Текст книги "Энтогенез 1. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Полина Волошина,Дмитрий Колодан,Игорь Алимов,Карина Шаинян,Алексей Лукьянов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 117 (всего у книги 290 страниц)

– А вы что же, – ехидно так Шибанов спрашивает, – самолет разве водить не умеете?

– Я-то умею, – спокойно говорит Жора, – только если и со мной что-нибудь случится, кто вас вывозить будет? Надо было, конечно, еще летному делу вас обучать на всякий пожарный. Но теперь уж поздно.

– Добрая мысля приходит опосля, – соглашается капитан. – Но вообще-то я тоже немножко умею.

– Действительно? – спрашивает товарищ Жора с внезапно возникшим интересом. – В вашем личном деле это не отражено.

– Ну, мало ли что там не отражено. Я У-2 только пилотировал, дядька у меня в сельхозавиации работал, ну и показывал, что да как. А когда подрос, то и за штурвал пускал.

– Замечательно, – говорит командир. – Тогда план оставляем без изменений. Ну, отдышались? Тогда встали и пошли.

Ну, а дальше, ребята, началась такая катавасия, что рассказать о ней связно у меня таланту не хватит. Объект, конечно, был учебный, но солдатиков туда согнали – сотни две, не меньше. Тут нам вся наша учеба и пригодилась – и как через речку незаметно перебираться, и как часовых бесшумно резать, и как под колючей проволокой ужом скользить. Все шло нормально, пока мы в центр пробирались – а была эта база, вроде нашей «Синицы», только очень чистенькая и вся какая-то отутюженная, как солдатская форма в части, где генерала с проверкой ждут. Домики стоят фанерные, на наши непохожи, перед ними цветнички, дорожки, гравием посыпанные, все культурно. Но чем ближе к центру, тем охраны больше. В конце концов, нашли мы этот штаб – а вокруг него оцепление. Не пройти, не проехать. Мы лежим за штакетничком, обмозговываем ситуацию. И тут Николаич – ну светлая же голова, говорю! – шепчет:

– Тут где-то коммуникации должны быть подземные! Может, по ним попробуем?

Товарищ Жора говорит:

– Ну, ищите.

Стали искать. Подобрались к водокачке – рядом с ней два часовых с автоматами. Мы их сняли так быстро, что они даже пикнуть не успели. Тут надо пояснить, что оружие и у нас, и у солдатиков было настоящее, только патроны холостые, но шуметь было ни в коем случае нельзя – сбежится охрана и расстреляет нас, как куропаток. Поэтому мы аккуратно этих часовых спеленали, рты им заклеили и в кирпичный сарай при водокачке оттащили. И тут нам очень повезло, потому что в сарае этом обнаружился люк, и был он входом в те самые коммуникации, о которых Николаич твердил.

Проползли мы по ним, все время с компасом сверяясь, чтобы выйти как раз к оцепленному автоматчиками штабу. Ползли долго, в дерьме извозились, что твои золотари, но это ничего, нет такой грязи, чтобы водой нельзя было отмыть. Вылезли в подвал под штабом, послушали, где сверху голоса бубнят – видно, там совещание. Потом выбили люк, что выходил в соседнюю комнату, и посыпались из подпола, как тараканы.

В штабе человек двадцать было, в основном офицеры, а охраны мало. Мы первым делом, конечно, охрану вырубили – тут капитан отличился, как пошел поршнями своими махать, ну чисто молотилка. Да и товарищ Жора, несмотря на то, что помогать нам он как бы не мог, а только приглядывал, пару человек носом в пол все же уложил.

Рассказывать об этом долго, а на самом деле все это за секунды происходило. Я сам не понял, как очутился в центре комнаты, рядом с креслом, в котором плюгавый такой генерал сидел. Чем он мне так приглянулся – не знаю; может, орденов у него было поболе, чем у прочих, а может, охрана, пока ее Шибанов, как кегли, не расшвыривал, первого его кинулась защищать.

