Текст книги "Энтогенез 1. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Полина Волошина,Дмитрий Колодан,Игорь Алимов,Карина Шаинян,Алексей Лукьянов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 79 (всего у книги 290 страниц)

По всему выходило, что казаки собираются штурмовать какой-то хорошо укрепленный гарнизон красных, но какой? Куда они пойдут – на Астрахань, которая за лето успела пару раз поменять хозяев, на Царицын или на Уральск?

Самого Лёньку пускали только в группу прикрытия. В рейд казаки брали минимум тяжелого вооружения – девять пулеметов и два орудия. Всего же в отряд, судя по подсчетам самого Лёньки, входило не менее тысячи человек. Командующим назначили полковника Бородина, подхорунжий Белоножкин единодушно был избран походным есаулом.

Зиновий в рейд не пошел – жестоко болела спина, он даже ходил с трудом. Накануне, утром, он приковылял к тачанкам, нашел Лёньку и сказал:

– Знаешь, куда идете?

– Нет, – Лёнька насторожился, до сих пор никто и словом не обмолвился о конечной цели.

– На верную гибель идете, – сказал Зиновий. – Бородин – хороший командир, и подхорунжий наш тоже хват, но поэтому их всегда только на верную гибель и отправляют, потому что привычные они. Под пули не лезь, сиди в тачанке при Милентии, он пулеметчик не хуже меня. Но если, не дай боже, убьют его – держись ближе к подхорунжему. Его бог хранит, потому что последний из рода, но сам на войну вызвался и даже серьги не носит.

– А при чем здесь серьги?

– Обычай есть у казаков: если один сын у матери – носит серьгу в левом ухе. Если серьга в правом – последний мужик в роду. А уж если серьги в обоих ушах – то вообще последний из семьи, единственный продолжатель рода. Такого атаман или есаул беречь должны, в атаку отпускать самыми последними.

– А подхорунжий, что ли, такой?

– Я с Белоножкиным из одной станицы. Всю его семью красные вырезали. Помнишь, я про мешок овса говорил? Так вот – это Белоножкина семья была – отец, мать, брат-калека с женой и детьми, да самого Белоножкина жена беременная.

– Быть не может! – побледнел Лёнька.

– Кабы сам не видел – так и не говорил бы. Я опосля того случая и отправился подхорунжего искать, чтобы весть сообщить.

– А он?

– А он – как камень. Только серьги в уши вставлять не стал и мне запретил рассказывать про то. И с тех пор в самое пекло кидается – и хоть бы оцарапался. Бережет его ангел, как бог свят – бережет. Так что держись его.

С этими словами Зиновий обнял Лёньку и уковылял прочь, держась за поясницу.

Лёньке не понравились слова Зиновия. Он не верил, что красные способны на такие зверства. Почему все пытаются убедить его, что веселые и добрые красноармейцы, которые помогали им грузиться в вагон в Тихвине, которые гоняли всякую вороватую шелупонь, могут убивать беззащитных крестьян за мешок овса?

С другой стороны, почему каленовцы, простые мужики и бабы, не боялись казаков, были приветливы и вовсе не выглядели испуганными, хотя хозяйничали в поселке белые?

От всех этих вопросов голова шла кругом. В конце концов, Лёнька – обычный пролетарий, ему не нужно забивать голову политикой. Выбрал сторону – дерись против другой. Двух правд быть не может.

Отбросив сомнения, Лёнька улегся спать под кошмой. Как только стемнеет, отряд выдвинется в путь. Хочешь – не хочешь, а нужно выспаться перед походом.

Он закрыл глаза и стал мечтать, как улизнет из-под присмотра Милентия, как придет к красным и расскажет им о коварном плане белых, как восхитятся им красноармейцы и сразу примут в свои ряды. С этими сладкими мыслями Лёнька крепко заснул.

Колчак

– Александр Васильевич, к вам генерал Рябиков.

– Просите.

Павел Федорович Рябиков, генерал-майор, второй генерал-квартирмейстер Ставки и начальник штаба Восточного фронта, вошел в кабинет.

Павел Федорович перешел на сторону белого движения год назад, до этого сотрудничал с большевиками и даже преподавал в академии Генштаба. Он давно был признанным специалистом в теории агентурной разведки и сейчас преподавал в Омске молодым офицерам, хотя кадровый голод это никак не утоляло.

– Операция началась, господин адмирал, – сказал Рябиков коротко.

