Текст книги "Энтогенез 1. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Полина Волошина,Дмитрий Колодан,Игорь Алимов,Карина Шаинян,Алексей Лукьянов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 81 (всего у книги 290 страниц)

– Я тебя спросил: кто тогда власть?! Ты?

– Ну, в известной степени, как представитель…

– А я – не представитель? А Чeпай?

– Вот видите – вы все время про себя говорите. А власть – это когда все вместе, заодно.

– Так, я все понял, – успокоился Петька. – Значит, вы – власть, а мы – ваши слуги. Так?

– Ну, в известной степени…

– Не юли, комиссар! И чем же мы вам не потрафили?

– Не делайте из нас чудовищ, Петр Семенович. Вы прекрасно справляетесь со своей работой, но не видите ничего дальше поставленной штабом задачи. А нужно видеть. В известной степени от этого зависит ваша жизнь. И жизнь ваших близких.

Было видно, что Фурман не решается заговорить о конкретном деле.

– Ну?!

И он рассказал. Что, мол, уполномочен возложить на Петра Семеновича Исаева, верного порученца начдива Чeпаева, спецзадание от самого командарма Михаила Васильевича Фрунзе. Сказал, что носит начдив с собой талисман в виде льва и не расстается с ним никогда. Многие уже этого Льва видели, чаще всего перед боем, когда Чeпай его на шею надевал и по необразованности думал, что становится непобедимым. Так вот этот талисман нужно изъять и передать командарму.

– Изъять? Как это – изъять?

– Обыкновенно, в известной степени. Украсть. Отнять. Снять с пьяного. Или с убитого. Все равно, как вы исполните это задание, главное, чтобы эффективно. Вы знаете значение слова «эффективно»?

– Тварь ты, – тихо сказал Петька.

– Что?

– Тварь, говорю, ты. Змея подколодная. Жаль, тебя в Сломихинской за трусость не расстреляли.

– Не забывайтесь, Петр Семенович. Не в вашем положении дерзить. В случае успеха операции вам будет гарантирована полная безопасность вашей семьи, повышение по службе, возможно – перевод в штаб армии.

– Жопы полковничьи лизать, что ли? Правильно Чeпай вашего брата не любит, буржуев недобитых. Мы революцию делаем, а вы на наших горбах в светлое будущее едете. Ничего, Чeпай тоже не дурак, он все понимает. Вот сломает хребет казакам – и за вас примется.

– Так и передать товарищу Фрунзе?

– Так и передай.

– Я очень уважаю вашу преданность Чeпаеву, товарищ Исаев. Ну что ж, очень жаль. Фотокарточку оставьте себе. Каждую неделю вам будут присылать новую, с семьей в полном составе. В известной степени, конечно – фотографировать же будут только живых.

Фурман не боялся. Фурман был уверен, что Петьке некуда деваться, – и был прав.

– Надеюсь, когда наша беседа окончится, ты поведешь себя по-умному и все сделаешь правильно, – сказал комиссар, внезапно перейдя на «ты». – Дело в том, Петр Семенович, что у тебя сейчас еще есть сила, но… жаль это признать, силы не вечны. И твои дни, они уже почти сочтены. В этом и заключается самая главная несправедливость жизни. Но к этому нужно подходить здраво. Ты, товарищ Исаев, думаешь, что будешь стареть, как вино. Если смотреть с позиций того, что вино в итоге превращается в уксус, то это так, но если ты думаешь, что с годами, как вино, будешь становиться лучше, то ты ошибаешься. Сколько раз, как ты думаешь, сумеешь выжить в атаке? Пару раз? Мирная жизнь ветеранов не терпит. Ты подошел совсем близко к славе, но твое время уже вышло, и если ты хотел славы, надо было стараться раньше. Ну что, договорились?

– Считай, что да.

– Перед делом ты почувствуешь неприятное легкое покалывание. Это твоя гордость. Пошли ее ко всем чертям с матерями, от гордости одна головная боль, а толку никакого. Перебори ее в себе, потому что уже через год, где-нибудь в Крыму, ты скажешь: «Товарищ Фурман был прав».

– Никакой головной боли, товарищ Фурман.

– Через месяц ты позвонишь в штаб.

Петька кивнул.

– Скажи это, – велел Фурман.

