Текст книги "Энтогенез 1. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Полина Волошина,Дмитрий Колодан,Игорь Алимов,Карина Шаинян,Алексей Лукьянов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 80 (всего у книги 290 страниц)

2 СЕНТЯБРЯ 1919 ГОДА

Лёнька

Луна в небе висела огромная и желтая, почти как солнце, и пусть степь не просматривалась до горизонта, все было отлично видно шагов на сто.

Всадники и повозки ехали почти с идеальными интервалами. Ковыли качались, словно волны, казалось: прыгни щучкой, войди без плеска в это серебряное море – и накроет тебя с головой, останется лишь подождать, когда отряд проскачет мимо. Потом вынырнешь – и плыви на все четыре стороны.

Сейчас, когда страх, зной и мошка остались позади и можно было как следует поразмыслить над тем, как сбежать, Лёнька понял, что поторопился. То, что в поселке казалось простым и очевидным, в походе оказалось чрезвычайно сложным. Во-первых, Лёнька постоянно находился под боком у Милентия с Николой, и они не на шутку о нем пеклись. Во-вторых, отряд нарочно огибал все хутора и станицы на своем пути, чтобы не обнаружить себя ни единым чихом. В третьих же – и в главных! – Лёнька не знал, куда идти.

Получалось, что предупредить Чепаева о готовящемся нападении никак не получится. Оно, конечно, если подумать – ничего страшного. В конце концов, Лёнька не присягал Советам, и как раз даже наоборот – присягнул на верность Верховному Правителю, хоть и пальцы при этом скрестил. Но хотелось Лёньке, чтобы победили красные, а белые… ну, чтобы они просто ушли, несолоно хлебавши. Живые и здоровые по возможности.

– Чего задумался, Бедовый? – спросил Милентий.

– А? – не понял Лёнька. – Задумался? Так я это… бдю.

– Не бзди, – успокоил его Никола.

– Глухая тетеря, – обозвал друга Милентий. – Бдит хлопец, а не бздит.

– А чего бдить-то, за нас разъезды бдят. А то здесь бандиты пошаливают…

В этот момент раздался первый взрыв, в голове колонны. Кони испуганно шарахнулись в сторону, Николе стоило больших трудов сдержать свою пару, некоторые повозки все же понесло, и вскоре раздалось еще два взрыва.

– Ох, лихо, ох, лихо! Накаркал, щучий сын! – заругался Милентий на Николу и начал расчехлять пулемет. – Никак засада?

Однако стрельбы и новых взрывов не последовало. Казаки притихли и напряженно всматривались в степь, пытаясь разглядеть неведомого врага.

Прошло полчаса, все было тихо. Отряд снова двинулся вперед.

– Может, просто дорогу заминировали? – спросил Никола.

– Кто?

– Да кто ж знает…

– А коли не знаешь – не чеши языком. Засада это, спиной чую.

Теперь накаркал Милентий. В голове колонны опять началась суета, грохнули выстрелы, затрещали пулеметы. Послышались крики: «Вот они, дьяволы!», «Не убивать, живьем брать!», «Бандюки!» – и сразу несколько групп верховых отделились от отряда и умчались в степь, преследуя невидимых бандюков.

– Милентий, ты пулемет-то зачехли, – сказал Никола, – того и гляди – по своим очередь дашь.

– Не скажи. А если это краснопузые?

– Слышал ведь – банда это.

– А я говорю…

Совсем рядом, слева от колонны, заработал «льюис» – не прицельно и как-то глухо, будто из мешка. Пламени выстрелов было не видно, пулеметчик все время передвигался, так что сориентироваться, откуда он стреляет, было трудно.

– Кто это? – спросил Лёнька у Милентия, пока руки сами собой доставали коробку с патронами и заправляли ленту в пулемет.

– Да есть тут один, Богдан Перетрусов. Лет ему, кажется, не больше, чем тебе, а молодчикам его и того меньше. Шастают по степи, грабят, убивают, насильничают.

– И что, большая банда?

– Да кто их считал? При нем видели троих, но говорят, будто в каждой станице у него верные люди, потому что никогда его поймать не могли, даже когда засады устраивали. Он, щучий сын, точно не местный, пришлый, у него здесь ни семьи, ни бабы, но вот банду, видать, крепкую сколотил, никто его не выдает.

– А на нас зачем напал?