В общем, тычу я ему в висок ствол, а сам лезу в карман его кителя – проверить, не там ли часы. В левый, в правый залез – пусто. Потом за отворот и во внутренний карман – вот они, родимые. Тяжелые такие, круглые, как серебряное яйцо. Я их вытащил, цепочку рванул, руку вверх поднял и кричу:

– Есть! Есть часы! Вот они, часики-то!

Почему мне показалось, что как только я часы эти сцапаю, враги наши оружие тут же побросают – не знаю. С дури, наверное.

Тут мне товарищ Жора тихонько так шепчет:

– Хорошо, старшина, предмет ты добыл, теперь уходить надо.

А как тут уйдешь? На улице шухер, в окна, в двери лезут автоматчики. Офицеры, которые в штабе были, пока мирно лежат на брюхе, как их капитан с Николаичем положили, но начнись стрельба, хорошего от них тоже не жди. В подпол обратно прыгать? Ну так теперь-то они знают, откуда мы появились, пустят газ да передушат, как котят. А бой принимать – силы слишком неравные. Что делать?

И тут до меня медленно, но доходит, что никто ведь в нас не стреляет! И не стреляет потому, что я этого плюгавого генерала до сих пор на мушке держу! А стоит мне руку с пистолетом от виска его отвести, как затишье это немедленно кончится.

Я кричу:

– Катерина, целься в моего генерала, быстро!

Молодец девка, два раза повторять не просит. Тут же свою винтовку ему в пузо наставила.

– Так, – говорю, – товарищи солдаты, сейчас мы отсюда свалим вежливо, а вы нас пропустите. Потому что иначе от главнокомандующего вашего только рожки да ножки останутся. А если вы без глупостей обойдетесь, то вернем мы его вам в целости и сохранности, зуб даю.

И пошли мы. Сначала капитан с двумя пистолетами, за ним я с генералом, за мной Катерина с винтовкой, в генерала через плечо мое нацеленной, а за ней Николаич с автоматом. Ну, и следом товарищ Жора, который вроде как не при делах, но выглядит очень довольным.

Вышли из штаба, вокруг – толпа. Я кричу:

– Расступись, товарищи, дорогу главнокомандующему!

Расступились. Только у выхода с площади какой-то резкий лейтенант на меня все-таки прыгнул, но Сашка его почти не глядя из обоих стволов снял.

Добрались до аэродрома. Там трофейные «Юнкерсы» стоят. Мы сразу к тому, вокруг которого охраны больше.

– Экипаж где? – ору. – Где экипаж, курицыны дети?

Ждем минут десять. Потом появляются двое – пилот и бортмеханик. Шибанов их сразу на прицел берет.

– Заводи, – говорю, – шарманку. Покатаемся.

Аэродром, между тем, окружают со всех сторон. Подкатывает пара танкеток, на деревья, смотрю, солдаты с винтовками карабкаются. Ну, думаю, сейчас тут будет жарко.

Хватаю я этого плюгавого и высовываю в люк.

– Так, – говорю, – если в течение пяти минут танкетки и снайперы не уберутся, с товарищем генералом неприятность случится. Все ясно?

Может, они ждали, что я перед взлетом его из самолета выкину, но зря. Когда экипаж двигатели раскочегарил, и винты заревели, я плюгавого обратно в салон втянул и люк захлопнул.

– Извините, – говорю, – товарищ генерал, за такое обращение, но очень нам желательно отсюда живыми убраться.

Он смотрит на меня злыми глазками.

– Какой, – говорит, – я к чертям свинячьим тебе генерал! Я Марк Подрабинек, заслуженный артист Конотопского драматического театра! Трагик, между прочим. Гамлета играл! И угораздило же меня родиться похожим на этого поца Гитлера. Теперь таскают по всяким учениям, недели не проходит, чтоб какой-нибудь ухарь-сержант вроде тебя по шее не насовал!

Мне, конечно, смешно, но я сдерживаюсь, вида не подаю.