– Через месяц я позвоню в штаб.

– Скажешь пароль: «два-двенадцать, жду». За тобой приедут, и ты лично передашь Льва товарищу Фрунзе. Повтори.

Петька повторил.

И повторял каждое утро до самого сегодняшнего дня.

Нельзя сказать, что Чeпая удивила история Петьки. Но разозлился он не на шутку, едва самовар не расплющил от ярости. Какими только словами ни называл он бывшего комиссара, командарма и всю советскую власть. Будь здесь политработник дивизии Батурин, свой, родной – наверняка расстрелял бы за махровый антибольшевизм и Василия Ивановича, и Петьку, а потом сам бы застрелился за то, что слышал.

– Так я и знал! – кипел Чeпай. – Пригрел змеюку! Что ж ты раньше молчал, тюня-бакенщик? – и Петька получил подзатыльник, словно он не порученец, а малолетний оболтус.

– Так я ж ведь думал…

– Думал он! Застращали его! Ты что – не знаешь меня?! Приходи ко мне в полночь и за полночь. Надо – так разбуди. Я навсегда с тобой, я поговорю, скажу, что надо… Обедаю – садись со мной обедать, чай пью – и чай пить садись. Вот какой я командир!

Чeпай несколько раз прошел по избе из конца в конец, уселся на лавку, закинул ногу на ногу и пристально посмотрел на ординарца.

– Точно не наговариваешь?

Петька тут же скуксился:

– Чeпай, ну что ты из меня…

– Молчи, сам вижу, что не врешь.

Чeпай глубоко задумался, замер, и только пальцы ног шевелились. Петька завороженно смотрел на них.

– Это их любимая тактика – заложников брать, – сказал Чeпай. – Мне они тоже грозили. Только вот что я скажу – накося выкусите-ка, любитесь вы конем! Тронешь мое – и кровью умоешься. На самом деле, когда они заложников берут – они сами боятся. Это террор, Петька. А террористам на уступки идти нельзя, иначе они сядут на шею и ноги свесят. Да, они могут убить твою семью. Но за свои семьи они тоже боятся и знают, что ты можешь прийти за ними. А ты придешь! И я приду!

Чeпай вскочил на ноги, испугав хозяйского кота, который тоже внимательно следил за босыми пальцами начдива.

– Брысь, контра! – рыкнул на животное Чeпай, а сам навис над ординарцем: – Пойми, дурья твоя башка, Фурман боится не меньше твоего. Всякая власть на страхе держится. А вот ты выйди и скажи – не боюсь! И кулаком по столу ударь. Тогда все подумают: вон Петька не боится, значит, сила за ним. Встанем за Петьку, за нами тоже сила будет. Понял?

– Понял!

– Не будешь бояться?

Петька опустил голову, но потом резко поднял и сказал:

– Есть не бояться!

– Вот так, молодца. А теперь сгоняй за чистыми портянками.

Письмо

Через час мотор с начдивом и порученцем колесил по Лбищенску. Красноармейцы чинили разрушенные во время штурма укрепления и строили новые. На складах делали опись захваченного имущества, несколько барышень-машинисток бойко тарахтели на печатных машинках, не хуже, чем из пулеметов. Местное население, в основном бабы, старики и дети, опасливо выглядывали наружу, опасаясь – вполне обоснованно – грабежей. Правда, основная масса скота и прочего добра отступила вместе с белыми на юг еще месяц назад, так что грабить было нечего, да и Чeпай в последнее время мародерство пресекал.

Показательных расстрелов тоже не проводилось. Чeпай сказал, что патронов и без того мало, нечего их тратить на всякую контру, а штыками колоть или шашками рубить – это в бою легко, но когда враг безоружный перед тобой стоит… мало кто на такое решится. Не то нравы в 25-й дивизии смягчились, не то начальник слабину начал давать, но на отсутствие казней не жаловались.

Никто из бойцов чeпаевской группы не знал, что Василий Иванович давно и крепко размышляет, на той ли стороне воюет. За голову начдива объявлена была награда в двадцать пять тысяч золотом, и Чeпай в шутку рассуждал, а дадут ли ему эти деньги, если сам придет и сдастся?