– Да бес его знает, он на всех нападает, как собака бешеная. Может, ради форсу своего бандитского, показать, что не боится никого. Он ведь и красных тоже пушит.

Мимо промелькнула чья-то тень.

– Вот он! – завопил Милентий и дал короткую очередь, но тут же охнул, крикнул «ложись» – и красиво сиганул через голову Лёньки прочь из тачанки. Вслед за ним прыгнул Никола.

Слева от тачанки медленно начал расти и набухать огненный шар. Лёнька завороженно следил за ярким пузырем, потом раздалось «бам», и наступила темнота.

Богдан

Потеха началась часа в два ночи. Жахнуло на Уральском тракте, в старице.

– Серега, Левка!

– Чаво?

– «Льюисы» готовьте, щас казачков считать будем.

Операцию Богдан продумал заранее. По шуму в ночи отыскать белых (или красных, если Ясный ошибся), рассредоточиться вдоль колонны – двое по краям, двое в центре, а потом, по сигналу, скакать что есть духу друг другу навстречу, стреляя наобум, бросить напоследок по гранате – и тягу.

Правда, никто не ожидал, что белых будет так много.

Левка, с которым Богдан был в паре, охнул:

– Да тут полк, не меньше!

Петух подсказывал Богдану, что тут по меньшей мере два казачьих полка, больше тысячи человек. Когда он увидел в лунном сиянии всю эту человеческую и конскую массу, стало даже как-то не по себе.

– Тикаем, – шепнул он Левке.

– Чего?

– Тикаем, говорю!

– Так ведь Алпамыска…

В самой голове колонны уже слышались перестрелка и взрывы.

– Дураки набитые, говорил же им – по моему сигналу начинать! – выругался Богдан. – Тикаем все равно. Не буду я из-за них под пули лезть.

– Ты что, они ж ведь…

– А ты что, орден хочешь?! Так иди к Чепаеву служить! При тебе я им говорил, что без моего сигнала не начинать?!

Выстрелы и крики приближались. Богдан развернул коня и ускакал. Вскоре он услышал за спиной пулеметную очередь «льюиса», затем короткую – из «максима», что-то взорвалось, а потом – одиночные выстрелы и крики погони.

Мудреное дело – уходить от преследования при полной луне, когда ты на вороной своей кобыле, словно навозная муха посреди серебряного блюда, и прихлопнуть тебя – лишь вопрос сноровки. Но у Левки хорошо получалось. «Льюиса» он бросил и теперь мчал по степи, уворачиваясь от пуль. Богдан наблюдал за ним, лежа в ковыле и удерживая своего Серка, чтобы конь не вскочил и не ломанулся куда-нибудь, не разбирая дороги.

Левка уходил грамотно, отводя погоню в сторону старицы, где можно спрятаться. Четверо казаков мчались за ним, и по всему выходило, что они Жиденка догонят.

Богдану было жаль Левку, из всей их компании он был самым умным и образованным, но, черт возьми, Богдан всех предупреждал. Чего они хотели доказать своим геройством? Что они умнее его талисмана? Вот и доигрались.

Левка и его преследователи скрылись. Богдан подождал немного, потом встал и разрешил подняться Серку. Ладно, шансы сбежать у подельников были. Петух подсказывал, что кто-то сегодня к утру на базу выйдет. Вот тогда Богдан покажет ослушникам, где раки зимуют.

Лёнька

Очнулся Лёнька от бешеной тряски. Его мотало по дну тачанки, как пустую бутылку. Небо было темное. Кроме скрипа рессор и топота копыт не слышалось никаких звуков.

– Милентий?

Молчание.

– Никола?

Тоже ничего.

Кое-как собравшись с силами, Лёнька начал подниматься.

Тачанка ехала, сильно накренившись влево. Ни пулеметчика, ни ездового в повозке не оказалось, лошади тащились, едва шевеля копытами, за одной тянулся какой-то комок, и Лёнька, приглядевшись, понял, что это кишки.

Поводья волочились по земле, и Лёнька, не зная, как остановиться, заорал:

– Стой! Эй, как вас там! Стоять! Тпру!

Лошади не обратили на крик никакого внимания. Скорость, однако, была смешная, поэтому Лёнька спрыгнул на ходу, едва не угодив под колесо.

