Текст книги "Энтогенез 1. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Полина Волошина,Дмитрий Колодан,Игорь Алимов,Карина Шаинян,Алексей Лукьянов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 116 (всего у книги 290 страниц)

Глава тринадцатая
Сюрприз

Подмосковье, июль 1942 года

Ночка выдалась та еще. Я вам, ребята, прямо скажу – если б Николаич вернулся хоть на час позже, Жорка, товарищ Жером то есть, объявил бы ЧП по всей базе, и территорию начали бы прочесывать с собаками. Потому что мы, как ни крути, находились на особом положении, и интересовался нами сам нарком внутренних дел товарищ Берия, и забыть об этом мог только такой чудак-человек как наш Левка. Вы только не думайте, что я на Левку качу бочку: он парень мировой, и голова у него светлая, и душа добрая, порой так даже слишком. Но если уж вожжа ему под хвост ударит – тут он мог плюнуть на все на свете с высокой палубы, и никто ему был не указ. Когда он мне открылся, я даже не стал спрашивать, зачем ему в Москву – и так все ясно. У Катюхи на следующий день было деньрождение, она как-то обмолвилась об этом, ну, а Николаич, конечно, запомнил. Голова у него, ребята, была как Дом Советов. Память – исключительная. Сколько раз я его после занятий подловить пытался – а чего там про устройство рации нам сказали? а чем лечат то-то и то-то? – и он каждый раз отвечал так четко, будто по бумажке читал. И даже если что-то вдруг забывал, то в тетрадку не смотрел, а становился эдак странно, как статуя, подпирал рукой лоб и что-то шептал себе под нос. Я как-то прислушался, он бормочет: «Жером сидел на краешке стула, вертел в руках мел… свет падал косо, освещал половину класса… я смотрел на ветку за окном, и думал о переселении народов…» И вот, представьте, доходит он до этого переселения народов, и что-то в глазах у него такое мелькает, он улыбается и четко на мой вопрос отвечает! Ну, вы подумайте – пять минут назад ничего не знал, а тут вдруг все вспомнил, до мелочей! Эх, мне бы так…

Короче, помог я ему выбраться. Злой, конечно, как черт – вместо того, чтоб кемарить, полночи караулю его у этой дырки. Знал бы, что так выйдет – ни за что про нее не рассказал.

А он довольный стоит, лыбится во все тридцать два зуба! Конфеты свои дурацкие к груди прижимает. Дитё, одно слово, дитё малое.

– Давай, говорю, Николаич, по-быстрому переодевайся в форму, и бегом к Жоре. Ох, чувствую, вставит он тебе фитиль…

А он мне так озабоченно:

– Ты, говорит, Василий, только за цветами да конфетами пригляди, чтоб их никто не увидал раньше времени. Цветы надо в воду поставить, а стебли обрезать снизу, они тогда дольше стоять будут.

Вот же чудак! С него сейчас стружку снимать будут – причем, насколько я знаю Жору, без всякой жалости, – а он о цветах волнуется.

– Ладно, – говорю, – Николаич, не дрейфь, не случится ничего с твоими подарками. Получит их завтра Катерина в лучшем виде.

Он на меня смотрит, как на козу говорящую.

– А ты, – спрашивает, – Василий, откуда знаешь, что это для Кати?

– А что, – говорю, – может, ты это мне приволок? Или капитану? Ну так я сладкое не люблю, а Сашка когда еще вернется – розы-то завянут.

Тут до него что-то начинает доходить, и он как хлопнет меня по плечу!

– Не ошибся, – говорит, – я в тебе, Василий, с тобой и вправду в разведку идти можно!

– Успеется еще, – говорю, – в разведку, ты давай пока думай, чего Жоре сказать.

Переправились на наш берег, я домой пошел – цветы в воду ставить, – а он, значит, к командиру на разнос. И не было его, ребята, без малого час. Я лежу без сна, свет не выключаю, думаю, чем же все это дело кончится.

Потом приходит – лицо серое, губы все искусанные. На меня не смотрит – ладно на меня, на цветы свои тоже не посмотрел, – упал на койку лицом вниз и лежит. Ну, думаю, отпарафинил его товарищ Жером по самое не балуйся. Даже жалко парня.