За этими словами скрывался едва ли не месяц напряженного планирования. Информация от агента Ясного, внедрившегося прямо в штаб Чeпаева, начала поступать только с середины лета, хотя внедрился он еще по весне.

Поначалу планировалось, что Ясный сам убьет Чeпаева и заберет талисман, но тогда доставка предмета в Омск значительно бы усложнилась. Поэтому штаб разработал дерзкую акцию с глубоким рейдом казаков вглубь красного тыла. Одним ударом решался целый ряд задач: добыча стратегического артефакта, лишение руководства целой группы большевистских войск, овладение важным плацдармом.

Вряд ли большевики ожидают нападения, так что главным козырем операции был элемент внезапности. Красные воевали крайне неэффективно, их сильной стороной было единое планирование операций по всем фронтам. И хотя их планы легко просчитывались, у белого движения не хватало кадров для масштабного планирования контрнаступления – все силы тратились на оборону.

Уничтожение штаба Чeпаева открывало большие перспективы. Например, объединение с войсками Деникина, что позволило бы куда эффективнее координировать действия обоих фронтов. Еще – выход к районам с богатыми ресурсами, объединение с союзниками из Антанты. А если артефакт и впрямь окажется таким мощным, как о нем рассказывал «господин Иванов», вскоре можно будет вернуть те территории, которые Россия благодаря большевикам уже потеряла: пролетарии слишком легко признавали независимость национальных окраин и дарили суверенитет направо и налево.

– Время исполнения?

– Пять дней, начиная с первого сентября.

– Вы уверены в успехе, Павел Федорович?

– Всегда остаются какие-то мелочи, которые невозможно принять в расчет: погодные условия, внезапная смертность, глупость.

– Чья глупость?

– Без разницы, господин адмирал. Военная операция – это всегда взаимодействие двух сил, определенный порядок действий. А глупость – это хаос, который способен разрушить порядок. Именно поэтому мы отобрали для операции самых опытных бойцов. Но если среди красных общий уровень глупости будет выше, чем мы планировали, это тоже может испортить операцию. Умный враг – это предсказуемый враг, и нам остается лишь молиться, что наш враг – умный.

– Молиться… – повторил Александр Васильевич.

Да уж, оставалось только молиться.

Александр Васильевич уже не был уверен в победе белого движения, хотя бодрился изо всех сил. Слишком много упущено времени, слишком мало осталось кадровых офицеров, слишком много было союзников, которые на поверку оказались лишь падальщиками, пришедшими добить раненого льва. Конечно, множество ошибок Александр Васильевич допустил сам, но признаваться в этом не желал. Самоуверенность и гордыня заставили его отказаться от предложения генерала Маннергейма выступить стотысячной армией на Петроград в обмен на признание независимости Финляндии. Что такое крошечная Финляндия, когда вся Россия рушится, разваливается на глазах? Зачем нужно сохранять империю, когда он сам первым присягнул в свое время Временному правительству? Но нет, не захотел поступиться идеей единой России.

Начальник штаба Лебедев, с которым они зимой принимали таинственного эмиссара с вонючим скунсом, оказался бездарем, потому кое-как спланированное весеннее наступление захлебнулось в крови. Красные давили, под их натиском пришлось оставить Уфу, Челябинск, Екатеринбург. Большевики казались заговоренными, будто Иванушка-дурачок. Они походя выполняли сложнейшие стратегические и тактические операции, не имея ни человеческих, ни материальных ресурсов. Может, именно глупость вела их к победе?

– Что ж, будем молиться, – сказал Колчак. – Спасибо, Павел Федорович, держите меня в курсе.

1 СЕНТЯБРЯ 1919 ГОДА

Лёнька

Вечером, на закате, Лёньку бережно растолкали:

– Подъем, Бедовый, общее построение.

Лёнька быстро оделся, обулся, плеснул на лицо дождевой воды из бочки и занял свое место в самом конце строя.

Местный священник прочитал молебен, благословил на ратный подвиг. Казаки молча помолились и разбежались по боевым порядкам.

Лёнька ехал в тачанке с пулеметчиком Милентием Зубковым и ездовым Николой Гониконем – для похода экипажи укомплектовали полностью.

– Не боись, малой, все будет путем, – пообещал Никола.

Взвод подхорунжего Белоножкина был готов раньше всех.