Луна все еще торчала в небе, значит, с момента нападения прошло совсем немного времени. Возможно, казачьи разъезды где-то совсем рядом, а может, наоборот – поблизости бандиты. Но почему на крики никто не прискакал? Выстрелов и взрывов не слышно, бой закончился. Интересно, что с Милентием и Николой? Живы ли или их накрыло той гранатой, что взорвалась рядом с тачанкой? Смешно – Лёнька так хотел убежать, что мечта сбылась. Теперь все в его руках, да только что делать дальше – неизвестно, и от этого в груди и животе становилось уныло и холодно.

Он встал и огляделся. Степь была абсолютно пустой, куда ни глянь – ковыли, ни деревца, ни кустика, ни человечка. Только лошади уныло плетутся и тащат за собой тачанку со сломанной осью.

Еды никакой, питья – тоже. Из оружия – только пулемет, а его с собой не потащишь. Чего еще можно взять с тачанки?

Послышалось жалобное ржание.

У раненой лошади был разорван левый бок, кишки фиолетовыми лентами свисали из дыры в брюхе. На прикосновения скотина никак не реагировала, только пряла ушами, будто слушая пение приближающихся лошадиных ангелов. Лёнька не знал, как ей помочь, он даже имени ее не знал – все его познания сводились к тому, как животину почистить и чем накормить.

Ее товарка с виду была вполне здорова. Решив, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, Лёнька распряг лошадь и попытался заскочить на нее, как это делали казаки.

Не тут-то было. Животное спокойно стояло, пока Лёнька подпрыгивал и задирал ноги, но отчего-то он все время соскальзывал, будто шкура твари намазана маслом. Отчаявшись, Лёнька подвел лошадь к тачанке и влез на нее.

Сидеть было неудобно, но это еще полбеды. Лошадь просто стояла, а у Лёньки не было ни поводьев, ни шпор.

– Ну, ты, скотина, ехай уже! – сказал он и легонько ударил пятками лошадиные бока.

Ноль внимания, фунт презрения. Лошадь переступала с ноги на ногу, будто пританцовывала на месте, но двигаться вперед отказывалась. Лёнька и лаской, и руганью пытался заставить ее если не скакать, то хотя бы идти, но та лишь фыркала в ответ.

В отчаянии Лёнька плюнул и звонко шлепнул лошадь по крупу. Сделал он это зря, потому что тварь заржала, взвилась на дыбы, и Лёнька свалился на землю. Пока он поднимался, глупая скотина умчалась в ночь, и вскоре не было слышно даже ее топота.

От отчаяния Лёнька даже ругаться не мог. Глаза намокли, стало до того себя жаль, что хоть ложись грудью на пулемет и стреляйся. На минуту он поддался этому порыву, даже залез на тачанку и попытался приладиться к «максиму» так, чтобы удобнее было стрелять. Однако все оказалось не просто: не от близости смерти, не то от холодного кожуха Лёнька замерз еще сильнее.

Он закутался в шинель и долго глядел в небо. Понемногу отступали и вялость, и нерешительность, и дурацкие мысли о самоубийстве. Даже потеря лошади перестала казаться ужасной. Лёнька посмотрел на мир новыми глазами, глазами свободного от условностей человека.

Ведь на самом деле все шло как по писаному! Захотел сбежать? Сделано! Причем получилось так удачно, что, если казаки найдут, даже врать не придется – контузило взрывом, лошади унесли в степь, заблудился. Правда, если бандиты обнаружат, будет сложнее. Однако и тут есть выход – кокарду с фуражки сорвать, помять ее хорошенько, потоптать, погоны с гимнастерки долой и вообще – измазюкаться в грязи как следует. Вполне можно сойти за бродягу. Авось не убьют. Простора для маневров – вся степь. Куда захотел – туда и пошел. Если до сих пор везло, то и дальше везти будет.

С этими мыслями Лёнька бодро зашагал туда, где, по его мнению, находился север.

На самом деле там был восток. Лёнька в этом убедился, когда багрово-красное солнце начало светить ему прямо в лицо.

«Сколько ж я прошагал? – подумал он. – Сколько времени потерял?»

Он скинул шинель, чтобы идти было не так жарко, и вдруг одуряюще вкусный запах ударил ему в ноздри. Лёнька остановился и повел носом. Запах пропал, но воспоминание о нем – жареное сало, лук и чеснок – осталось. Лёнька решил, что это у него от голода, поэтому ожесточенно занюхал морок шинелью. Наваждение пропало.