Но с расспросами не лезу. По себе знаю – лучше в такие минуты помолчать. Встал только, свет погасил – а в комнате уже все равно светло, начало шестого.

Лежал он лежал, а потом и говорит:

– Эх, Василий, какого же я дурака свалял…

Я обратно молчу. Хочет выговориться, так без моих вопросов обойдется.

И точно. Тут Левку как прорвало! Оказывается, Жора-то не просто так рано вернулся, а специально за ним, за Левкой! Капитана-то нашего возили к самому Лаврентий Палычу, и тот поручил ему вывезти из Ленинграда то, что у Левки когда-то при аресте отобрали – птицу серебряную и карту. А Шибанов уперся – без Гумилева, говорит, ничего не получится, нас вместе с ним в Ленинград надо. Нарком ему – шиш тебе, капитан, а не Гумилев, он слишком ценный для страны кадр, чтобы в Ленинград его посылать. Потому что в Ленинграде сейчас хуже, чем на линии фронта. На что ему Шибанов отвечает: воля ваша, товарищ народный комиссар, а только без Гумилева я за успех операции не отвечаю.

Вы, ребята, представьте только – капитанишко какой-то самому наркому в лицо дерзит! Ладно, соглашается удивленный Лаврентий Палыч, если успеете за три часа обернуться за вашим Гумилевым, полетите вместе, только ты, капитан, за него даже не головой отвечаешь, а кое-чем поценнее. После этого Шибанова везут на аэродром, где стоит уже заправленный У-2, а товарищ Жора летит стрелой на базу, чтобы вытащить из постели Левку. Не зная, само собой, что Левка вовсе не в постели, а гуляет где-то по Москве, можно сказать, под носом у Лаврентия Палыча.

Ты только представь, Василий, – Левка мне говорит, – какого я дурака свалял! Ведь я же мог сейчас уже в Ленинграде быть! Ну, ладно, не сейчас, туда, конечно, так просто не попадешь, но завтра к вечеру-то наверняка! А ведь это же мой родной город. Да и Сашку я, получается, подвел. Он же без меня не хотел лететь! Знал, что без меня ему не справиться. А теперь его туда одного отправили – три часа-то давно истекли. Вот скажи мне, Василий, какой из меня боец-разведчик, если я товарища своего так могу подвести?

Тут у меня всякая жалость к нему сразу пропала – ну не люблю я, когда умные люди такую ерунду начинают нести.

– Николаич, – говорю я ему эдак вежливо, – хочешь, я тебе объясню, зачем капитан тебя требовал?

– Потому что я один знаю, как выглядит попугай и карта, – отвечает.

– А то, – говорю, – без тебя он попугая с жирафой спутает. Дурак ты, Николаич. Он не хотел тебя тут с Катькой оставлять, вот и все.

– Ладно тебе, – огрызается Левка, – при чем тут Катька…

– А при том, – говорю. – Он как прикинул, что это командировка не на день и даже не на два – сразу о ней подумал. И о том, что ты здесь будешь с ней все это время. А парень он шебутной, ты же сам знаешь. Вот и решил тебя к себе пристегнуть. Вроде как спокойнее.

Вижу, он уже не так убивается. Значит, проняли его мои слова.

– Ты правда так думаешь? – спрашивает.

– Зуб даю, – отвечаю. – Ты мне лучше скажи, что ты Жорке-то на уши повесил.

И вот тут он меня удивил – без дураков удивил.

– Правду рассказал, – говорит. – Как в Москву ездил, как конфеты эти искал, как с урками дрался. Только про тебя не рассказал – что ты меня прикрывал, и про Анцыферовых.

– Про каких Анцыферовых? – спрашиваю тупо. А сам думаю – ну, про меня ты мог и не рассказывать, Жорка и сам допрет, мужик-то с соображением.

– Знакомые одни, – машет он рукой, – на рынке случайно встретились.

Молчу, не знаю, что на это сказать. А он видит, что у меня рожа кислая стала, и говорит:

– Да ладно, Василий, не переживай. Товарищ Жером меня не очень-то и ругал.

Ага, думаю, чего тут ругать, напишет бумажку, и погонят нас отсюда – Левку обратно в лагерь, меня – в окопы.

– Даже сказал, что ожидал чего-то подобного, но не от меня.