Сначала, конечно, это было дурачество, но чем дальше, тем серьезнее становились мысли. И дело вовсе не в деньгах, хотя жалованье дивизии и впрямь платили с большими запозданиями, отчего процветал грабеж гражданского населения.

Чeпая смущали методы и цели власти, за которую он воевал. Ведь воевать-то он пошел за землю крестьянам, фабрики рабочим и хлеб голодным, а не против таких же, как он, нищебродов. Простой плотник из-под Николаевска, он всего-то и хотел – вернуть свое. А потом понеслось – отряд стал разрастаться, должности посыпались, учеба в Генштабе. И ни конца, ни края этой революции.

Чeпай ждал, что крестьянину и прочему люду просто дадут вздохнуть свободно, разрешат заняться своим делом. Большевики так обещали. Но вот уже два года, как большевики у власти, а кровь все льется, и на земле работать некому. Никто не пашет, не плотничает, на гармошке не играет – все ушли на фронт.

«Вот бы армию по хатам вернуть», – думал Василий Иванович, и решимость его крепла раз от раза.

Большевикам он уже не доверял. Эти оказались еще худшими дармоедами, чем буржуи. При тех можно было фигу в кармане держать, огрызаться, а иной раз и к ответу призвать, если ушлый. С большевиками все не так. Инакомыслия они не терпели, поэтому комиссаров своих понатыкали гуще, чем вшей на солдате. Когда война закончится – если закончится, – этим комиссарам будет нечего делать, и они пойдут стращать народ. И застращают, вон как того же Петьку.

Лучше вернуть на место прежнюю власть. Ткнуть их мордой в то, что осталось от страны, как хозяйского кота в испоганенные портянки, сказать: «Вот, видите, до чего страну довели? Управляйте теперича с головой, не то в следующий раз ее оторвем».

Выбор пал на Колчака. Тот хоть и был сукиным сыном, но первый в семнадцатом году присягнул Временному правительству.

Письмо, которое Василий Иванович сочинял несколько дней, никак не должно было попасть в руки большевикам, иначе объявили бы Чeпая предателем и ренегатом, контрой последней и расстреляли бы. А потом бы повесили. Или наоборот. Потому что адресатом был Верховный Правитель России адмирал Александр Васильевич Колчак.

«Омск, адмиралу Колчаку, лично.

Господин Колчак, пишет вам начдив 25-й стрелковой дивизии Чeпаев. Знаю, что имеете зуб на меня, крепко я ваших людей на фронте трепал. Однако же и сам трепан был и зла за это не держу, потому как война. Слышал, будто даете за голову мою деньги большие. Предлагаю сделать экономию. Я и дивизия моя можем запросто очистить занимаемые нами плацдармы, оставить оружие и боеприпасы и разойтись по домам, а сам я пойду в полное ваше распоряжение, хотите – расстреливайте, хотите – вешайте. С одним только условием – не трогайте моих бойцов, не их это вина, что они ваших бойцов убивали. Только знаю, интересен вам будет секрет, как простой и неотесанный Чeпаев побивал ваши полки и кадровых офицеров ваших обводил вокруг пальца. Весь мой секрет доложу вам при личной встрече, коли согласитесь принять. Знаком согласия буду считать три зеленые сигнальные ракеты с бухарской стороны не позднее первого октября. За сим остаюсь покорный ваш слуга Василий Чeпаев».

Письмо Василий Иванович собирался отправить в Омск с верным человеком.

Был у Чeпая и другой вариант, который он разыграл раньше, но, похоже, там все обернулось крахом.

Еще по весне отправили в помощь Махно, воевавшему тогда за красных, краскома Тверитинова, толкового командира, из бывших военспецов. Да вот затянулась командировка, взъерепенился Нестор Иванович на большевиков за обман и предательство, и остался Тверитинов не то в плену, не то заложником, не то вовсе поплатился жизнью.

Но учитель из Гуляйполя, который бил красных, чтобы побелели, и белых, чтобы покраснели, как и прежде, привлекал восхищенный взгляд начдива.

Перебросили бы бригаду Василия Ивановича на Кавказский фронт, он нашел бы способ соединиться с батькой и тогда показал бы большевикам, что такое настоящая советская власть.

Василий Иванович с замиранием сердца следил за подвигами батьки и крепко подозревал, что у Нестора Ивановича есть талисман – такой же, какой лежит у Чeпая в левом кармане френча, у самого сердца.