Какое-то время – не больше пяти минут, потому что солнце еще не успело выползти из-за горизонта – он шел спокойно, потом ароматы появились вновь. Лёнька закрыл глаза и пошел на запах, который то усиливался, то исчезал.

«Станица, – думал Лёнька. – Хоть бы это были красные. Хоть бы это был Чeпаев».

Но это была не станица, не красные и не Чeпаев. Это был маленький хуторок в степи.

Хуторок

Петух пел громко и красиво, не так, как тихвинские петухи горланили – сипло и будто исподтишка. Нет, здесь петух был как на картинке – огромный, цветной, с рубиновыми гребешком и бородкой. Лёнька так загляделся на петуха, что даже не заметил двух мальчишек-погодков, которые стояли у изгороди и глазели на него.

– Ты казак?

– Я? Э… нет, я не казак. Я… я заблудился…

– Тятенька, тятенька, тут казачок заблудился!

Вместо тятеньки из хлева вышла беременная баба.

– Чего разорались? – шикнула она на малых, потом заметила Лёньку и испугалась: – Ты кто такой? Чего надо?

– Тетенька, не гоните! Заблудился я!

Баба покачала головой:

– Нашел, где плутать.

Из дома выскочил седой мужик:

– Чего надо? Пшел отседа.

– Дяденька, чего ругаетесь? Я же ничего плохого не делаю вам.

– Мне и без тебя тут есть, кому плохое делать. Пшел, говорю.

Лёнька смирился, что жареного сала и лука ему не видать и, чтобы не зря торчать, спросил:

– Если уж вы злой такой, покажите, куда до добрых людей идти.

Старик махнул рукой и ушел обратно в дом. Беременная баба осталась во дворе.

– Куда тебе надо? – спросила она.

– Где люди живут?

– Где ты людей-то нынче видал? Все зверье какое-то, а не люди.

– Тетенька, да что ж мне – с голоду помирать? Скажите, где красные, я к ним пойду.

При слове «красные» баба скукожилась, заозиралась и тишком подошла к забору.

– На что тебе красные?

– Отбился я от них.

Баба с недоверием посмотрела на Лёньку, но возражать не стала. Заговорила негромко, но быстро, глотая окончания слов:

– За домом с той стороны ложок неглубокий, ты там схоронись пока. У нас бандиты живут. Скоро вернуться должны. Увидят тебя – убьют, и нам плохо будет. Погоди немного, я тебе потом поесть вынесу и дорогу до красных покажу. Беги скорее.

Ложок оказался большой выгребной ямой, в которую хозяева сбрасывали все, что нажито и прожито: навоз, объедки и прочий мусор. На самом краю лога гордо возвышалось отхожее место.

Не успел Лёнька выбрать место почище, как послышался конский топот, ржание, и сразу все затихло, но ненадолго. Вскоре прискакали еще двое, и шум возобновился, но теперь к нему добавились женские крики, детский плач и грязная ругань. Потасовка длилась недолго, бандиты, если это были они, быстро разобрались меж собой и не то помирились, не то зарезали друг друга.

Солнце нещадно палило, вонь усилилась, и Лёнька, чтобы не сойти с ума, пытался дышать через шинель, но от вони это не спасало. Когда невозможно стало терпеть, Лёнька попытался вылезти, но в доме опять начался дебош, даже кто-то стал палить из пистолета, а потом снова все замолкло.

Прошел почти весь день. К вечеру, когда одуревший от смрада Лёнька уже и не понимал, на каком свете находится, беременная баба вышла к логу и крикнула:

– Эй, ты здесь еще?

Отвечать Лёнька не мог. Он выполз на карачках и продолжал ползти, пытаясь содрать с себя чудовищную вонь, но это не помогало.

Баба послушно шла следом.

Богдан

На базу нельзя возвращаться сразу. Мало ли, вдруг тебя в бинокль наблюдают? Требовалось покружить по округе, чтобы стряхнуть возможный хвост. Только с рассветом, окончательно убедившись, что его никто не преследует, Богдан поскакал домой.

На душе было противно. Конечно, он не предавал своих товарищей, но и спасти тоже не пытался. Петух не позволил. Формально все правила были соблюдены, но чувство вины перед Алпамыской, Серегой, а особенно – перед Левкой накрыло лихого бандита с головой. Слава богу, на такой случай у него всегда была припасена фляжка с самогоном.