– От меня, что ли?

Пожимает Левка плечами – и такое у него сразу лицо становится растерянное, ну точно как у ребенка несмышленого.

– Он не уточнил. Но по его словам выходит, что плох тот диверсант, который не попробует хоть раз сходить в самоволку, воспользовавшись полученными умениями. И еще, я так понял, дырку эту в заборе не случайно не заделывают.

Тут он меня совсем с толку сбил.

– Так что, говорю, правда не ругал, что ли?

Он смеется эдак невесело.

– Ругал, ругал. Только не за то. За то, что план заранее не продумал. Что документами не обзавелся – на случай, если бы меня милиция остановила. За то, что второго бандита не вырубил… короче, много за что.

Да, думаю, непростой человек этот Жора. Может, и правда обойдется, и не станет он писать бумажку?

Ну, так и вышло. Никто о Левкиной самоволке ничего не узнал. Только на следующий день гонял нас Жорка нещадно, хотя и знал, что мы оба совсем не спали. А может, специально так делал, кто его поймет. На рукопашке метелил Левку, как сидорову козу, да и я от него пару раз таких плюх в голову словил, как никогда раньше. Так что может, и специально. Бегали с полной выкладкой по пятнадцать кэмэ, а после бессонной ночи это удовольствие еще то. Но зато – никаких бумажек и никаких разговоров в особом отделе. По мне так оно и лучше.

К вечеру мы были почти неживые, а у Левки к тому же еще под глазом фингал красовался – это его Жорка коленом приложил. Но зря, что ли, он все эти муки терпел? (я-то зря, честное слово, бабка моя покойница говорила в таких случаях – «в чужом пиру похмелье»). Вымылся, побрился, переоделся в чистое, взял свой букет и конфеты и поперся Катерину поздравлять.

Я лежу на койке, радуюсь, что живой и кости все целы, и только слышу – он в соседнюю дверь – стук-стук. И Катеринин голос – жур-жур-жур. И Левка чего-то там бормочет – быр-быр-быр. И так довольно долго они там журчали и бормотали, я даже засыпать стал.

А потом дверь распахивается, и на пороге Левка, без букета, с фингалом – но счастливый, как австралийский кенгуру. Нет, вы не подумайте, я никогда этих кенгуру не видал, это у нас взводный, Витя Хвастов, которого потом фрицы из шмайсеров покрошили, так любил приговаривать – счастливый, как кенгуру, дохлый, как кенгуру, тупой, как кенгуру… Вот Николаич и был похож на такое кенгуру – счастье у него только что из ушей не брызгало.

– Собирайся, – говорит, – Василий, нас Катерина в гости зовет, деньрождение праздновать.

Она, оказывается, пока нас Жорка и в хвост и в гриву гонял, пошла на кухню и с Зинкой моей договорилась – та ей муки дала, капустки, сковородку выделила, маслица – в общем, все, что нужно, чтобы испечь пироги. Какая Зинка, спрашиваете? А я не рассказывал? Ну, так я о личном не очень люблю. Повариха одна, я к ней с первого дня симпатию почувствовал. Мы с ней встречались тайно, я же не пацан какой, чтобы все свои сердечные дела напоказ выставлять, как эти петухи, Сашка с Николаичем… А продукты, которые она мне совала, я карточным выигрышем объяснял – мол, у повара выигрываю. Знал, что никто проверять не станет, хотя повар тот, Ашот Вазгенович, был мужик до того ушлый, что я с ним не то, что в карты – я бы и в шахматы с ним играть не сел, поостерегся.

Короче, испекла Катерина пирогов и зовет нас чай пить. Ну, приходим мы оба – Левкин букет стоит в трехлитровой банке на окне, и такой он огромный, что пол-окна загораживает. На столе – пироги, а на самом видном месте – коробка с конфетами «Южная ночь». И как-то по всему понятно, что довольна Катерина его подарками, и не просто довольна – а очень! Ну, думаю, капитан госбезопасности, не вовремя ты в командировку упорхнул, и не зря так хотел Николаича с собой забрать. Пока ты там нужные для страны штучки-дрючки добываешь, Катерину у тебя уведут.

