Текст книги "Энтогенез 1. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Полина Волошина,Дмитрий Колодан,Игорь Алимов,Карина Шаинян,Алексей Лукьянов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 82 (всего у книги 290 страниц)

Шпион

Шифровки пришли одна за другой. Одна – от Фортуны, другая – от Половца. От красных и от белых соответственно.

Красные торопили с изъятием предмета. Белые напоминали, что надо обеспечить содействие во время штурма. Красным агент Белый ответил, что обеспечит все условия для скорейшего выполнения операции. Белым агент Ясный подтвердил готовность к встрече.

И то, и другое являлось правдой, хотя агент Белый-Ясный не собирался помогать ни тем, ни другим. У него были свои планы.

Это был его счастливый билет – выйти из бойни не с пустыми руками. Он бы так и остался счетоводом при издательстве «Всемирная литература», куда его пристроил друг, если бы в один прекрасный день за этим знакомым не приехали чекисты. Как потом рассказывал друг, его привезли на Гороховую и предложили ни много, ни мало, а целую новую жизнь, если он согласится сотрудничать. Нужно было лишь предать. Разумеется, друг, чистоплюй и аристократ, отказался, а вот будущему агенту Белому задание показалось интересным. Он сам приехал на Гороховую и предложил свои услуги взамен на то, от чего отказался друг.

Не прошло и недели, как на него вышли люди из белого движения и предложили ту же самую работу, что и большевики. Выбор и тех, и других был понятен, но чтобы вот так, почти одновременно… такое случается раз в жизни, и отказаться было невозможно.

Водить за нос обоих работодателей оказалось приятнее, чем думалось сначала. Это напоминало русскую рулетку, когда в любой момент можешь продырявить себе голову. Пока все сходило с рук, осталось только столкнуть белых, красных и малолетних бандитов лбами, а самому выскользнуть, унося в клюве заветную безделушку.

Главное – не прозевать момент, для чего и был выставлен бандитский дозор на подступах к Лбищенску. Бандиты оказались не так хороши, как ожидал Ясный, потому что известие о белых принесли летчики, а не почтовый голубь. Впрочем, удача все еще была на стороне агента. Вчерашним гимназистам никто не поверил – невозможно, чтобы белые шли на хорошо укрепленный плацдарм таким маленьким отрядом. Проверять сведения отправили опытных пилотов, а уж с ними Ясный успел сговориться на двадцати пяти тысячах золотом, чтобы они ничего не увидели.

Четкого плана и цели, что ему делать после заварушки, агент Ясный не имел. Пока ему вполне достаточно было чувствовать себя умнее всех.

3 СЕНТЯБРЯ 1919 ГОДА

Перетрусов

Снилось, будто не бегут они через лес по мартовскому снегу, а чaпают по огромному раскисшему полю, покрытому канавами и рытвинами. Грязь блестит и отражает сизое небо, и конца-края полю не видать.

Бредут они по разбитой дороге, с рыжей водой в колеях, с бесформенными комьями глины, торчащими из луж, а вдоль дороги высится покосившийся сплошной забор из потемневших от времени досок. Перед ними по дороге скачет лось, большущий, раза в два крупнее обычного, под рогами можно укрыться от дождя.

Ноги у лося спутаны, будто у барана, которого собрались резать, но зверюга, видимо, сбежал из-под ножа. Лось делает пару прыжков, валится в грязь, долго и мучительно встает на спутанные ноги, снова делает пару прыжков и валится. Дядь-Сила с Богданом не решаются обойти гиганта, да и свернуть с дороги означает завязнуть в грязи.

Однако чувство опасности, которое гонит людей, оказывается сильнее, и вот Богдан, вооруженный палкой, пытается сбить путы с задних ног лося, чтобы он хотя бы не падал. Это очень опасно – если зверь лягнет, то сразу насмерть. Палка не помогает, веревка завязана крепко, и Богдан, рассердившись на неизвестного мучителя, начинает распутывать ее руками.

На удивление, лось позволяет снять путы не только с задних, но и с передних ног, и, освобожденный, моментально уносится прочь, ненароком задев рогами забор.

От удара доски валятся в грязь, и за забором Богдан, теперь почему-то один, видит пожарище.