Алкоголь надежно глушил все то, что просыпалось в душе, едва Богдан вспоминал о совершенных накануне подвигах. Сколько бы крови ни лилось, самогон все заливал. Главное – не трезветь. Это было непросто, потому что с Петухом на груди всякое пойло выветривалось из головы с пугающей скоростью.

Когда Серко донес Богдана до хутора, бандит был вдрызг пьян. Серко остановился у коновязи, и Богдан выпал из седла.

– Дрмдонт! – позвал он, лежа лицом на земле.

Дормидонт, на свое счастье, еще издали увидел, как пылит степь, и уже ждал гостя. Он поднял Богдана и потащил в дом. Богдан волочился ногами по земле, отдавая приказы один бессмысленней другого: налей, говорит, щелоку в выгребную яму… нет, кипятку туда, крутого кипятку! Вилами туда потычь, слышишь? И самогону мне налей. Дормидонт уже привык к странностям Богдана и только бога молил, чтобы кто-нибудь пристрелил ирода.

Не успел Дормидонт подумать об этом снова, как прискакали еще двое – Алпамыс и Серега.

– Богдан! – заорал Серега. – Богдан!

Дормидонт остановился и попытался придать главарю бандитов вертикальное положение.

– А… – махнул рукой Богдан. – Не поубивали вас, значит…

– Ты что творишь, Богдан?! – Серега вынул из-за голенища нож и пошел вперед.

Марфа тотчас запричитала. Один из мальцов, стоявший на пути Сереги и колупавший в носу, получил от бандита крепкий удар по уху. Малец отлетел к матери и громко заревел.

– Ты что творишь, а? – Серега подскочил к Богдану, отшвырнул Дормидонта и приставил нож к горлу главаря. – Ты нас что, сдать хотел?

Богдан, сильно шатаясь, посмотрел мутным взглядом на товарища, а потом его вырвало. Серега, пытаясь увернуться от зловонной струи, неловко дернулся, и тотчас Богдан ухватил его за запястье и резко, до хруста в суставе, вывернул руку. Нож вылетел и вонзился в косяк, перед носом у другого мальца, который наблюдал за сценой из дому. Дормидонт тут же утащил сына внутрь.

– Ты на кого руку поднял, дерьмо? – нетрезвым голосом спросил главарь у Сереги.

Руку его Богдан не отпускал и даже еще круче вывернул. Серега упал на колени и громко выматерился.

– Эй, Богдан, отпусти Серегу! – окликнул главаря Алпамыс. – Нас там чуть на бешбармак не порубили. Ты почему нам не помогал? Смерти нам хотел?

– Заткнись, – ответил Богдан. – Сами виноваты.

– Мы виноваты?! – злобно прошептал Серега. – Это мы вас бросили, что ли?! Я давно заметил, что ты чужими руками жар загрести хочешь.

Богдан устал. Эти дураки напрочь забыли, что он им говорил.

– Вы сигнал мой слышали? – спросил он.

– Какой сигнал? – в один голос спросили Алпамыс с Серегой.

– Я сказал, что сигнальную ракету выпущу, если соберемся нападать. Вы видели ракету?

Алпамыс недоуменно вращал глазами, Серега воскликнул: «Вот черт!»

– Вы там в героев играли, а Левка вас спасать решил. И доспасался.

Богдан отпустил Серегу и пошел пить.

Через пять минут к нему присоединились товарищи.

– Богдан, ты нас прости, а? – попросил Алпамыс.

Вместо ответа Богдан налил в два стакана мутного первача. Выпили в память о Левке. Над столом кружились мухи. Богдан сначала молча отмахивался от них, потом выхватил маузер и начал лепить в стены и потолок пулю за пулей, пытаясь попасть в мелких бестий, но не попал ни разу.

– Шли бы вы спать, – сказал Дормидонт, прибежавший на шум. Он-то надеялся, что Богдан порешил своих подельников.

– Пшел вон, – огрызнулся Серега.

– Щас пойдем, – примирительно сказал Богдан. – Щас пойдем…

И уснул прямо за столом.

Лёнька

– Поубивали друг друга? – спросил Лёнька, когда снова смог дышать.

– Как же… – фыркнула баба. – По мухам стреляли.

– Графье прямо, – похвалил Лёнька и тяжело закашлялся.