Николаич, похоже, ту же думку думает, потому что лицо у него становится совсем уж счастливое, аж до глуповатости. Но только не успевает он свое тактическое преимущество использовать, потому что в эту минуту в дверь вежливо так стучат и на пороге появляется дорогой наш товарищ командир Жора.

И тоже с цветами. Точнее – с одним цветком. Как этот цветок называется, я сказать не могу, но очень красивый. Такой… фиолетово-голубой, что ли. И протягивает он этот цветок Катерине, а потом целует ей ручку.

И Катерина становится цветом как те розы, что ей Николаич подарил. А у Левки все его глупое счастье с лица как тряпкой стирают, и опять он становится похож на кенгуру, только уже дохлого.

– Спасибо, – говорит Катерина тихо, – товарищ Жером. Жаль, мне поставить его некуда.

– Это не беда, – говорю я. – Сейчас чего-нибудь придумаем.

И быстрей-быстрей в нашу комнату, где у меня под кроватью пустая бутыль из-под самогона лежит. Как знал, что пригодится – не выкидывал. Наполняю ее водой, возвращаюсь обратно – там вроде все немножко подуспокоились. Командир вертит в руках коробку конфет, и я понимаю, что не зря Николаич ему всю правду выложил, совсем даже не зря. Потому что соври он тогда хоть что-нибудь, сейчас бы Жора ему учинил допрос с пристрастием, а может, не только ему, но и Катерине.

– Замечательные конфеты, – говорит Жора, наконец. – Я такие ел последний раз лет десять назад.

Катерина смотрит на Левку, как бы спрашивая: что мне делать? А командир смотрит на нее, слегка усмехается и продолжает:

– Все нормально, Катя, не переживайте за Льва Николаевича. Он доложил мне о своих ночных похождениях, так что откуда взялись эти конфеты, я знаю.

Левка, гляжу, сейчас пол взглядом просверлит. Но Жора тему развивать не стал. Положил коробку обратно и пирожок с тарелки взял.

– Кстати, – говорит, – пирожков с капустой я тоже очень давно не пробовал.

Ну, и начали мы пить чай и есть пироги – вкусные, чего уж там. Зинка моя, конечно, не хуже печет, но она все ж таки повариха, а Катерина – медсестра.

– Эх, – говорю, – жаль, капитана с нами нету. Он поесть-то любит.

– Ничего, – отвечает Жора, – если все пройдет нормально, послезавтра капитан Шибанов вернется на базу.

– А долго нам еще учиться, товарищ Жером? – спрашивает Катерина.

– По уму если, то год. Только года этого у нас нет. Боюсь, что и месяца нет.

– Значит, недели две?

– Сроки операции определяю не я, – отвечает командир. – Многое зависит от того, с чем вернется капитан.

Тут Левка начинает что-то про себя бормотать – не по-русски и не по-немецки. Я ни слова не понимаю, но Жорины уроки дают себя знать – даже сейчас могу повторить, что он тогда сказал.

– Aut cum scuto, aut in scuto[140]140
  Со щитом или на щите (лат.).


[Закрыть].

– Ну да, – соглашается командир, – лучше бы, конечно, cum. В любом случае, сразу же после возвращения капитана вас ждет тот самый сюрприз, о котором я уже говорил.

…А сюрприз этот, ребята, оказался такой, что до сих пор в страшных снах мне снится. Я много чего повидал на свете: и в атаку ходил без патронов, и в рукопашку один против троих, и в грязи сутками лежал, пока по мне артиллерия фрицевская пристреливалась. Но все это я готов пережить снова, если понадобится. А вот сюрприз, который нам товарищ Жора устроил – не хочу. Один раз попробовал – и хватит с меня.

Было это, как сейчас помню, в пятницу. Шибанов в Ленинграде своем задержался – ожидали его в среду, а он вернулся только в четверг к вечеру. Вернулся злой, так что похоже было – ничего у него не вышло, зря только казенное топливо пожег. Но нам он, понятное дело, не докладывался, пошел к товарищу Жоре и о чем-то они там допоздна разговаривали. А наутро будят нас в половине шестого, ни завтрака, ничего – даже умыться как следует не дали – сажают в грузовик и везут на аэродром. Там уже ждет бомбардировщик ТБ-3 – огромная такая махина, хоть полк на нем перевози. А к нему сзади привязан маленький пузатый самолетик, выкрашенный в желто-зеленые защитные цвета – деревянный, ребята! Деревянный, как табуретка!