– Я, – говорю, – не сержант, а старшина. Если чего не так – прошу прощения.

В общем, взлетели мы. У них там вокруг аэродрома зенитки были понатыканы – но по нам никто стрелять, конечно, не посмел. Два самолета в воздух только поднялись и вслед за нами пошли.

Тут товарищ Жора говорит Катерине:

– Доставайте рацию, вызывайте авиаподдержку. Идем в квадрат Р-17.

– А как же режим радиомолчания? – Катерина спрашивает.

Он хохочет.

– Какое уж тут радиомолчание, когда вы самого Гитлера в заложники взяли! Всего мог от вас ожидать, но такого!

Короче, вызвала Катерина подкрепление. И у самого леса, где мы пилота нашего оставили, встретили нас три ястребка. Боя, понятное дело, никакого не было, те самолеты, что за нами шли, крыльями покачали и повернули назад.

Сели мы на картофельном поле, около леса, капитан с товарищем Жорой за пилотом отправились, а мы с Николаичем, Катериной и актером-трагиком Подрабинеком стали костерок жечь и картошку выпекать – целый день на голодный желудок бегали, проголодались.

Через час они вернулись, причем пилот на своих двоих шел, хотя Шибанов с Жорой его и поддерживали. Подошли они к нам, пилот вдруг Катерину к себе прижал да как расцелует в обе щеки.

– Рассказали мне, сестренка, что если б не ты, лежать бы мне парализованному. Я теперь твой должник навеки.

Катерина в краску. Шибанов говорит:

– Ладно девчонку смущать, садись ешь вон давай.

Не нравится ему, когда кто-то к Катерине лезет, пусть даже и с благодарностями. Эх, думаю, капитан, это ж ты еще про цветочки не знаешь…

Сидим, едим. Так хорошо – будто побывал в самом пекле, и оттуда вернулся. Сейчас бы, конечно, водочки граммов сто – еще лучше было бы.

– Слышь, земляк, – спрашиваю я пилота, – у тебя авиационного спирта случайно на борту не заныкано?

И тихо так вроде спрашиваю, но у Жоры ушки на макушке.

– Отставить спирт, – говорит. – Операция завершена, и завершена успешно, но у меня есть целый ряд замечаний к личному составу.

Мы молчим, ждем, чего дальше будет.

– Назначенный мной старший группы, капитан Шибанов, вел себя безынициативно, командиром и руководителем операции себя не проявил.

– Позвольте, – вспыхивает Шибанов, – я не был готов к тому, чтобы взять на себя такую ответственность. Вы же сообщили о том, что не будете командовать, за несколько минут до начала операции!

– В реальных условиях меня могли бы просто убить, – отвечает Жора, и голос у него лязгает, как железо. – И вы, как старший по званию, обязаны были принять на себя командование группой, вне зависимости от того, готовились вы к этому или нет. А вы вели себя так, словно все время ожидали от меня подсказки.

Потом поворачивается и смотрит на Николаича.

– Несколько лучше проявил себя товарищ Гумилев. Он был достаточно инициативен, изобретателен, его идея с подземными коммуникациями во многом помогла выполнить задание. Однако и у него были серьезные недочеты. Вы, товарищ Гумилев, чаще всего действовали индивидуально, без оглядки на товарищей. В некоторых ситуациях это могло стоить жизни и вам, и вашим друзьям. Вам следует обратить особое внимание на отработку взаимодействия в группе.

Левка, гляжу, потупился, сидит, ковыряет палочкой землю.

– Вы, товарищ сержант, – говорит Жора Катерине, – отлично выполнили задание. К вам у меня претензий никаких нет.

Ну, думаю, сейчас меня песочить начнут.

Но ошибся я.

Потому что командир поворачивается к пилоту и чеканит:

– А вас, лейтенант, я бы отдал под трибунал. И ваше счастье, что это был учебный вылет. Потому что в боевых условиях ваше стремление пофорсить могло бы стоить жизни всей группе и сорвать выполнение важнейшего государственного задания.