Талисман

Историю своего талисмана Чeпаев никому не рассказывал, хотя была она и захватывающей, и необычной.

Для будущего начдива она началась в Волыни, в пятнадцатом году, когда командир роты капитан Бурашников вызвал поручика Ночкова и передал приказ, что нужно идти через линию фронта и добыть языка. Ночков, совсем юный тогда, дерзкий, веселый и изобретательный, командовал взводом и маленькой – в три человека – разведгруппой.

Кроме Ночкова в группу входил Василий Чeпаев, семь лет назад уволенный из армии по состоянию здоровья в резерв, но теперь стреляный воробей, прекрасный боец и фехтовальщик, запросто, будто в гости, ходивший через линию фронта, и вольноопределяющийся Николай Гумилев, который к тому времени тоже стал унтер-офицером, как и Чeпаев.

Гумилев был из буржуев, не военспец, но держался на фронте куда как лучше иного фронтовика, был хладнокровен и дрался отчаянно. Как-то он обмолвился, что бывал в Африке и видал такое, что в Европе ему бояться нечего. Чeпай люто завидовал Гумилеву за те приключения, которые он испытал, и часто представлял себя на месте Николая.

На этот раз все приключения достались Чeпаеву.

Ударная группа австрияков, почти полсотни бойцов, оказалась там, где ее не ждали – перед самым носом русских. Похоже, австро-венгры собирались ударить на рассвете, когда внимание притуплено сильней всего. На цепь врагов первым наткнулся Чeпаев.

Австрияки спали. Знакомая ситуация – командир выводит бойцов на позицию и дает отбой до определенного часа. Как только подходит время, бойцы, уже отдохнувшие, четко выполняют поставленную задачу и либо отступают, либо занимают плацдарм, в зависимости от полученного приказа. Василий нос к носу столкнулся с офицером.

Дрались молча, на ножах. Чeпаев не звал на помощь, потому что до линии фронта было еще полмили, проваливать задание не хотелось, австрияк – потому что до русских позиций было совсем недалеко, и не спящие еще враги легко могли накрыть его людей из пары орудий.

Чeпаев впервые столкнулся с таким противником. Австрияк был дьявольски смел, настолько, что сначала едва не обратил Василия в бегство. Однако сообразив, почему враг не поднимает шум, фельдфебель Чeпаев бросился в контратаку.

Силы были абсолютно равны. Австриец брал не умением, а натиском. Чем больше ран наносил ему Чeпаев, тем отчаяннее дрался офицер.

Наконец противник осознал, что слабее, и негромко крикнул:

– Ангриф!

Эту команду Чeпаев знал, она означала – «к бою». Он услышал, как передергиваются затворы, но тут же австрияк добавил:

– Нихьт шиссен!

Ага, не хочет, чтобы стреляли. Ну, тогда мы еще…

Мамочки, сколько же их поднялось, прямо как тараканов! До врагов было недалеко, шагов пятьдесят, а в уме у Чeпаева стучало только одно – валить офицера, валить офицера!

Тот, будто услышав мысли русского фельдфебеля, навалился на него с утроенными силами. Чeпаев почти запаниковал – где Ночков и Гумилев? Видят ли они его? Что собираются предпринять?

Первым выскочил Гумилев. Похож он был на жабу – нацепил авиационные очки, это значило, что сейчас в ход пойдут перец и соль. Такие пакеты придумал Ночков на крайний случай – пускать в глаза противнику. Очки догадался использовать Гумилев – мол, если ветер будет на тебя, сам хватанешь перцу в глаза, нужна какая-никакая защита. Тащить в разведку очки не хотелось, но пару раз эта тактика спасла разведчикам жизни, так что приняли на вооружение.

Сегодня, по счастью, ветер дул в сторону врага, и уже через несколько мгновений послышались сдавленные крики ослепших австрияков.

Однако это не помогало, потому что, даже ослепшие, они шли в бой, размахивая штыками во все стороны.

– Ночков, я их не сдержу, зови подмогу, – крикнул Гумилев.

Но Ночков сам был окружен и отбивался от десятерых.