Даже У-2, которые фрицы называли «рус фанэр», и то больше похожи на самолет, чем это изделие мебельной промышленности. Стоим, дивимся, а товарищ командир нам показывает – залезайте, мол. Не сомневайтесь, туда, туда. Ну, погрузились. Ранцы с парашютами с собой, это уж как обычно. С какой, спрашиваю, высоты на этот раз прыгать будем?

Прыгать сегодня не будем, отвечает Жора. Отрабатываем новую технику – посадка на планере. Это, говорит он, новейший планер «Рот Фронт», который может садиться в любых условиях – хоть на поле, хоть на лес, хоть на реку. Ваша задача очень проста – уцелеть при посадке. Остальное – забота не ваша, а летчика.

Ну, летчика так летчика. Сидим, прижавшись друг к другу, потому что в новейшем планере «Рот Фронт» довольно тесно. Бомбер, тем временем, начинает разбегаться, нас трясет, как больного падучей, потом вдруг – хлоп, и подкидывает в воздух. И мы летим, но как-то криво, косо, то на одну сторону завалимся, то на другую. В общем, не полет, а сплошное недоразумение. И продолжается это все довольно долго. Катерину, вижу, начинает мутить – она становится зеленой, как подорожник, и начинает шнырять глазами по сторонам – не иначе, ищет какое-нибудь место поукромнее. Николаич сидит белый, как полотно, глаза полуприкрыл и что-то про себя, как обычно, бормочет. Даже капитан и тот с лица сбледнул, виду не подает, но выглядит не браво. Один Жора молодцом – проверяет чего-то по карте, то на компас посмотрит, то в тетрадь свою командирскую – одним словом, делом занят. Про себя не скажу, мне со стороны не видно, только радуюсь про себя, что с утра пожрать нам не дали.

И так проходит, может, полчаса. Потом чувствуем – сильный рывок, будто назад нас пинком отбросило. И вдруг вся тряска прекратилась, и мы летим так плавно, словно из бурного моря в тихую бухту попали. Слышно только, как воздух снаружи свистит.

– Ну, – говорит командир, – первый этап операции прошел успешно. Мы отцепились от буксировщика и находимся сейчас в свободном полете. Нам предстоит пролететь шестьдесят пять километров над территорией условного противника и совершить посадку в равнинно-лесистой местности. Сейчас, я надеюсь, все пройдет гладко, но в условиях реальной, а не учебной операции, по нам могут вести огонь зенитки противника. Если планер будет подбит, мы покинем его с парашютами по отработанной ранее схеме. Вот для чего нужны были прыжки со сверхмалой высоты – мы сейчас летим, почти прижимаясь к земле, и, если нас подобьют, упадем очень быстро.

– Эх, – говорю, – умеете вы подбодрить личный состав, товарищ майор!

– Умения, – отвечает Жора, – тут особенного не нужно. А вот чтобы в живых остаться, когда планер втыкается носом в поле, тут да, кое-какая тренировка требуется.

Я парень не трусливый, кто меня знает, может подтвердить. Но после слов командира даже мне что-то не по себе стало. Хорошо еще, думаю, если снаряд в крыло попадет. Тогда хоть кто-то выпрыгнуть успеет. А ну как прямо в брюхо залепят? Самолетик-то фанерный, его ткни посильнее сапогом – он и развалится.

– Ладно тебе, старшина, – говорит командир, – что-то ты, я вижу, загрустил.

– Не по себе мне в воздухе, – отвечаю, – я больше землю люблю.

– Ну, земля от тебя никуда не денется, – рассудительно говорит Жора. – А планеру нашему ты зря не доверяешь. Эти «Рот Фронты» знаешь, сколько оружия, лекарств и продуктов партизанским отрядам за линией фронта перевезли? И сбить их, если честно, почти невозможно. Они же деревянные, летят низко, радары их не видят. Тем более, что полетим-то мы, скорее всего, ночью, а не днем, как сейчас.

Поболтали мы еще таким манером минут пятнадцать, а потом под потолком лампочка синяя загорелась и сигнал противно так взвыл, как кошка, которой на хвост наступили.