– Взвод, слушай мою команду, – объявил подхорунжий. – Строй держим четко, не разбредаемся и не толпимся. В дороге не курить, байки не травить, песни не горланить. Движемся только после заката и до самого рассвета. Скорбные животом и зубами говорят сейчас или затыкаются до конца похода. Есть такие?

Все промолчали.

– Добро. Днем все спят, дежурные соблюдают маскировку Всем все ясно?

Ясно было всем.

– Ну, тогда с богом.

Боевые порядки вышли из поселка, когда совсем стемнело. Насколько Лёнька мог понять, двигались они на запад, но перед рассветом резко повернули к северу. Лёнька не представлял себе карты местности, однако все равно догадался, что целью похода была не Астрахань.

Начало светать. С равнины отряд потянулся в пересохшее русло реки, где густо рос камыш и тростник, пахло болотом и лютовала мошка. С каждой минутой становилось все жарче – солнце поднималось быстро. Скоро воздух буквально гудел от насекомых.

Никто не чертыхался, казаки молча хлестали себя по лицам и шеям.

Внезапно к звону комаров добавился какой-то другой звук. Ведущий задрал руку вверх, отряд остановился, чтобы тут же подвергнуться массированной атаке кровососов.

– Аэроплан! – послышался чей-то крик. – Маскируемся!

На этот случай все свои роли знали. Лошадей быстро распрягли, ездовые увлекли тревожно фыркающих животных в заросли тростника. Пулеметные расчеты закидывали тачанки и орудия травой и сухими ветками. Через десять минут тысячный отряд слился с окружающей местностью.

Аэропланов было два. Они кружили над степью, словно орлы-ягнятники, будто знали, что где-то здесь могут скрываться враги.

– А что, у красных аэропланы есть? – шепнул Милентию Лёнька.

– Видишь ведь, что есть.

– А почему они над Каленым не летают?

– Летал один, так его Зиновий из своего «максима» сбил. Жаль, разбилась машина, а то бы у нас сейчас тоже был аэроплан.

– А кто бы летал на нем?

Милентий почесал затылок:

– Тоже верно, некому.

– А почему мы эти не сбиваем?

– Потому что нельзя себя обнаруживать, – в который раз, как больному, объяснил пулеметчик.

– Так ведь сожрут нас здесь!

– Захлопни пасть, нюня. Сказано – не обнаруживать, значит, сиди тихо.

Через час все лицо Лёньки распухло, руки горели от укусов, под тачанкой сделалось так душно, что кружилась голова. Пот струился ручьями, заливал глаза, в ушах звенело. Лёнька начал жалеть, что не отдал богу душу еще тогда, когда отравился молоком.

– У нас есть полить? – спросил он у Милентия.

Казак достал фляжку, открутил колпачок, налил в него воду.

– Набери в рот и пополощи горло. Да смотри, не глотай, еще больше пить захочется.

Вода была горячая и противная на вкус.

– Она ж соленая! – Лёнька выплюнул воду и даже язык рукавом протер, чтобы вкус отбить.

– А ты как думал? Ты сейчас с потом всю соль потеряешь, а соль очень нужна организьму, это мне один доктор рассказывал. В Туркестане знаешь, как чай пьют?

– Как?

– Сидят старики в стеганых халатах, теплых-претеплых, на жаре сидят, не дома, и пьют горячий чай.

– Так же свариться можно.

– А вот не скажи. Им жарко, и потеют они сильно. А когда человек потеет, ему прохладнее становится.

Лёнька ничего не ответил. Он потел, будто на верхней полке в бане, а прохлады не ощущал. Хотелось стянуть гимнастерку и штаны, но это означало быть заживо съеденным.

– Ты спи лучше, хлопец. Все равно на весь день здесь застряли, чего время зря терять? Вот Никола: он бы, если за лошадьми смотреть не надо было, дрых бы сейчас за милую душу, да еще и храпел. Вон, слышишь – кто-то уже заливается.

Лёнька прислушался. И впрямь, совсем рядом кто-то отчетливо храпел, и этот храп перебивал и гул насекомых, и стрекот аэропланов.

– Как у него получается?