Вонь никак не хотела выветриваться из легких.

– Слушай, парень, беги отседа побыстрее, – сказала баба. – Я тебе лошадь ихнюю отдам, любую, они все одно их некрепко привязали. Скачи в Лбищенск, там красные стоят, много, если уж они тебе так нужны. Только про нас не говори.

– Почему?

– У свекра хозяйство больно справное, кулаком объявят, все отберут, есть нечего будет.

– Так у вас же бандиты. Их под суд надо.

– Сдурел? У этих бандитов лапа мохнатая в штабе чепаевском, большой начальник. Он сам грозил: если узнает, что его людей сдали, – не жить никому.

– А почему мне помогаешь?

Баба подняла на Лёньку полные слез глаза.

– Придумай что-нибудь! Нет мочи терпеть этих иродов! Найди там упыря, который этих злыдней покрывает, что хочешь сделай, но избавь нас от них. Век за тебя молиться буду.

На коня Лёнька забрался с третьей попытки, когда баба взяла животное за узду.

– А ты и вправду не казак, – сказала она немного разочарованно.

– Извини, что подвел. Куда ехать-то?

– Сейчас вдоль колеи поскачешь, потом, как на большак выйдешь, поворачивай налево. Верст через пятьдесят Лбищенск будет. Ну, с богом.

Лёнька попрощаться не успел – баба хлопнула жеребца по крупу, и пришлось крепче держаться за поводья, чтобы не свалиться. Когда Лёнька обернулся через плечо, ни бабы, ни хутора уже не было, все заволокло дорожной пылью.

Чепай

Несмотря на все победы и удачи 25-й дивизии, командиром которой стал Василий Иванович после переформирования Александро-Гайской бригады, напряжение в дивизионном штабе чувствовалось нешуточное. Целыми днями Чeпаев мотался на своем «форде» по расположениям, и чем больше получал сведений, тем мрачнее становился.

Последние недели были выматывающими. Белые дрались за каждый хутор, как за последний; казачьи разъезды в тылу стали обычным делом; то и дело нарушались поставки боеприпасов и продовольствия; недавно даже аэроплан пролетал и сбросил несколько бомб. Его попытались догнать, но какое там – пока «Ньюпор» поднялся в воздух, врага и след простыл. Вдобавок ко всему в некоторых соединениях обнаружился тиф, и болезнь распространялась с ужасающей скоростью. А ведь надо готовиться к наступлению на белоказаков, чтобы запереть их у Каспия.

Все это будило в начдиве зверя.

Недавний разговор по прямому проводу со штабом армии еще больше разозлил Василия Ивановича. Во-первых, вместо командарма говорил зам по тылу, во-вторых, на все аргументы и доводы Чeпая тот, как попка, повторял:

– Броневзвод прислать не можем, сложная обстановка.

А где она не сложная? Штаб армии будто нарочно оставил 25-ю дивизию без прикрытия на флангах, приказы о наступлении приходили задним числом и без указания даты и времени отправления, и можно было подумать, что Фрунзе специально отдает Чeпаева белым. Дождался, подлец, отплатил Чeпаю за весенний демарш.

– Любитесь вы конем, говнюки, – рявкнул Чепай и бросил трубку, когда понял, что зам по тылу ничего не скажет. – Ну, подождите, попомните вы Чепая!

Конечно, это была бравада. Броневзвод требовался Чeпаю как воздух. Слишком подозрительно активизировались в последнее время колчаковцы. Не координируют ли они действия с Деникиным?

Чепай просыпался рано, так что Петьке сам бог велел вставать еще раньше – насчет чаю распорядиться, сапоги начистить, проверить список дел, обзвонить командиров, чтобы не опаздывали. Петьке все это было не в тягость, он порхал, как жаворонок.

Утром его можно было видеть в нескольких местах одновременно. Дивизионный комиссар Фурман прежде с кислой ухмылкой обзывал Петьку каким-то Фигаром (видимо, тот тоже был шустрым малым), и Петька весело соглашался, хотя Фурмана терпеть не мог.

Правда, после штурма Лбищенска, когда комиссара вызвали в Уральск, чтобы он возглавил политотдел, Петька даже расцеловался с Фурманом и вообще держался весело и независимо.