– Приготовились, – говорит командир, – идем на посадку.

И вот тут, ребята, самое страшное-то и началось. Объяснить, что там было страшного, я вам вряд ли смогу. Просто поверьте – было. В окошки эти круглые ничего не видно, но как-то чувствуется, что мы очень близко от земли. И вот-вот о нее ударимся.

А потом мы и правду ударились. Но не о землю, потому что если бы мы на такой скорости врезались даже во вспаханное поле, от «Рот Фронта» нашего одни щепки бы остались. А так нас начало подкидывать, планер пружинил, его кидало из стороны в сторону, в окошках мелькало что-то темное, уши закладывало от оглушительного треска.

– Посадка на лес! – крикнул Жора.

Вот оно, значит, что, думаю. Это деревья трещат, верхушки которых наш планер, как пилой, срезает. А если где-нибудь впереди прогалина? А если какая-нибудь толстая ветка пробьет фанерный пол «Рот Фронта»?

Но виду не подаю, сижу на попе ровно.

На все, думаю, судьба. Подо Ржевом не помер – ну и здесь Господь упасет.

И упас. Проскрипели мы еще по деревьям немного – и остановились. Пилот из кабины своей вылез, зашел к нам.

– Мы, – говорит, – висим на уровне двадцати метров над землей на верхушках сосен. Выбирайтесь через задний люк по одному, для спуска используйте крючья. В хвосте не толпиться, иначе планер потеряет равновесие и может упасть на землю. Все ясно? Тогда начинайте!

Первым, как обычно, Шибанов полез. Только он из планера выбрался, как «Рот Фронт» наш подозрительно накренился и что-то под ним страшно заскрипело. Пилот кричит:

– Один человек в хвост! Быстро!

Ну, моя очередь и так следующая. Пошел к люку. Иду, а пол под ногами качается – туда-сюда, как качели детские. Вытащил из вещмешка крючья и кое-как вылез из планера.

Когда уже на сосне висел, смотрю – «Рот Фронт»-то на соплях держится. Одно крыло вот-вот соскользнет. Кричу им:

– На правый борт перейдите! На правый!

Они, вроде, услышали. Планер качнулся и уперся правым крылом в развилку могучей сосны. Все же поспокойнее.

Ползу вниз, весь уже, конечно, в смоле и иголках. Вижу – за мной пилот вылезает. И только он вылез, планер на левый бок – хрясь! И пилота какой-то хреновиной, подвешенной под фюзеляжем – по башке. Его, конечно, шлем выручил – если бы не шлем, голова бы у него сразу треснула. А так он просто разжал руки и свалился, как кукла тряпичная, на толстую ветку метрах в пяти ниже меня.

Я быстро к нему спустился, смотрю – дышит, хотя и слабо. Глаза закрыты, изо рта кровь идет. Тут мне сверху командир кричит:

– Что смотришь, старшина? Пристегивай его к себе карабином!

И точно, думаю, у меня же на поясе специальные крючки. Присмотрелся, нашел у него такие же. Щелк, щелк – пристегнул его, прижал к себе, как девушку на танцах, и опять спускаюсь. Только на этот раз спускаться мне в два раза тяжелее, и каждую секунду я думаю, что сейчас вот сорвусь и грохнусь оземь – да не один, а с пилотом.

Но обошлось. Добрался до земли и повалился в мох. Капитан мне помог пилота отстегнуть – он вроде глаза открыл, губами шевелит, но как рыба – ничего не слышно.

Я припоминаю, что нам Катерина на занятиях рассказывала, стаскиваю гимнастерку, делаю из нее валик и под голову ему засовываю. Хуже всего, конечно, если он позвоночник сломал, но тогда бы у него ноги вряд ли шевелились, а они подергиваются, как у собаки, которая во сне бежит.

Тут сверху спускается командир. Быстро так, по-деловому, осматривает пилота и, вижу, губы у него сжимаются плотно-плотно. А это верный признак, что дела неважнец. Жора вообще не из тех, которые свои мысли напоказ выставляют, но если к нему долго приглядываться, то можно заметить, что на некоторые вещи он по-особому реагирует. А я приглядывался, тем более, что он сам нас этому и учил – наука эта называется физиогномика.