– О, брат, ты бы с наше повоевал. Мы с Николой, к примеру, с самой германской бок о бок ходим. Когда война, в любом положении уснешь. Бывало, марш-бросок объявят, и прямо тысячами народ по дорогам идет, не протолкнешься. Проедешь мимо, оглянешься – а солдатики-то все на ходу спят. Ей-богу не вру! – Милентий перекрестился. – Мы по молодости думали, что так не сможем, да какое там, через месяц уже на ходу спать научились, а Никола – тот еще и с открытыми глазами. Помнится, поставили его в караул, Никола возьми и усни. Казачки про то узнали, надели ему на шею хомут. А на ту беду сотник наш пошел посты проверять. Видит – Никола спит, да еще и с хомутом на шее. Как раскричится: щучий, говорит, ты сын, весь эскадрон под монастырь подводишь, на посту спишь! Никола, конечно, проснулся, видит – совсем дело плохо. А признаваться-то нельзя, военное время, под трибунал отдадут! Он возьми да и бухни: никак нет, говорит, ваше благородие, не сплю. Сотник еще больше кричит: а что ты делаешь, щучий сын? Никола и говорит: да вот, хомут починяю. И так это у него складно получилось, что расхохотался атаман, простил, да еще и рубль дал за находчивость.

Лёнька недоверчиво посмотрел сквозь охапки рогоза и тростника в заросли, туда, где Никола и другие ездовые прятали лошадей. Кто-то невидимый под соседней тачанкой перестал храпеть и громко зевнул:

– Брехня.

– Много ты знаешь, – огрызнулся Милентий.

Аэропланы все кружили и кружили над казаками, будто видели весь отряд. Одна из крылатых машин заложила вираж и промчалась над камышами, выпустив пулеметную очередь. Две пули угодили в тачанку, под которой лежал Лёнька: одна вонзилась в дерево, другая попала в «максим» и с противным визгом унеслась куда-то прочь.

– Лежи, не трепыхайся! – удержал перепугавшегося Лёньку Милентий. – Проверка это. Если побежим – узнают краснопузые, что мы здесь. Может, они всегда по этому месту постреливают. На всякий случай. Я бы тоже постреливал, мало ли, кто здесь укрыться может.

Аэропланы продолжали стрекотать, Лёнька лежал и дрожал от страха. Скоро ему стало холодно. Он раскатал шинель, спрятался под нее и не заметил, как заснул. Когда проснулся, было темно.

– Десять минут на поесть и оправиться, потом марш-бросок, – послышался голос Белоножкина.

Хотя очередь с аэроплана прошла почти по всей линии спрятанных тачанок, никто не пострадал. Казаки молча бегали в камыши, возвращались и помогали вытирать потных лошадей попонами. Ели на ходу, чтобы не терять времени. Лёнька проверил пулемет – тот был в полном порядке, только на кожухе осталась царапина от пули.

Вскоре движение возобновилось. Отряд выехал обратно на равнину, но держался вдоль русла. Ветер по степи гулял резкий, студеный, казаки сняли мокрые от пота гимнастерки и накинули шинели на голые тела. От тачанки к тачанке, от конника к коннику перелетала весть: идем на Лбищенск, воевать Чепая.

– Чeпая? – ошалел от новости Лёнька. – Самого Чепая?

– Да ты, никак, его за героя держишь?! – оглянулся через плечо Никола.

Лёнька смутился.

– Да, лихой он командир, ничего не скажешь, – крякнул Милентий. – Может, воюй он на нашей стороне, тоже его за героя почитали бы. Да только много он нашему брату обид нанес.

Дальше Милентий рассказал о Чепаеве таких небылиц, что Лёнька, устав от вранья, слушал вполуха и только время от времени кивал, чтобы не вызвать подозрений.

Говорил Милентий, что Чeпай любую землю, на которой воюет, сперва узнает всю до последней песчинки, до былинки малой: где овражек, где перелесок, где лужа, где нора кротовая. Никогда без карты не воюет. Знает, как местным язык развязать, как задобрить, чем запугать.

– На лошадях-то он не очень, – говорил Милентий. – Он на войне германской в пехоте служил, хотя и разведчиком, даже награды у него имеются, потому как не робкого десятка. А вот на лошадях до сих пор как следует ездить не научился. У него два автомобиля есть и еще броневик. Так он даже в бой на автомобиле ездит, до того бестия бесстрашная. Ни пуля его не берет, ни шашка, ни глаз дурной, словно заговорили его антихристы.

Очень удивило Лёньку, что красные, оказывается, совсем рядом, всего восемьдесят миль напрямик от Лбищенска до Каленого.

– А ты думал, зачем тут аэропланы летают? Карту ему составляют, ироду. Как составят, так он на нас лавиной и попрет.