Дом выгорел почти полностью, остались только пара столбов и печная труба, вокруг которой ходит маленький ребенок, лет четырех-пяти, бесштанный, чумазый, и не разобрать – парень или девка. Ходит и равнодушно, будто со сна, зовет: «Ма! Ма!» Чуть поодаль валяются обгорелые кости, и Богдан понимает, что это – сгоревшая мать. Богдан пытается взять ребенка на руки, но тот убегает, потом возвращается к трубе и снова кружит и зовет мать равнодушным, сумасшедшим голосом.

Рядом ржет конь, Богдан оглядывается и видит своих головорезов. Они ждут его, на конях – мешки с добром. Это они спалили дом.

Почувствовав холод в груди, Богдан смотрит на себя и видит огромную кровоточащую дыру, через которую с завыванием пролетает ветер…

Богдан проснулся весь в поту, с бешено колотящимся сердцем. На улице была ночь, слышался пьяный храп головорезов, но не он разбудил Богдана, а жгучий холод на груди. Петух!

Богдан вскочил, пошел к двери, переступая через штаны, сапоги и портупеи. В печной трубе выл ветер, хлопала отворившаяся ставня, и чувство тревоги не покидало, несмотря на то, что сон растаял.

Богдан прислушался к звукам ночи, но ничего подозрительного не почуял.

Внезапно раздался скрип двери: кто-то вышел из нужника. Через минуту, словно белое облако, во двор вплыла Мария, в шали поверх ночной рубашки, держа в руке керосинку. Богдан подумал: а что ей мешало войти в комнату, поднять с пола маузер и продырявить башку каждому из спящих головорезов? Ведь сам он, окажись на ее месте, поступил бы именно так. А как же иначе? Явились вооруженные люди, выгнали из дому жить в баню, заставляют себя кормить, поить, обстирывать. Как бы щедро они ни платили за постой, терпеть в доме гостей, которые не хотят уходить по своей воле, нормальный человек не будет.

Разница в том, что Богдан, несмотря на трусливую фамилию, не боится. А самое большее, что могут сделать хозяева…

В голове у Богдана стало ясно и чисто. Он понял, что натворила Машка.

– Стой! – приказал он.

Машка послушно замерла на месте.

Богдан подошел к ней, заглянул в глаза.

– Где кони?

– В стойле.

– Пойдем, посмотрим.

Машка повернулась и пошла к хлеву, равнодушная к суровому тону Богдана. Может, спросонья не понимала, что происходит? Хотя холод в груди и ясность в голове подсказывали – она не боится, она… устала?

Как и ожидал Богдан, в стойле не хватало жеребца – Серегиного.

– Где конь?

– Нету, – ответила равнодушно Машка.

– А куда девала?

– Отдала.

– Кому?!

– Не ори. Не знаю, кому. Попросил лошадь, я и дала.

– Алпамыска у тебя тоже кое-что просил, чего ж не дала?

– У него просилка маленькая.

Богдан что было сил ударил Машку в лицо.

– Говори, кому отдала коня?

– А если не скажу? – дерзко оскалилась Машка кровавым ртом.

Богдан затолкал Машку в хлев, взял дрын потолще и запер дверь в бане, чтобы хозяева не вздумали глупостей наделать.

Жаль, что Петух не объяснял человеческие поступки. Богдан мог предугадать шаги противника. Играть с ним в карты или другие игры было бесполезно – даже с закрытыми глазами он чувствовал, что нужно делать. А вот понять, почему люди делают то, что они делают, Петух не мог. Почему дядь-Сила не бросил Богдана там, во взбунтовавшейся деревне, а потащил его за собой? Чего он ждал от молоденького красноармейца? Неужели не предчувствовал, что баба, запершая их в бане, собирается предать их?

Видимо, люди все делают по злобе и в сердцах. Что ж, и Богдан таков.

Серега и Алпамыс никак не хотели просыпаться, брыкались, огрызались, но ушат холодной воды их моментально взбодрил.

– Алпамыс, тебе Машка нравится? Она в хлеву, тебя дожидается.

Повторять дважды не пришлось, только ветер из распахнутой двери пролетел по комнате. Через минуту из хлева раздались Машкины крики. Серега посмотрел на главаря: что случилось?

– Сдали нас, – ответил Богдан. – И жеребчика твоего угнали.