– Что, – спрашиваю, – все хреново?

– Бывает, – говорит, – и хреновей, но довольно редко. Надо его срочно отсюда эвакуировать и в госпиталь, иначе загнется наш пилот в течение двадцати четырех часов. А у нас четыре часа на все про все, и оставаться здесь мы не можем по условиям поставленной перед нами задачи.

Я смотрю на него и вижу, что он не шутит.

– Задание-то учебное, – говорю. – А мужик спиной всерьез приложился. Может, все-таки в госпиталь его, а задание – потом?

– Не получится, – отвечает. – Бросать его здесь, мы, ясное дело, не будем, но и в госпиталь не потащим.

– С собой, что ли, возьмем? – Шибанов спрашивает.

Тут к нам Николаич присоединился. Он-то по деревьям ловко лазает, что твоя обезьяна. Легкий и цепкий – чего еще надо.

– Значит, так, – говорит командир. – Будь мы нормальной диверсионной группой, у нас было бы два варианта действий. Первый – вызвать помощь по рации, нарушая тем самым режим радиомолчания. Вероятнее всего, за пилотом бы прилетели, но и нас после такой цыганочки с выходом немцы взяли бы за жабры очень быстро. Второй – облегчить раненому страдания и избежать его возможного попадания в плен.

– Это как? – спрашиваю. – Добить его, что ли?

Товарищ Жора смотрит на меня своими черными глазами, и у меня от этого взгляда натурально мороз по коже.

– Не забывайте, старшина, что раненый, возможно, находится в сознании и слышит нас. Так что выбирайте, пожалуйста, выражения.

И тут Николаич, светлая голова, вдруг как ляпнет:

– Но у нас же Катя есть! Может, она не только кровь умеет останавливать?

Командир поворачивается к нему и одобрительно кивает.

– Я не случайно сказал – будь мы нормальной диверсионной группой. Но мы группа необычная. У каждого из вас – ну, кроме Льва Николаевича – есть исключительные особенности. И забывать о них глупо. Старшина, думаете, я просто так приказал вам пристегнуться карабинами к поясу пилота?

Ну, я молчу. Не люблю я обсуждать эту тему. Хотя, если по правде, ребята, которых я на фронте из-под огня выносил, действительно живы оставались.

– Так что ждем Катерину, – подводит итог командир. – А дальше действуем в зависимости от того, сколько времени ей потребуется, чтобы вылечить нашего пилота.

А Катерина, как назло, задерживается. То есть она лезет, конечно, но так медленно, как будто вообще первый раз в жизни на дереве оказалась (так оно, кстати, и было – это уж она мне потом по секрету призналась). И мы ее все ждем, а пилот, как назло, начинает кровью харкать, и кажется, что промедли она еще чуточку, он прямо тут концы и отдаст.

Но вот спустилась, наконец, Катерина, и товарищ Жора ей без всяких предисловий приказывает:

– Сержант Серебрякова, приступайте к выполнению обязанностей. Обследуйте раненого и примите все меры для его скорейшего лечения.

– Есть, – отвечает Катерина, – приступить к выполнению.

Повозилась с пилотом, приподняла ему голову, пульс пощупала, потом исподнее на нем задрала и говорит:

– Переверните его на живот.

Ну, мы с Николаичем осторожно так переворачиваем, а он как начнет криком кричать! Командир ему тут же какую-то тряпочку к носу – раз – и пилот сразу же затихает.

– Хлороформ, – поясняет товарищ Жора.

– У него очень сильный ушиб внутренних органов, – докладывает, между тем, Катерина. – Еще, видимо, трещина в пятом и шестом шейных позвонках. Ну, и сотрясение мозга, но это уже не так серьезно.

– Лечите, – приказывает командир. – И помните – времени у нас нет.

И начинает Катерина свое лечение. Да только не лечение это вовсе, а ворожба какая-то. Одну руку держит у пилота на шее, другой водит над спиной, как будто гладит. И лицо у нее при этом становится такое, как будто ей не двадцать лет, а все сорок.

Шибанов рот открыл, чтобы что-то спросить, но товарищ Жора сразу палец к губам – тишина! И стоим мы вокруг Катерины, смотрим беспомощно, как она над переломанным пилотом колдует, а вокруг тихо-тихо, только сосны в вышине скрипят да дятел вдалеке – тук-тук-тук, тук-тук-тук.