Поняв, что дело пахнет керосином, Чeпай на свой страх и риск – очки-то он не надел, выхватил из-за пояса бумажный пакет и одним точным ударом разорвал о лоб офицера.

Голова австрияка окуталась облаком, но Чeпаев этого не видел – в момент удара он зажмурился и упал на спину.

Перекувыркнувшись, Василий принял боевую стойку. Офицер чихал и тер глаза, потом сказал «шайзе» и бросился в атаку вслепую.

Такой страшной, сопливой и слезящейся рожи Чeпай потом даже в кошмарах не видел. Пропустив врага мимо себя и ударив обухом ножа по шее, Василий сразу вскочил австрияку на спину и обезоружил.

Но гаденыш и после этого сопротивлялся. Он вывернулся и умудрился выбить нож из руки Василия, после чего вцепился зубами в руку и начал буквально отгрызать ее. Звуки рукопашного боя нарастали, Ночков вскрикнул – видимо, его зацепили. Гумилев держался прекрасно, но убитых им слепых австрияков заменяли другие, уже зрячие.

Чeпаев разозлился. Его товарищи сейчас бились каждый с десятком, а он с одним справиться не может. И Василий впился в шею врага, прямо в сонную артерию.

Во рту стало солено и остро, но не от крови, а из-за соли и перца, покрывавших лицо и шею врага. Австрияк захрипел, заметался, разжал челюсти и в отчаянной попытке освободиться от смертельной хватки рванулся так, что едва не свернул Василию голову. Попытка увенчалась успехом, но именно это погубило австрийца. В зубах Чeпая остался огромный кусок мяса, откушенный во время рывка. Офицер схватился за рану, пытаясь удержать хлынувшую кровь. Напрасно – она била фонтаном из-под пальцев, и через несколько мгновений австрияк испустил дух.

– Хэнде хох! – выкрикнул Чeпаев.

Один за другим австрияки бросили оружие и подняли руки.

– Вашу маму… – выдохнул раненый Ночков.

Чeпаев торопливо обыскал убитого офицера и нащупал у него на груди не то кулон, не то медальон, оказавшийся чрезвычайно холодным на ощупь. Не глядя, Василий засунул трофей в карман.

Нужно было доставить пленных в расположение роты.

Триумф победителей был немного подпорчен тем, что офицер погиб, а от рядовых толку никакого, только провиант на них изводить. Но все же вернулись живыми, предупредили диверсию, к которой русские не были готовы, пусть без языка, но с результатом.

Под утро, сидя у костра, поочередно хлебая из кружки водку и не хмелея, Гумилев и Чeпаев рассматривали кулон, сорванный с шеи австрийца.

– Дай-ка посмотреть, – попросил Николай, и Василий протянул ему трофей.

Кулон был чуть больше пятака и блестел, как серебряный.

– Это Лев, – сказал Гумилев.

– Который в Африке?

– Да, царь зверей. Смотри еще, – и, к ужасу Василия, Гумилев бросил льва в костер, в самый жар.

Василий вскрикнул, схватился за кочергу, но Гумилев остановил его.

– Подожди! – приказал он, метнув на Василия внимательный взгляд из-под косматых бровей.

Со львом ничего не происходило. Он лежал в углях, темнея четким контуром. Спустя минуту-две Гумилев поднялся. Вокруг было темно и тихо, только приглушенно клацали ножницы в лазарете, где штопали Ночкова. Николай немного постоял, глядя на огонь, потом кочергой вытащил льва из костра и поднял его. Василий перевел дух.

– Холодный, – сказал Гумилев. – Держи.

Чeпаев принял Льва дрожащей рукой, и он показался ему плотнее и тяжелее обычного.

– Смотри внимательно, – сказал Гумилев и вынул из-за пазухи похожую фигурку, только не льва, а какую-то другую тварь, вроде рака, без усов и с длинным хвостом, завершающимся острым крюком.

Но странным было не это, а глаза Николая, которые внезапно поменяли цвет на голубой и зеленый.

– Как это? – ошалел Василий.

– А вот так. У тебя сейчас глаза такие же, как у меня.

Говорили они всю ночь. И о том, что это за фигурки, и для чего, и откуда взялись. Конечно, откуда эти штуки, Гумилев не знал, но о свойствах талисманов – их, оказывается, было великое множество – рассказал удивительные вещи.