По словам Милентия, Чeпаев никогда в плен казаков не берет. Или расстреливает, или рубает, или штыками колет, чтобы патронов не тратить. В атаке и он сам, и солдаты его – страшные, как смертный грех, глаза у всех горят красным. Налетят, оставят после себя только кровь да мясо, разграбят станицы, девок попортят, баб снасильничают. А те станицы, где его дивизия станом становится, ревмя ревут, а сбросить ярмо боятся – слишком лют.

– Тебя послушать, так его и победить нельзя.

– Так сам посуди! Катился он как-то на машине своей, въехал с пьяных глаз в станицу, где чехи стояли. И что думаешь, взяли его? Да хоть бы поцарапали: он через всю станицу на всех парах промчал, из пулемета стреляя, столько бойцов там положил и скрылся в степи. Три разъезда за ним отправили, ни один не догнал.

У Лёньки сладко засосало под ложечкой: надо же, к самому Чепаеву попадет! Милентий его молчание расценил по-своему.

– Да не бойся, нынче мы тоже умные. Подберемся к нему на мягких лапах – чирикнуть не успеет. Главное – врасплох его взять, иначе уйдет, окаянный.

– А те сараи, получается, вокруг которых мы ползали, это и есть Лбищенск? – догадался Лёнька.

– Смотри-ка, а ты и впрямь Бедовый, – усмехнулся Милентий.

– А откуда известно, где там что находится?

– Так ведь разведка не только у красных работает, малой.

Перетрусов

Один и тот же сон беспокоил Богдана с тех пор, как сбежал он от крестьянской расправы весной, под Сенгилеем. Будто бегут они с дядь-Силой: с задранными полами несется Силантий в сторону леса, а Богдан едва поспевает за ним и не слышит за спиной ни выстрелов, ни криков, ни проклятий. Бегут они через лес напролом, жрут снег на бегу, хрипят и сипят от нехватки воздуха в легких, и густой пар валит от обоих, как от загнанных лошадей.

Потом проваливаются куда-то, и вот уже оба голые, полупьяные от браги, сидят в бане, и на груди у дядь-Силы, сплошь покрытой синими татуировками, висит на веревочке блестящий кулончик – петух. И глаза у Силантия отчего-то разные – зеленый, да голубой.

Богдан плещет на каменку воду, поднимается облако пара. Богдан хлещет своего спасителя дубовыми вениками, а потом смотрит – спаситель-то мертвехонек лежит, со счастливой улыбкой на губах. Богдану страшно, кричит он от ужаса, только крика нет, свист один из груди рвется. И бежать бы надо, да рука сама к драгоценному петушку тянется. Рвет Богдан с шеи спасителя холодную как лед безделушку, пронзает его сладкой болью, трясет всего…

В этом месте Богдан всегда просыпается, сжимая в руке Петуха.

Вот и сегодня он проснулся одновременно с закатом. Голова с похмелья больная, хотя пил вчера немного, от силы пару стаканов вишневой наливки.

– Встал уже? – заглянул в комнату Алпамыска.

– Встал, – хмуро ответил Богдан.

– Мы уже лошадей запрягли. Солнце почти село.

– Не спеши, дай глаза продрать нормально.

Босиком, путаясь в ногах, вышел Богдан на крыльцо и душераздирающе зевнул. Все тело было разбитым, потому что валялся весь день поперек кровати, ладно хоть сапоги и галифе с него стянули. Кальсоны грязные, в желтых пятнах, вонь стоит как от конюшни, мухи летают. Нет, пока не вымоется, ни о каком деле и думать не стоит.

– Дормидонт!

Тотчас из сарая выскочил испуганный дедок.

– Чего?

– Вели бабе своей воды нагреть, мыться буду. Белье мое стирано?

– Стирано, – подобострастно закивал Дормидонт.

– Приготовь. И жрать собери на стол, мы на дело идем.

– А вернетесь когда?

– Не твоего ума дело. Спать ложитесь без нас, надо будет – разбудим.

Все домашние Дормидонта – жена Марфа, кривая невестка Машка на сносях, два сына – Мишка да Борька, девяти и десяти лет, – забегали, засуетились, исполняя приказ постояльцев.

Одной из тех мелочей, которые не мог учесть штаб Восточного фронта при планировании Лбищенского рейда, была банда Богдана Перетрусова, промышлявшая в степях между Гурьевым и Уральском.