Известие о жеребце Серегу сильно расстроило. Он схватил бутылку самогона и пошел прочь из дому. Вскоре Машкины крики превратились в звериный вой.

Богдан спокойно оделся при свете «летучей мыши», взял наган и пошел к бане.

Хозяева колотили в дверь.

– Неблагодарная ты тварь, Дормидонт, – сказал Богдан, разбив окошко. – Потерпел бы еще немного – мы бы сами ушли. Но шибко ты, видать, гордый. Ну и гори со своей гордостью синим пламенем.

С этими словами он разбил керосинку о стену бани. Огонь вспыхнул, на мгновение как будто погас, но тут же очнулся и вгрызся в сухую древесину.

– Держи, – Богдан бросил наган в окошко. – Я не зверь, не хотите мучиться – не мучайтесь.

Проклятий и просьб о пощаде он слушать не стал. Наслушался, хватит.

В хлеву уже все закончилось. Машка валялась в куче навоза с вилами в брюхе. Головорезы седлали лошадей. Двух – на троих. Два коня на троих бандитов никак не делились.

Богдан не выбирал и сразу пристрелил Алпамыса.

– Ты чего? – испугался Серега и схватился за револьвер.

– Тут всего два коня. Как ты думал ехать, на корове, что ли?

Серега испуганно смотрел на труп Алпамыса, который только что был жив и полон желаний.

– Или я ошибся и нужно было тебя шмалять? – уточнил Богдан.

На лице Сереги отразилась мучительная работа мысли, после чего он согласился, что своя рубашка ближе к телу.

Раздался первый выстрел. Второй. Марфа заголосила пуще прежнего, но третий выстрел оборвал и ее крик. Богдан кивнул – он не сомневался, что Дормидонт не захочет мучить семью.

Четвертый выстрел. Все, дело сделано.

– Берем только деньги, – сказал Богдан Сереге.

Через пять минут они уже мчались по следам угнанного коня.

Погоня

Судя по следам, наездник был неопытный.

Конечно, Богдан и сам не родился в седле, в отличие от новопреставленного Алпамыски, однако за те полгода, что пришлось разбойничать, кое-чему научился. Неизвестный же вор точно никогда не ездил верхом. Хотя, откуда он взялся, Богдан уже понял: кто-то из казачьего отряда.

Казак, который не умеет ездить верхом, – это какая-то ерунда, но еще большей ерундой было, что он скачет в сторону красных. Пытается нагнать своих? Вот так, по большой дороге? Что-то не сходилось. Скорее всего, казачок был предателем или вообще никогда казачком не был. По следу видно – конь то плетется, то вскачь пускается и вряд ли он успел за ночь преодолеть даже полпути. Вот – видно, что жеребец едва копытами перебирает; тут вообще стоял, видимо, ездок заснул.

Мысль о том, что из-за увальня, который болтается в седле, как мешок с навозом, пришлось убить несколько человек, злила неимоверно. Прежде чем убить этого жалкого воришку, Богдан непременно расскажет ему, чем обернулось похищение коня для Машки и для остальных. Чем светлее становилось, тем больше Богдан верил, что должен отомстить за смерть пяти безвинных душ.

Еще беспокоил Ясный, которому вчера не удалось отправить весточку. Что ж, если вор скачет в Лбищенск, у Богдана будет возможность лично все рассказать своему покровителю.

– Эй, Богдан, смотри! – воскликнул Серега и осадил коня.

След на дороге был хорошим знаком. Не то ездок слишком сильно потянул за поводья, не то шенкелей наподдал, но Серегин жеребец взбрыкнул и сбросил седока. Ездок упал на спину, встал, побежал догонять коня. Догнал, взял под узду и дальше пошагал пешком.

– Я не понял, что за дурак на моем Мальчике едет? – искренне удивился Серега.

– Сам дурак. Радоваться надо – скоро мы его догоним!

Бандиты пустились в галоп, однако очень скоро Богдан велел остановиться. По птичьему лету, по дуновению ветра с запада, по запаху пыли и едва заметной примеси ружейного масла он догадался, что где-то рядом конный разъезд. Встречаться с вооруженным патрулем – а это наверняка был чeпаевский дозор – не хотелось, преимущество явно было не на стороне бандитов.

