби». Добраться туда можно кораблем из Венеции или Далмации, но венецианцы, в остальном люди бесстрашные, наотрез отказываются туда плавать, а далматинские контрабандисты имеют неприятную привычку убивать тех, кого берут на борт. Однако я все же сумел попасть в нужную мне местность, поскольку двенадцать лет назад его величество султан Мурад отправился на завоевание Эпира и Албании. Я примкнул к его войску и оказал его величеству немало ценных услуг. Когда же султан заговорил о вознаграждении, я попросил его отпустить меня на некоторое время к истокам Ахерона в сопровождении нескольких храбрых янычар. Его величество выполнил мою просьбу, и вскоре я оказался в маленькой, затерянной в горах деревеньке, носившей жутковатое имя Волчий Вой.

То был неприютный и суровый край. Весь он испещрен ущельями, расселинами, обрывами, пещерами, теснинами, берлогами и дырами в земле, и населяли его по большей части хищные звери и такие создания, о которых даже мне ничего не известно. Обитатели Волчьего Воя были людьми дикими и грубыми. Жили они в основном грабежом и скотоводством, причем последнее в их понимании означало в основном кражу скота в соседних деревнях. В головах у них царила полная неразбериха: в единственной мечети имелись росписи, где пророк был изображен в виде христианского Святого Духа, на церемонии обрезания мулла читал Евангелие, а во время Рамазана вся деревня упивалась вином, потому что так якобы «велел имам». О каком имаме шла речь, мне так и не удалось выяснить.

Но именно там, в этой забытой Аллахом деревеньке, мне, наконец, повезло. Ее обитатели действительно время от времени заболевали Красной жаждой, и, хотя таким тут же отрубали головы и вонзали в сердце осиновый кол (ибо жители Волчьего Воя верили, что осина – дерево, на котором повесился Иуда, – губительна для упырей), болезнь вспыхивала снова и снова. По-видимому, ее переносили волки, во множестве водившиеся в окрестных горах.

Пока я гостил в деревне, Красной жаждой заболела целая семья, отведавшая мяса зарезанной волком овцы. Отца, мать и трех их сыновей обезглавили и пронзили кольями до того, как я со своими янычарами подоспел к месту расправы, но последний ребенок был еще жив. Это была девочка лет четырех, с прелестным личиком и редкими в тех краях ярко-синими глазами. Я велел янычарам отбить ее у толпы и в тот же день покинул селение. На завтра я заметил, что девочка жмурится от солнечного света и старается спрятаться в тень. Никаких сомнений больше не было – в моих руках находился ребенок, заразившийся Красной жаждой.