Увозили комиссара в чeпаевском «форде» и провожали, будто невесту в чужой дом, – с почестями и мыслями «ну, наконец-то отвязались». Никто не знал, отчего дивизионного комиссара вдруг перевели в политотдел армии, но в душе каждый этому радовался.

Однако Петька с уходом Фурмана веселее не стал. Если раньше они с Чeпаем всюду были рядом, как сиамские близнецы (это опять Фурман рассказал, что бывают такие люди, которые в утробе срослись боками), то теперь Петька не задерживался, чтобы побалагурить или чаев погонять, – получал приказ и тут же исчезал, будто не хотел с Василием Ивановичем в одном помещении находиться.

Поначалу Чeпаев терпел. Думал – притомился вестовой, слишком часто летал туда-сюда под пулями. Может, дела сердечные у него не ладятся, медсестра Машка Попова взаимностью не отвечает. Бывает. Перебесится парень, не маленький.

Но потом высокомерие порученца стало раздражать. Василий Иванович только повода ждал, чтобы Петька чуши напорол, и тогда прижать его, шельмеца.

Случай представился утром.

– Петька! – заорал Чепай, выскочив в исподнем на крыльцо. – Петька, живо ко мне!

Петька, будто ошпаренный, выбежал из хлева с подойником, от которого шел пар.

– Ты какого ляда там делаешь?!

– За молочком вот…

– Ты баба, что ли, коров доить?! Иди сюда, контра недобитая!

Петька опасливо приблизился к начдиву. В руке Чeпай держал портянку.

– Это что за контрреволюция, любись она конем?! – и портянка полетела в лицо ординарцу.

Петька увернулся, посмотрел на упавшую рядом тряпку. От портянки даже на легком сентябрьском ветерке тянуло кошачьим духом, настолько ядреным, что слезы на глаза наворачивались.

– Это не я, Чепай! Это кот.

– Что за кот?

– Хозяйский. Не то Фунтик, не то Шпунтик…

– Ты мне зубы не заговаривай, не видел я тут никакого кота, любись он конем.

– Так он боится, Василий Иванович…

– Кого боится?! Меня боится?! Меня только контра боится!

Ординарец стоял, не зная, куда себя девать.

– Где эта сволочь? – спросил Чeпай.

– Которая?

– Кот твой где?!

– Не знаю. А зачем?

– Расстреливать его буду! Именем революции!

Чeпай, как был, босиком, спустился с крыльца, поднял портянку, нюхнул и вздрогнул.

– Хуже иприту германского! У меня смена стирана?

– Сейчас распоряжусь…

– Отставить распоряжаться! Дай молока.

Петька протянул начдиву подойник. Василий Иванович стал жадно пить, молоко потекло по усам и подбородку, пролилось на исподнее.

– Ух, – сказал он, напившись, – какая все-таки гадость это теплое молоко, любись оно… Давай лучше чаю.

– Сейчас распоряжусь…

– Стоять! Я сказал – отставить распоряжаться. Сами без рук, что ли? Пойдем…

Но Петька не пошел. Стоял на месте, смотрел в землю и глаз на Чeпая поднять не смел.

– Петька, я тебя расстрелять велю, наверное, – пошутил Василий Иванович. – Ты меня никак предать задумал? Да не трону я твоего кота, хотя сученыш он тот еще, всю ночь в ногах у меня спал, а под утро такую диверсию учинил! Отвечай, чего дуешься, как мышь на крупу? Я тебя что, обидел чем-то?

– Никак нет, товарищ Чeпаев!

– Ты что, с ума сошел, Петруха? Какой еще «товарищ Чeпаев»? Я тебе чужой, что ли?

Чeпай вернулся к Петьке и требовательно поднял его лицо за подбородок:

– В глаза смотри, говорю!

Глаза у Петьки были на мокром месте. Ординарец, который с риском для жизни вытаскивал начдива из-под авианалета, который весело зубоскалил, когда они удирали от белочехов и силы были куда как не равны, – плакал! Это ж какой силы должна быть обида, чтобы Петруху до слез довести.

– Ты чего, Петюнюшка? – испуганно спросил Чепай и обнял боевого товарища. – Что с тобой, а?

– Извести тебя хотят, Василий Иваныч! Нету терпежу эту муку адову терпеть, все как есть расскажу, и расстреливай меня при всем честном народе.

«Точно сбрендил парень. В отпуск его отправить, что ли?» – промелькнуло у Чeпая, но сказал он другое:

– Да кто меня изведет? Ты, что ли?