– А этот что может?

– Не знаю, – Гумилев пожал плечами. – Видимо, смелости придает.

– Сразу всем?

– Откуда же мне знать?

– А твой что делает?

– Этого я тоже до конца не понял. Не морочь себе голову. Береги талисман – он не зря тебе в руки дался.

Кисет

Ночков встретил Чeпаева в штабе.

– Василий Иванович, отойдем, пошептаться надо, – сказал начальник штаба вполголоса.

Предчувствуя неладное, Чeпай велел Петьке остаться в «форде», а сам спустился к Ночкову.

Свою клетушку начштаба соорудил в подполе: поставил и несгораемый шкаф с документами, и койку, чтобы спать, и стол, чтобы работать. Обстановка была аскетической, ничего лишнего. Ночков вообще предпочитал жить в штабе и не отвлекаться на быт.

– Сядешь? – спросил Ночков, кивая на табурет.

– Говори, зачем позвал.

– Узнаешь? – Ночков положил на стол кожаный кисет, шитый бисером.

Чeпай побледнел. Он узнал кошель, в котором хранил свой талисман до недавнего времени. Кошель шила жена, Пелагея, еще в четырнадцатом, когда резервиста Чепаева вновь призвали в армию. Из этого кисета фельдфебель Чепаев не раз угощал табачком товарищей – Ночкова и Гумилева.

– Откуда?

– Пришло из Уральска, с донесениями из штаба армии.

– Я заберу это, – сказал Чeпай и положил кисет в карман галифе.

Ночков возражать не стал – на лице командира было написано, что все плохо.

– Еще что-то? – спросил начдив.

– Все.

– Спасибо, Ночков, – сказал Василий Иванович.

– Не за что, – растерянно ответил начштаба. В таком состоянии он видел Чeпая впервые.

Наверху столпилась толпа вестовых.

– Товарищ Чепаев!..

– К Ночкову, – отмахнулся начдив. – Он здесь главный.

Мрачнее тучи вышел он на крыльцо. Здесь уже заждался Петька:

– Чепай, тебе сказали?

– Чего?

– Кое-что. Говорят, видели в степи отряд белых, совсем недалеко от нас.

– Кто говорит?

– Садовский и Сладковский.

Летчики Садовский и Сладковский, вчерашние гимназисты (обоим по девятнадцать лет), всегда работали в паре. Они были гражданскими, ничего, кроме аэропланов, их не волновало, и оттого их больше использовали для устрашения неприятеля.

Было еще два летчика, из бывших военспецов, тех использовали для дела.

– Отправь Ларионова и Кутько, те поопытнее будут. Откуда, говорят, отряд?

– С юга.

– Наверняка вдоль реки идут. Немедленно отправь проверить.

– Есть!

Петьку как ветром сдуло.

Чепай проводил его взглядом и достал из кармана Льва. Ему сейчас нужно было немного смелости, чтобы посмотреть вперед.

На душе было муторно и пусто, хотелось бросить все – и дивизию, и чертову бирюльку, – пойти и утопиться в холодном Урале.

Человек, который взял на себя ответственность доставить депешу Колчаку, был отцом Чепаева, Иваном Степановичем. Больше никому такую тонкую операцию Чeпай доверить не мог. Никто не заподозрит полуслепого одноногого старика в том, что он несет через линию фронта серьезный документ.

Фурмана в Уральск отправили на «форде» Чeпаева не из доброго расположения к комиссару. Володьке Козлову, водителю, поручили довезти Фурмана до квартиры, а потом мчаться на вокзал, куда должен был приехать отец Чепаева.

Старик и вправду ждал уже несколько дней. Козлова он хорошо знал, как и машину, поэтому заметил еще издалека. Приехал старик налегке, с легонькой котомкой. Козлов помог ему взобраться в автомобиль, и они сразу отправились в Лбищенск.

Приехали заполночь, но Чeпай не спал.

– Здравствуйте, тятя, – сказал Василий Иванович.

– И тебе не хворать, – поздоровался отец. – Чего звал?

– Может, перекусите с дороги?

– Куда тебя денешь. Сымай меня отседова.

Чепай помог отцу спуститься из «форда», потом Иван Степанович пошел сам, опираясь на клюку.