– Исчезаем, – велел Богдан напарнику. Они снова спешились, надели коням на копыта войлочные мешки и осторожно сошли с дороги, чтобы залечь в какой-то канаве.

Красные промчались стороной: пятеро верховых, Серегин жеребец и тачанка. В следы на дороге они не вглядывались, куда-то спешили. Серега проводил их взглядом, а потом толкнул в плечо Богдана – мол, смотри.

Стало понятно, куда торопятся красноармейцы. Над горизонтом стоял густой черный дым от пожара. Это догорал хутор.

– Как думаешь, они нашего казачка встретили? – спросил Серега, с тоской провожая красных.

– Не знаю. Но чувствую, обождать пока надо.

Лёнька

В это время Лёнька брел пешком вдоль дороги, стараясь идти по траве, чтобы не оставлять следов. Он не знал почему, но, как только увидел впереди клубы пыли, бросил бесполезного жеребца, а сам кинулся прочь.

Издалека сквозь ковыль он видел, как красноармейский патруль остановился посреди дороги, не понимая, куда делся всадник, потом коня привязали к тачанке и укатили в ту сторону, откуда приехал Лёнька. Только теперь, когда небо посветлело, он увидел, что вдали что-то горело.

Он скакал весь день и всю ночь. Хотя нельзя было сказать, что скакал. Зад он отбил в первые десять минут езды, потом началась непрерывная борьба с норовистым конем, который никак не желал признавать в Лёньке главного. Не помогали ни ласковые уговоры, ни грязная ругань. Конь то нес, то замирал на месте и не хотел двигаться. Половину ночи Лёнька вообще проспал в седле, отчего проснулся с чудовищной болью в ногах, и когда попытался пришпорить коня, повторилась вчерашняя история – конь встал на дыбы, и Лёнька грохнулся наземь.

Конь, однако, сам притомился и далеко не ушел. Лёнька доковылял до него, хотел влезть, а потом махнул рукой и просто повел за уздечку. Таким манером жеребец пошел легко, и к утру они далеко продвинулись по дороге.

Лежа в ковыле, Лёнька ругал себя. Вот ведь они, красные, рукой подать! Крикнул бы, замахал руками – и все, здравствуйте, товарищи! Ну, может, заподозрили бы в нем шпиона или дезертира, но ведь люди же, должны разобраться, что к чему. Свои же, пролетарии!

Но непонятный страх и нерешительность охватили его, когда он увидел небритые, бандитские на вид физиономии красноармейцев. Они матерились, сплевывали, подозрительно оглядывались по сторонам и не выпускали из рук оружия. А ну как выстрелят случайно? Нет, нельзя сейчас, в чистом поле, показываться. Если даже такой желторотик, как Лёнька, с опаской относится ко всему, что видит, как должен отнестись к незнакомцу в степи опытный красноармеец? Стрелять на месте и только потом разбираться.

Лёнька был своим среди чужих, а сейчас он стал чужим среди своих.

Дождавшись, пока красные ускачут, он снова пошел вперед. Пора уже разобраться, кто свои, а кто чужие.

С каждым шагом сомнения становились все тяжелее.

Чeпаев

Петька ворвался без стука, заорал с порога «Пожар!» и распахнул дверь пошире, чтобы Чeпаю было удобнее выскочить из дома.

Первым с диким воплем вылетел кот, затем – в одних кальсонах – Чепай, но дальнейшее развитие событий радикально отличалось от того, что предполагал Петька.

Ночь была студеная, дул резкий ветер, не мудрено, что огонь с горящей избы мог перекинуться на хату Чепая.

Начдив не стал разбираться, что произошло и кто виноват. Он коротко бросил Петьке «за мной» и сиганул через забор в соседский двор.

Там уже голосили бабы – соседка и хозяйка чепаевской квартиры.

– Чего орете? – прикрикнул на них Чепай.

– Дети! – захлебывалась в реве соседка. – Ой, де-ети!

Чeпай оглянулся на Петьку – не отстает ли, – а потом ринулся прямиком в пылающую избу.

Петька боялся огня пуще пули или штыка, но отставать от командира было стыдно, да и кто поможет Чепаю, если рядом больше нет никого из мужиков? Обжигая руки и сбивая пламя с начинающих тлеть волос, он ворвался в избу. Детский плач доносился из-под печки.