Разыскивали Богдана и белые, и красные, и никому он в руки не давался, грабил и убивал русских и казахов, колчаковцев и чепаевцев, большевиков и анархистов, и ничего святого для него не находилось.

Банда у Богдана была маленькая: Алпамыс четырнадцати лет, Сережка-Гнедок пятнадцати, Левка-Жиденок шестнадцати и сам Богдан, которому весной исполнилось восемнадцать.

Носились малолетки по степи с юга на север, с востока на запад, бесчинствовали, жгли да крушили. Не боялись никого и растворялись в воздухе, когда чувствовали, что противник сильнее и серьезнее.

Незаметный хуторок в степи, стоящий в стороне от всех дорог, был секретной базой Перетрусова, где банда хранила награбленное, отсыпалась и отъедалась.

Крестьянин Дормидонт Устьянцев и вся его семья тихо ненавидели бандитов, но терпели, потому что здесь Богдан бесчинств не допускал – баб не трогал, хозяина не бил, не унижал, в доме не озорничал и даже частью награбленного за постой расплачивался.

Петух вполне позволял ничего не бояться и наперед предвидеть все ходы противника, он же подсказывал, как вести себя, чтобы никто не пришел и не зарезал тебя сонного.

Талисман появился у Богдана, когда умер дядь-Сила. Умер в бане, абсолютно счастливым человеком – пьяным, сытым, чистым. Богдан тогда перепугался сильнее, чем когда в первый раз в человека стрелял. Когда чужого, да на расстоянии – вроде и не страшно. Обычно даже не знаешь – убил или ранил? А когда умирает свой, с кем только что спаслись от лютой смерти, когда, казалось, жизнь налаживается – как не испугаться? Это значит, безносая играет с тобой, как кот с мышью: то поймает, то отпустит, то вновь придушит.

Как ни силен был страх, Богдан стащил с шеи покойника драгоценную побрякушку – петуха. Стоило сжать в кулаке холодный металл, как руку, да и все тело, охватила мелкая дрожь, будто схватился за край работающей мощной машины с кучей вращающихся маховиков, шестерней и валов. И если не удержишься на краю – перекрутит тебя машина на фарш, не подавится.

В тот же миг вопрос, который стучал у Богдана под черепушкой – почему дядь-Сила концы отдал? – перестал быть вопросом. Богдан скорее почувствовал, чем понял: сердце у дядь-Силы не выдержало крепкой браги и крепкого жара. И тотчас фигурка подсказала: драпать надо. Сразу вспомнилось, как странно приютившая их хозяйка смотрела на красные околыши на папахах. Наверняка выдаст кулакам, если те пойдут искать беглецов.

Богдан не любил вспоминать, что произошло потом. Как он пытался открыть подпертую снаружи поленом дверь, как подцепил тупым ножом половицу в предбаннике и, извиваясь ужом, выполз наружу. Как совершенно голый, по снегу в сумерках крался к дому хозяйки. По счастью, та убежала за подмогой, и Богдан, роясь в сундуке, нашел чье-то чистое, хоть и ношеное, исподнее, порты, рубашку, обмотки, а заодно теплый халат-чaпан, треух и добрые охотничьи рукавицы-шубинки для стрельбы.

Как убил дочку хозяйки, которая пыталась ему помешать. Убил, затыкав тем самым тупым ножом, найденным в предбаннике.

С тех пор он не любил оставаться один на один с бабами и девками. Его компании нравилось, когда во время мытья их поливала беременная Машка, а Богдан просил поливать себя либо Дормидонта, либо его малолетних сыновей. Парням же своим строго-настрого запретил трогать Машку и Марфу, а бабам разрешил лупить бандитов, если станут охальничать.

От тяжких мыслей, усиленных похмельем, отвлек хозяин, притащивший ведро с горячей водой.

– Лей помалу, – велел Богдан, раздевшись.

Намылившись, он стоял как столб, пока Дормидонт потихоньку лил сверху воду. Потом вытерся насухо, надел чистое белье и уже после этого, окончательно проснувшийся и злой на свое похоронное настроение, вышел к столу.

– Ну что, куда сегодня? – спросил Левка, обгладывая куриную ногу.

– В дозор.

– Какой дозор, Богдан, всю неделю уже в дозоре?! Просто так коней гонять по степи?

– Ясный сказал – ходить в дозор, значит, будем ходить в дозор, – процедил Богдан. Вид еды ему был противен, он пил квас на хрене и громко, долго отрыгивал.