Отношения у отца и сына Чeпаевых были странные. Василий рано ушел из дома, поскольку имел характер независимый и часто ругался с отцом по мелочам, хотя в главных вопросах с ним сходился. Но даже при сходных взглядах на жизнь признать правоту друг друга Иван Степанович и Василий Иванович не могли, так что предпочитали вовсе не разговаривать, чтобы дело не доходило до драки.

Однако когда Василий Иванович, не зная, к кому еще обратиться за помощью, от безысходности позвал безногого отца, тот молча собрался и приехал.

В избе начдива было пусто – только длинный стол с двумя скамьями по обеим сторонам и пишущей машинкой, сиротливо стоящей на краю, койка в углу и русская печь.

– Без бабы живешь? – спросил Иван Степанович.

– Без бабы. Не до баб сейчас.

Иван Степанович посмотрел на сына как на юродивого – со смесью жалости и брезгливости.

– Совсем тебе война мозги-то поиссушила. Как – без баб? Вы без баб совсем озверели все. Мужику смягчение нужно, а вы все сухие, немазаные, – Иван Степанович вздохнул и сел на скамью. – Ну, зачем звал?

Василий Иванович сел рядом и рассказал. И чем дольше отец слушал, тем шире улыбался.

– Ты чего? – спросил Василий Иванович.

– Гляжу, Василий, ты в ум входить начал.

В другой бы раз начдив завелся, и опять вместо разговора случилась бы ругань, но, видимо, Василий Иванович и впрямь начал входить в ум и молча проглотил усмешку родителя. Отец, однако, сразу посерьезнел.

– Много времени даешь?

– Нужно мне, тятенька, чтобы ответ они дали не позже октября. Это значит, должны вы до Омска добраться не позднее сентября.

Иван Степанович крякнул:

– Однако без ноги могу в два раза дольше провозиться. Сам знаешь, не ближний свет.

– Вам, тятенька, нужно только к белым попасть, сообщить, что важный пакет имеете для Колчака, и потребовать, чтобы вас непременно лично в Омск доставили. Я потому вас к себе и вызвал – от нас до белых всего ничего.

– Говорить ли, кем ты мне приходишься?

– Вот этого, тятенька, никак нельзя. Можете дальним родственником сказаться, но близким – ни боже мой! Злы на меня казаки, очень злы, много я им крови попортил.

– А сейчас, значит, покаяться хочешь?

Тут Василия Ивановича захлестнула такая обида, что даже слезы из глаз брызнули.

– Вы, тятенька, думаете, мне себя жаль? Ничего-то вы про меня, тятенька, не знаете. Если я своих бойцов сейчас распущу, их казаки по одному переловят и в капусту изрубят. И я сам рубил. Правила у войны простые: не ты – так тебя. Если мне надо жизнь отдать за моих орлов – отдам, можете не сомневаться. Или вы думаете, я в штабе отсиживаюсь, пока идет атака конная?! Я малой кровью обойтись хочу, большую я уже пролил.

– Потому, значит, меня отправить хочешь, а не Петрушку своего? – усмехнулся отец. – Ладно-ладно, не сердись. Вижу – правильный ты мужик стал, Василий Иванович. И слухи про тебя правильные ходят. Когда идти прикажешь?

Ушел отец до света, с котомкой своей, компасом, чтобы в степи не плутать, и кисетом, в который Василий Иванович засунул письмо Колчаку и засыпал махоркой.

И вот теперь оказалось, что отец никуда не дошел. Что с ним? Жив ли? А если погиб, мучился ли перед смертью?

Холод Льва вернул Василию Ивановичу присутствие духа. Если кисет прислали из штаба армии, значит, они схватили отца. Скорее всего, хотят сказать, что либо Чепаев сдастся сам, либо они убьют отца. Опять угрозы. Но к ним Василий Иванович уже привык.

Решено – он будет тянуть время, пока его бойцы приходят в себя. Сейчас они не станут гоняться за бандитами и казачьими разъездами, а просто уйдут в глухую оборону копить силы. А потом можно взять штурмом Уральск, спасти отца и распустить дивизию – идите, куда хотите. А сам Василий Иванович доберется до Украины и примкнет к батьке Махно.