Чепай отодвинул заслонку и крикнул в печь:

– Вылезайте быстрей, окаянные!

Первым вытолкали совсем маленького карапуза, не больше года. Потом выкарабкался малец постарше, его Чeпай часто видел скачущим без порток на венике по двору. Последними вылезли две девки-погодки.

– Ты с девками вперед, я с мальцами следом, – распорядился Василий Иванович.

Дети, завывая от ужаса, прижимались к мужикам, мешая двигаться. Василий Иванович каждому отвесил оплеуху и рявкнул, что бросит всех, если не заткнутся. У Петьки сердце разрывалось от жалости – не то к себе, не то к этим несмышленышам, но тут леща получил он сам.

Девки схватили ординарца за руки и по команде Чепая дружно выскочили сквозь огненный коридор, в который превратились дверь и сени. Чепай поудобнее ухватил мальчишек.

– Дядь, ты меня на лошади прокатишь? – спросил тот, что постарше.

– А то, – весело подмигнул Чепай, – затем и пришел.

На пороге Чепай споткнулся обо что-то горячее и пушистое и вылетел на улицу едва не кувырком. Кот дико мяукнул и выпустил из зубов котенка. Оба животных были без усов и бровей, как, впрочем, и Чeпай.

– Ишь ты, герой выискался, – удивился Чепаев. – Как там тебя? Шпунтик?

– Он Васька, дядя, – сказала девка, подбирая опаленного кота.

Василий Иванович посмотрел на Петьку:

– Ты же сказал, что это Шпунтик… или как там?

– Ну не мог же я кота именем командира называть!

– А что за Шпунтик?

– Не знаю. Читал где-то.

– Дурацкое имя для кота.

Спустя минуту дом рухнул, провалился сам в себя, и столб искр взметнулся в сентябрьскую ночь.

Подоспели бойцы с ведрами, баграми, топорами и песком. Огонь больше никуда не перекинулся, все надворные постройки тоже уцелели. Бабы целовали и обнимали детей, а заодно и Петьку с Чепаевым. Петька млел, а Василий Иванович сдержанно отмахивался.

– Откуда огонь-то взялся, любись он конем? – спросил начдив.

– Да я, дура, пошла корову утром доить, карасинку от свечи запалила, да и оставила, видать, на краю стола, – повинилась соседка. – Может, кот свечу опрокинул…

– Твой кот у меня спал, разиня. Сама, поди, опрокинула. Ладно, не реви, не звери же мы. Поживем в одной избе, не боись, не обижу.

Пока бабы обустраивали избу под себя, Чепай с Петькой стояли во дворе и никак не могли остыть от перенесенного жара.

– Страшно было? – спросил Чепай.

– Ужасть, как страшно, Василий Иванович, – кивнул Петька. – По мне, лучше под пули, чем вот так, в самое пекло… Чего-то ваш Лев не помог…

– В том-то и закавыка. В бою действует безотказно, а если чего другое – никак. Как утюг: гладить удобно, а кашу варить – не получается.

Чeпай раскрыл ладонь, и на ней засветился, отражая тлеющие угли пожарища, Лев.

– Хотя лично мне он смелости придает, – будто извиняясь, признался Василий Иванович. – Или просто мне кажется?

Мужчины долго стояли на улице, уже остыли и даже начали замерзать, но уходить не спешили: надо было поговорить.

Петька долго чесал в затылке, то открывал, то закрывал рот, не решаясь задать вопрос, но в конце концов вздохнул и спросил:

– Так что ж получается: мы без Льва этого и копейки не стоим как вояки? Пока эта зверюга у тебя – мы на коне, а если потеряется? Обидно как-то…

– Пойдем в конюшню, там тепло, – сказал начдив. – Нечего тут…

В конюшне было немногим теплее, Чепай укрылся попоной и уселся на чурбак у входа.

– Я по молодости плотничал, знаешь ведь? Так вот – наладили меня с артелью крест на церкву ставить, на самую верхотуру. Я тогда ничего не боялся, влез за мужиками наверх, а веревкой не обвязался. И, конечно, ухнул вниз. Уцелел, правда, ни царапинки не получил, мне говорили – бог спас. Насчет бога не знаю, но с тех пор я высоты бояться стал, как ты огня. Каждому свой страх даден, чтобы не забывать: мы, люди, не всесильны. Как только страх пропадает, кажется, что все можно. Тут уж держись, такого наворотить можно… Ты курице голову рубил когда-нибудь?