И проходит так десять минут, двадцать. А потом командир по часам своим пальцем щелкает – все, нету больше времени. И Катерину за плечо трогает – заканчивай, мол.

Она поднимается, а ее шатает, как пьяную. И глаза такие, словно она не спала трое суток.

– Все, – говорит, – товарищ Жером, я, что могла, сделала. Теперь все, что ему нужно – это воротник на шею и полный покой. Транспортировать его отсюда пока что крайне нежелательно.

– Жить будет? – спрашивает командир.

– Не только жить, – пытается улыбнуться Катерина, только плохо это у нее получается. – Уже через пару дней вернется в строй. А если бы я еще час с ним поработала – то и раньше.

– Старшина, – говорит мне Жора, – сооруди товарищу пилоту жесткий воротник из подручных средств.

Ну, это дело несложное. Взял ножик, нарезал бересты, в несколько слоев свернул – вот тебе и воротник.

Одели мы это сооружение пилоту нашему на шею. Командир дал ему понюхать какой-то гадости из тюбика – он очнулся.

– Слушайте меня, товарищ летчик, – говорит Жора. – Травмы ваши не опасны, если только вы ходить не будете и головой вертеть. Вот вам фляга с водой, вот сухпай, а вот пистолет с двумя обоймами, чтобы от диких зверей отстреливаться. Хотя никого крупнее ежика в этих лесах, по-моему, не встречается. Лежите, отдыхайте. Часов через шесть-семь мы вас заберем.

– Как не опасны, – цедит пилот сквозь зубы, – если я с такой высоты на спину упал? Вызовите помощь или пристрелите меня здесь к чертовой матери!

– Отставить истерику, – командир ему отвечает. – Приказываю лежать и отдыхать. А если вы через два-три дня не будете снова летать, то можете считать меня лжецом и бесчестным человеком.

Короче, оставили мы пилота под сосной прохлаждаться, подхватили свои вещмешки, да и побежали вслед за Жорой в лес.

– А что, – спрашиваю, – планер-то наш так и останется на деревьях висеть?

– Да, – говорит, – у нас был билет в одну сторону. Обратно по-другому добираться будем.

Пробежались по лесу километров этак десять. Катерина совсем выдохлась – так-то она бегает будь здоров, а тут, видно, у нее все силы на лечение и ушли.

– Привал, – командует, наконец, Жора. Ну, нас дважды просить не надо – повалились в траву, как подрубленные.

Тут он достает из внутреннего кармана запечатанный сургучом пакет и смотрит на часы.

– Сейчас двенадцать ноль-ноль. Согласно полученному мной приказу, в это время я должен вскрыть пакет с подробным изложением нашего учебного задания.

Мы лежим, дышим. Не до задания нам.

А Жора бодрый, как будто не бежал сейчас первым, продираясь через бурелом и перепрыгивая через бочажины. Даже не запыхался ни разу – двужильный мужик.

– Итак, задание. Скрытно проникнуть на территорию охраняемого объекта «Ставка» и обнаружить штаб условного противника. Установить личность главнокомандующего войсками противника и изъять принадлежащий ему предмет. При выполнении задания огневой контакт с противником свести к минимуму, убивать главнокомандующего запрещается. Примечание: предмет представляет собой серебряные часы на цепочке. После выполнения задания группа должна отступить на охраняемый аэродром, расположенный к юго-юго-востоку от объекта «Ставка», захватить один из подготовленных к взлету самолетов и вылететь в точку «В». Примечание: на аэродроме постоянно находятся два заправленных и готовых к взлету транспортных самолета.

Прочитал он нам всю эту лабудень и аккуратно сжег бумажку и пакет на огне зажигалки.

– Все, – спрашивает, – ясно?

– Ну да, – отвечает Шибанов, – ясно, что с такого задания не возвращаются. Если это ставка Адольфа, то нас к ней и близко не подпустят, нашинкуют из пулеметов.

– Ну так надо постараться, чтобы не нашинковали, – отвечает командир. – И вот еще что – поскольку пилота с нами нет, то с возвращением у нас возникают проблемы. Поэтому пути отхода надо продумать заранее.