На окраине станицы зашумели моторы, и вскоре оба аэроплана, один за другим, взвились в синее небо. Тотчас на улицы выскочила детвора и радостно засвистела, заулюлюкала, будто не боевые машины взлетали, а воздушные змеи с мочальными хвостами.

Дзержинский

– Феликс Эдмундович, шифровка от Белого.

– Читай. Только без этих твоих…

– Я помню, Феликс Эдмундович, – Петерс откашлялся. – «Чeпаев не проявляет активности. Предмет после взятия Лбищенска не использует. После замены командарма и отъезда Фурмана осторожничает, никого, кроме ординарца, к себе не подпускает. Ординарец завербован Фурманом, но пока выжидает. Обстановка спокойная».

Дзержинский задумался.

– Может, мы зря в Реввоенсовете решили Фрунзе с командования Четвертой армией снять так внезапно? Выглядит и впрямь подозрительно. Лазаревич ваш тоже… Он командующий или институтка?! Почему с Чепаевым всегда заместители разговаривают?

– Не могу знать!

– А кто может?! Черт знает что! Почему все такие трусливые, даже кашлянуть без разрешения боятся?

– Отчего же, Феликс Эдмундович? Вот Чeпаев тот же самый…

Дзержинский удивленно поднял глаза.

Петерс спокойно выдержал взгляд начальника. Он знал, что сказал крамолу. Операция направлена против чересчур инициативных и независимых. Свобода и независимость суждений означают свободу и независимость поступков, значит, решения Реввоенсовета и ВЦИК могут подвергаться сомнению и осуждению. Этого быть не должно.

Множество мнений ничего, кроме хаоса, породить не могут, что убедительно доказала судьба Временного правительства. Диктатура пролетариата – это именно диктатура, и «пролетариат» – уже зависимое слово. Пройдет какое-то время, и слова партии станут для всех догмой, но случится это после того, как исчезнут люди, восставшие против догмы.

– Ты больше так не шути, – сказал Феликс Эдмундович. – Передай Белому – операция затянулась, даю на завершение неделю.

– А если…

– Никаких если. Скоро наступление, никто из нас не хочет, чтобы Чепаев взбрыкивал, как Махно. Если он взбрыкнет – мало не покажется. Смотри на карту – он легко может соединиться как с Колчаком, так и с Деникиным.

– Но Чепаев – злейший враг Колчака…

– Англия тоже была злейшим врагом России, и это не помешало ей вступить в Антанту. Чувствуешь, куда я клоню?

– Так точно, чувствую.

– Делайте, что хотите – Чeпаева пора смещать. Попомни мои слова – он нам еще попортит кровь! Все, ступай.

Настроение у Дзержинского испортилось. Чепаев умел отравлять жизнь даже на расстоянии.

Колчак

Деньги делали свое дело – летчиков удалось подкупить, так что с воздуха спецотряд полковника Бородина не заметят. Это, безусловно, радовало, однако Александра Васильевича не покидала мысль, что какие-то детали от него ускользают.

Операция была спланирована безупречно, маршрут просчитали до мелочей, очень скоро отряд выйдет на точку дислокации. Даже если предмет – миф, смерть Чeпаева и захват Лбищенска станет серьезной победой, можно будет выровнять линию фронта и соединиться наконец с Деникиным.

Но штаб представляет Чeпаева просто удачливым проходимцем, а противника нельзя недооценивать. Судя по донесениям Ясного, гарнизон в Лбищенске безмятежен и расслаблен, хотя сам Чeпаев насторожен и даже сократил свои контакты. Значит, что-то понимает, что-то чувствует?

Другие агенты сообщают, что отношения Чепаева с командованием не складываются, что 25-я дивизия находится в информационной блокаде, снабжение затруднено. Может, стоит этого оборванца перевербовать, а не уничтожать? Конечно, он нанес тяжелый ущерб белому движению. Ну и что с того? Если бы мы в самом деле были такими умными и умелыми, могли бы выигрывать сражения тактически, а не за счет героизма.

Пора оставить весь этот снобизм, потому что к власти в России приходит быдло. Нет, не быдло, но крайне рассерженные и обездоленные люди. Война их только ожесточает. Нужно искать методы бескровного решения конфликта.

Впрочем, бескровно нужно было решать еще тогда, в Февральскую революцию. Сейчас вопрос стоит о выживании.