– Ну…

– Баранки гну. И как?

Петька пожал плечами:

– Нормально.

– А людей рубить?

– Так они ж враги!

– Дурак!

– А че сразу дурак-то?!

Чeпай заметил, что все еще держит Льва в руках, положил талисман в плошку, стоящую на полке, и начал сначала:

– Ты вспомни: вот мать, или отец, не знаю, кто, велели тебе курице башку оттяпать. Взял ты топор, взял курицу. Страшно тебе было?

Петька вспомнил, как дрожали руки, как неловко ударил по куриной шее и не сумел перерубить до конца, как курица вырвалась и начала плясать по двору, хлеща кровью в разные стороны, распугивая своих живых товарок и петуха.

– Страшно, – признался он.

– Всем страшно. И я на войне когда в первый раз убил, сильно боялся. Убил-то не человека, лошадь, а всю ночь кошмары снились. Так вот эта штуковина, – Чепай кивнул на плошку, – она весь страх из тебя высасывает. И кажется тебе, что можно все, и никто тебе не помешает. Ты как ангел господень становишься. Или бес. Ты силу за мной чувствуешь и идешь, а я, может быть, самый что ни на есть антихрист! Что, проняло? Вот всех так пронимает, это страх перед зверем. Мы не потому побеждаем, что нас боятся, а потому что сами не боимся. Ну, чего осклабился?

– Я?

– Любись конем, хватит лыбиться!

– Я молчу.

– Вот и молчи. Нашелся тут, улыбается он. Зубы лишние? Пойду лучше посплю, чем тебя тут, обормота, просвещать…

Чепай встал, сбросил попону и гордо пошел в избу. Петька понадеялся, что начдив забудет фигурку, но тот на полпути спохватился, вернулся в конюшню и забрал из плошки Льва, пригрозив порученцу кулаком.

Петька вздохнул и махнул рукой. Как говорил его отец: не жили богато, нечего и привыкать. Надо тоже пойти и доспать хоть немного.

Но не спалось. Перед глазами вспыхивали и разлетались мелкими брызгами видения, одно другого краше.

Вот, например: Чепай возглавляет армию и мчится на своем «форде» во главе тьмы-тьмущей народу, занимая с ходу и Пермь, и Екатеринбург, и Тюмень, и катится эта волна дальше, все более разрастаясь, накрывая собой всю Сибирь. Вот уже идут к нему на поклон со всем уважением и Фрунзе, и Троцкий, и даже, чем черт не шутит, сам Ленин! И вскоре Чепаев несет мировую революцию всем народам, ведь его армия ничего не боится и потому непобедима.

Или еще лучше: дать жару сначала белым, а потом красным. Слишком уж большевики зазнались. Еще не выиграли войну, а ведут себя будто победители – важничают и указывают остальным, что делать. А вот если бы…

– Петька!

Петька открыл глаза. Уже рассвело. На улице орал Чeпай.

Мир

Утром Чeпай пошел умыться и увидел в бочке с водой свою страшную обгоревшую физиономию. С опаленными усами и шевелюрой вид был такой срамной, что Чeпай решил постричься и побриться.

Петька, проспавший все на свете, забегал в поисках приборов, велел хозяйке нагреть воды и уже через полчаса защелкал ножницами.

– А что, Василий Иванович, может, с такой силой сам возьмешься порядок наводить? – спросил Петька, ровняя виски. – Смотри, как коммунисты нашего брата гнобят, хуже белых.

– С какой силой?

– Ну, со Львом своим…

Василий Иванович поиграл желваками, но сдержался и начал издалека:

– У вас тараканы дома были?

– Были.

– Выводили их?

– Сколько раз. Ничего их, проклятых, не берет.

– Вот смотри. Приходит к вам в деревню человек и говорит: знаю, мол, верное средство, тараканничаю с малолетства, опосля меня ни клопов, ни тараканов не останется. Если выведу, возьмете меня старостой?

– Если выведет, отчего бы и не взять.