– Я, – кивнул Петька и поднял на обалдевшего начдива глаза.

Чeпай даже рот открыл.

– За что, стесняюсь я спросить?

– Кабы я знал, за что… – тяжело вздохнул Петька.

– Так, хватит вокруг да около ходить. Пошли ставить самовар, там мне все и расскажешь.

История оказалась настолько подлой и дикой, что пить чай начдиву расхотелось.

Петька

Все произошло через день после того, как в Лбищенск перевели штаб дивизии. Фурман улучил момент, когда Петька седлал лошадь, и спросил:

– Как семья, Петр Семенович?

– Спасибо, Дмитрий Андреевич, ничего. А у вас как?

– И у меня тоже, в известной степени. Хотите, фото покажу?

Петька не хотел.

Фурман оказался еще хуже, чем Ёжиков, которого в марте отправили в Туркестан. Он все время терся возле Чeпая, воспитывал его. И Чeпай какой-то стал… не то заигрывал с комиссаром, не то заискивал перед ним. Сколько раз уже было замечено – повторяет Чeпай за Фурманом слово в слово. Услышит вечером – утром повторит, услышит утром – вечером перескажет и вроде как за свои мысли выдает.

Однако, чтобы не обострять, Петька согласился посмотреть на фотографию.

У Фурмана их цельная пачка оказалась. Вот это мама. Вот это невеста. Вот это сам Фрунзе. Вот это… а, нет, это не то. Вот это мы все дома, за чаем. Вот это мы…

Петька стоял, и в глазах его было темно. Потому что «а, нет, это не то» была фотографией его семьи – матери, сестер и деда. Такой фотографии у Петьки не было. Все домочадцы на ней сидели рядком и серьезно смотрели на него.

Он схватил комиссара за грудки, подтянул к себе.

– Отдай карточку, – сказал Петька как можно страшнее. – Отдай сейчас же.

Фурман вынул фотографию из пачки и протянул Петьке. Петька посмотрел на своих родичей и перевернул карточку. На ней химическим карандашом было написано: «Самарская ЧК, 17 авг. 1919 г.».

– Вы, товарищ Исаев, – просипел Фурман, – нервный какой-то. Это плохо, если учесть, что миссия, которую на вас собирается возложить командование, требует исключительного самообладания.

– Сам собой обладай, паскуда.

– Давайте без этой похабени, у меня серьезный разговор.

Разговор был и впрямь серьезный. Настолько, что мурашки поползли по спине.

– Да не смотрите на меня, Петр Семенович, как солдат на вошь. Я понимаю, что методы у советской власти чрезвычайные, но ведь и обстоятельства сейчас таковы. Это, в известной степени, законы военного времени. Сейчас ведь везде война…

– Кому война, а кому мать родна.

– Обидеть меня хотите? Напрасно. Я ведь против вас лично ничего не имею, вы мне даже в известной степени симпатичны: смелый, веселый, опять же – авторитет у вас среди бойцов нешуточный. Такие люди позарез нужны советской власти.

– А я что – против нее воюю? Не я ли шпиона белого в одиночку поймал, пока чекисты в засаде отсиживались?!

Фурман поднял руки – сдаюсь, мол.

– Вы правы – вы и так на нашей стороне. Но в штабе армии считают, что вы с Василием Ивановичем слишком оторвались от политических реалий.

«Ах, вот к чему ты, сучий потрох, клонишь», – подумал Петька.

– Вы, и прочие командиры из группы Василия Ивановича, и сам товарищ Чeпаев – как вы себя называете?

– И как же?

– Вы говорите – «мы здесь советская власть».

– А мы не власть?

– Нет, вы – не власть. Вы – слуги власти.

– Чего?! – рука Петьки сама потянулась к кадыку Фурмана.

– Оставьте свои плебейские замашки! – вспылил комиссар.

– Слуги?! – Петька зашипел, будто вода, пролитая на раскаленную печь. – Мы для чего революцию делали?! Чтобы чьими-то слугами быть? Если не мы, то кто тогда власть?

Фурман смотрел на Петьку, как на дите неразумное.

– Вы думаете, что власть – это шашками размахивать и на лошадке перед девками гарцевать? – спросил комиссар. – Так вот, вы сильно ошибаетесь. Власть – это ответственность, власть – это планирование. А вы только стрелять умеете…