– Левка дело говорит, неделю уже без дела болтаемся. Скучно! – подал голос Алпамыска.

Богдан вынул из кобуры маузер.

– Главным быть хочешь? Возьми и пристрели меня.

Алпамыска отвел взгляд. Странное дело: когда Петух был зажат в ладони или висел на шее, глаза у Богдана из серых превращались в зеленый да голубой. Никто из банды не мог выдержать взгляда этих разных глаз.

– Ясный говорит, что делать, и ни разу еще нам порожняк не подогнал. Когда мы с вами без куша возвращались?! – Богдан свирепо оглядел своих головорезов.

Те сидели, опустив глаза, и молча чавкали.

– Сказано: сторожим, пока казаки не пройдут. Как только засечем движение – будет новое дело. Пожрали?

Головорезы кивнули.

– Тогда по коням.

Богдан познакомился с Ясным в середине марта, через две недели после смерти дядь-Силы, когда толкался на вокзале в Алгае.

Александров Гай был небольшой железнодорожной станцией в Саратовской губернии, где формировались новые соединения Красной Армии. Богдан приехал сюда, чтобы в толчее упереть винтовку или револьвер, а, может, и деньжатами разжиться. Петух надежно страховал от опасности, так что за три дня толкучки он украл маузер, две винтовки Мосина, револьвер, семь золотых червонцев и ящик патронов. Однако у петуха была нехорошая особенность – от неприятностей он не спасал.

Петух, висящий на шее и холодивший грудь, помогал связать воедино то, что Богдан видел, из этих наблюдений делать неожиданные выводы и принимать правильное решение, но и только. К примеру, Богдан спер в толчее четыре пары новых сапог и нес их в тайник. По смятому лопуху, плохо прилаженной к забору доске и молчанию Тузика, запертого в тайнике, он понял, что там его ждет засада, и ломанулся прочь, но чья-то сильная рука уже держала его за локоть.

– Отпусти, больно! – зашипел Богдан.

– Не рыпайся, малой, а то башку отверну, – ответил мужик в форме краскома.

По поведению и голосу стало понятно, что выдавать Богдана краском не намерен. Были у него какие-то свои интересы. Он специально посадил в тайник засаду, чтобы отвлечь внимание Богдана, а когда тот заметался – поймал.

– Чего надо?

– Не ори, – спокойно сказал краском. – Ты же не хочешь, чтобы нас услышали?

Странное дело: Петух ничего не подсказывал Богдану. Опасен ли незнакомец, полезен – понять было невозможно.

Они отошли к глухой кирпичной стене какого-то амбара.

– Воруешь, значит? – спросил краском.

– Не ворую, а подбираю потерянное.

– Мудро. Не надоело по мелочи работать?

Богдан даже рот раскрыл.

Краском велел называть его Ясным и рассказал, что скоро через Алгай пойдет эшелон с продуктами, обмундированием и денежным довольствием. Если успеть к этому времени собрать надежных людей, то можно неплохо поживиться, да еще и Советам насолить.

Солить Богдану не хотелось, но как только было сказано про эшелон, петух вновь включился: оно, соглашайся! И Богдан не пожалел. Собранная им за неделю компания нормально провернула дельце и разбегаться не стала. С этого момента Богдан следовал за Ясным.

Ясный время от времени говорил, где и что лежит без должной охраны, причем не только у красных, но и у белых тоже. От Богдана и его людей требовалось только не попадаться. Связь держали через голубей, но иногда Ясный сам находил Богдана. Встречи казались совершенно случайными, но Петух говорил об обратном.

Неделю назад голубь доставил письмо, в котором Ясный просил не шуметь какое-то время, а просто прочесывать степь в поисках большого отряда казаков. Как только отряд будет обнаружен, следует известить о нем Ясного, и тогда он сообщит о новом деле. Без Петуха Богдан наплевал бы на приказы Ясного, но Петух говорил – дело верное, не сомневайся. Богдан мучился, что зависит от какой-то железяки, но железяка ни разу не ошибалась. Так что Богдан продолжал патрулировать степь.

Он не знал, каким именно путем пойдут белые, поэтому заминировал несколько возможных. Но именно сегодня – фигурка намекнула на это, едва Богдан вскочил в седло, – сегодня будет веселье.

– Пошли, – сказал он, и четверка всадников умчалась в закат.