– И вот вывел он всю эту нечисть, но при этом все хаты подпалил, стекла повыбивал, скотину заморил и взял втридорога. Возьмете его в старосты?

– Да я за это ему по шее дам и деньги заберу, – возмутился Петька и едва не отхватил Чепаю пол-уха.

– Ох, любись ты конем, осторожнее! То-то и оно, что плох тот работник, который одно дело делает, а другое портит. Ты посмотри – мы уже полтора года воюем с тобой вместе. Что мы за это время делали? Убивали, взрывали, жгли. Ничего не строили.

– Так ведь война…

– Что с того, что война? Война закончится, надо будет все сначала начинать. А мы ничего не умеем, только убивать, взрывать и жечь. Никому мы не будем нужны.

Слова командира показались Петьке обидными. Как это – никому не нужны?

– Неправда твоя, Василий Иванович. Я вот цирюльником могу заделаться или, к примеру, корову доить, или на машинке швейной вышивать.

– Это, Петька, тебе сейчас так кажется. О чем мы думаем? Жрачку добывать не надо – не закупит командование, значит, сами у гражданских отберем. Жилье? Расквартируемся как-нибудь, потесним хозяев. Бабы? Сейчас самое оно, можно не жениться, только пару слов сказал про «ваши трехдюймовые глазки» – и любая твоя, выбирать же ей не приходится. Чем тебе не коммунизм? А как закончится война, вернешься домой, а у тебя спиногрызов полная изба, хозяйство развалилось, работу искать надо. Тут и подумаешь – я же за вас кровь проливал, кормите да поите меня за это. Ну, проливал ведь?

– Проливал.

– И немало пролил. И своей, и чужой. Только ведь в мирное время послушают тебя, послушают, а потом скажут: хватит подвигами своими хвалиться, сейчас не война, некогда нам подвиги твои вспоминать. И будут правы!

– Почему это – правы?

– Да потому что на войне ты – герой, а в мирное время – обуза, особенно если без ноги, без руки или еще без чего, сам понимаешь.

– Ерунда выходит. Получается, мы революцию делаем, а пользоваться другие будут?

– Во, наконец-то до тебя доперло! Никому ветераны не нужны, это я еще в пятнадцатом году понял, когда с фронта вернулся. Ты видел у меня медали? Я – Георгиевский кавалер. Герой войны! А что я после той войны увидел? Бедность и несправедливость. Сегодня ты воюешь за государство, а завтра об тебя ноги вытирают. Кто-то, конечно, извернулся, наплевал на воинскую славу и снова в лямку впрягся. Но ведь память – ее никуда не деть, только пропить можно. И поймешь однажды, что воевал ради этой мирной жизни, а удовольствия от нее получить не можешь, потому что так просто, как на войне – врага убей, с товарищем поделись махоркой, – не будет. Вот победим мы в войне – нас коммунисты первыми и сгноят, когда все наладится.

– Что же сейчас делать?

– Не знаю, Петька, не знаю. Для начала – побрить меня как следует, а то страшон я, как смертный грех.

Мысль о мирной жизни крепко засела в головах начдива и ординарца, и оба сосредоточенно молчали. Петька побрил Василия Ивановича, отчего лицо Чепаева сделалось совсем худым и изможденным. Стало заметно, что улыбчивое выражение ему придавали подкрученные вверх усы. Сейчас уголки губ стали опущенными, и собственное отражение лица Чепаю очень не понравилось.

– Налысо бы побрили – вылитый Кощей получился бы, любись оно конем.

Из избы вышла хозяйка, робко приблизилась к Чепаеву.

– Господин хороший… – начала она.

– Правильно – «товарищ красный командир», – поправил бабу Петька.

– А я так и сказала.

– Чего у тебя там? – прервал спор Чепаев.

Баба смущенно опустила глаза.

– Просить я хотела… Староста наш, Викентий Петрович, собирались нынче избу-читальню строить, лесу подвезли много… может, распорядитесь часть погорельцам на дом отдать?

– Чего?! – удивился начдив.

– Ой, – испугалась баба, – нагородила я, извините покорнейше, больше не побеспокою.

– Это что же получается, – спросил Василий Иванович, – староста ваш, хоть и кулак недобитый, порешил в станице открыть очаг культуры, умных книг из города выписал, поди, и журналов, а вы, значит, руками советской власти решили жар загрести?

Бедная хозяйка аж присела от командирского гнева.

– Вот что я тебе скажу, как тебя там… Глафира?

– Аграфена…

– Один хрен. Сестра тебя приютила, меня не спрашивала, когда я съеду, чтоб тебя в дом вернуть, да и не гнал я тебя, если помнишь. Кончится война – построим сестре твоей дом лучше прежнего. А пока живите так. Избу-читальню мы вам сами построим.

Петька непонимающе посмотрел на Чепая, но глаза у Василия Ивановича уже горели. Аграфена убежала, а начдив радостно заплясал вокруг ординарца:

– Вот оно, Петруха! Дуй-ка по командирам, пускай соберут по паре-тройке мужиков толковых, которые с инструментом ладят. Построим избу-читальню, чтоб все запомнили – Чeпай не только воевать, но и строить умеет!

Петька обрадовался. Только что на Василия Ивановича смотреть без слез нельзя было, а вот загорелся идеей – и прежний Чепай вернулся, веселый и злой.

– Организуем сей момент!

Приказ начдива никого не удивил, будто бойцы сами истосковались по мирному труду. Помогать вызвались едва ли не все. Чeпаев съездил домой к старосте и чуть не под конвоем привез его вместе с планами на место, где должны были строить избу. Фундамент лбищенские мужики выложили еще перед революцией, лес тоже давно ждал своего часа, и староста был поражен, что красные собираются не реквизировать стройматериал, а наоборот – использовать по назначению.

С полудня закипела работа. Плотники трудились быстро и слаженно, часто сменяя друг друга, дом рос, будто на дрожжах. Староста быстро осмелел и уже начал покрикивать на бойцов, которые, по его мнению, недостаточно точно следовали плану.

Сам Чeпай, тоже плотник, себя сменять никому не давал, махал топором, как шашкой, и выходило у него на загляденье хорошо: пазы-чашки получались ровными и одинаковыми, венцы ложились, будто всегда там лежали.

– Ну что, Викентий Батькович, ладно ли? – спрашивал он у старосты, и староста, недоверчиво прищуриваясь, вынужденно соглашался – очень ладно.

В этот день все были счастливы.

Лёнька

До самого Лбищенска Лёнька двигался, будто заяц: чуть почувствует холодок на спине – сразу прячется в ковыль. Чаще всего он не ошибался – по степи проносились то автомобиль, то группа всадников, то грохотали подводы. Чувствовалось, что жилье рядом.

Едва начало темнеть, чувство опасности возросло многократно. Как Лёнька ни оглядывался, как ни таился, ему казалось, будто кто-то его настигает.

Когда показались первые дома, он не выдержал и побежал. Да, видимо, не зря, потому что ему показалось, будто на самой грани слышимости раздалось: «Вот он, смотри, убегает!» Задержаться и посмотреть назад, чтобы проверить, послышалось или кто-то действительно за ним гонится, Лёньке не хотелось. Зигзагами, спотыкаясь, кувыркаясь через голову и снова вскакивая на ноги, он преодолел пашню и влетел на окраинную улицу.

Красные, видимо, слишком хорошо обжились в станице – Лёньке не встретился ни один патруль, хотя в том же Тихвине их было – не продохнуть. Может, потому что здесь не проходила железная дорога, а может, чeпаевцы слишком надеялись на авось.

Он нырнул в чей-то огород и нос к носу столкнулся с собакой. Пес не ожидал, что к нему во двор ввалится какое-то чучело, от которого жгуче воняет всякой гадостью, и даже отступил на шаг. Лёнька же слишком много сегодня боялся и, поняв, что шавка может испортить ему все приключение, напал на нее с такой злобой и остервенением, что собака с визгом убралась в конуру. Эта маленькая победа воодушевила Лёньку, и дальше он пошел по дворам насквозь, совершенно не обращая внимания на людей.

Остановился он, когда усталость вытеснила чувство опасности.

Лёнька влез в чей-то дровяник и заснул, не обращая внимания на холод и громкое урчание в животе.

Перетрусов

Они его почти настигли. У самой станицы едва заметная тень выскочила на пашню и припустила, задрав полы шинели.