Пилот, гляжу, делается белый, как снег.

– Почему это – пофорсить? – спрашивает он, а голос у него дрожит. – Место для посадки я выбирал, руководствуясь…

– Руководствуясь личными предпочтениями, – перебивает его командир. – Мне хорошо известно, что вы участвовали в испытаниях планеров А-7 и Г-11 и несколько раз сажали их на лес. Но здесь неподалеку поле, которое можно было использовать для посадки, не рискуя ни планером, ни десантниками. А вы…

– Виноват, – говорит пилот деревянным голосом, – товарищ майор, больше не повторится.

– Ну, а вы, товарищ старшина, проявили себя молодцом, – улыбается мне командир. – Идея с заложником была блестящей. Не говоря уже о том, что предмет добыли именно вы.

Мне, конечно, такие слова слышать приятно. Будь я девчонкой, наверное, покраснел бы. А так только улыбнулся чуть-чуть и говорю:

– Служу Советскому Союзу, товарищ майор.

И в этот торжественный момент в наш серьезный мужской разговор влезает заслуженный артист Конотопского драмтеатра Марк Подрабинек:

– Я, конечно, дико извиняюсь, но можно мне получить обратно свои часы? Это, между прочим, наследство от дедушки, Хаима Лазаревича, который получил их в подарок от самого одесского генерал-губернатора…

Глава четырнадцатая
Дуэль

Подмосковье, июль 1942 года

Капитан Шибанов вернулся из Ленинграда в отвратительном настроении.

Контузия его оказалась действительно тяжелой, и из госпиталя он смог выбраться – угрожая медицинскому начальству всеми возможными карами – только утром в среду. Его все еще пошатывало и временами мутило, хорошо хоть исчезли мельтешащие перед глазами разноцветные пятна.

Добравшись, наконец, до Большого дома, он выяснил, что его там не очень-то и ждут. Возможно, дело было в том, что сержант-мотоциклист, которого он отпустил искать убежище во время бомбежки, обратно так и не вернулся – словил случайный осколок. Прямо в его гибели Шибанова, разумеется, не винили, но смотрели довольно косо.

Затем выяснилось, что майор Веретенников, которому было поручено оказывать всяческое содействие московскому гостю, в срочном порядке убыл на очень секретный объект, и вернется не раньше пятницы.

Рассвирепевший Шибанов, размахивая подписанной наркомом внутренних дел бумагой, вытащил из кресла какого-то лысого подполковника и заставил сопроводить его в архив. По мере приближения к архиву лысина подполковника поменяла цвет с оливкового на багровый и покрылась жемчужными каплями пота. Еще у него обнаружилась одышка и астма. Не дожидаясь, пока подполковника хватит удар, Шибанов прислонил его к стене и внятно потребовал объяснений.

Подполковник промямлил что-то о небывалом ЧП, загадочным образом связанным с целью визита Шибанова в Ленинград. Из архива пропало личное дело Льва Гумилева, а сержант госбезопасности, дежуривший в спецхранилище в ночь с понедельника на вторник, был найден на посту мертвым. Из-за этого, по словам подполковника, все начальство ленинградского управления НКВД уже третий день стояло на ушах.

Шибанов похолодел от страшного предчувствия. Он обшарил архив и действительно не нашел там никаких следов дела Льва Гумилева. Дело исчезло вместе с указаниями на то, где хранились изъятые у Гумилева предметы.

Затем капитан в сопровождении двух опытных сыскарей спустился в спецхранилище и принялся прочесывать его ящик за ящиком. Хранилище было огромным и обыскать его целиком вряд ли удалось бы за месяц. Но тут Шибанову неожиданно повезло. Кто-то из сыскарей вспомнил, что все вещдоки, попавшие в хранилище после тридцать седьмого года, хранились в шкафах с литерами «Л», «М» и «Н». Поскольку Гумилева арестовали в тридцать восьмом году, круг поиска сужался в несколько раз. К тому же в хранилище имелись подробные описи, занимавшие два десятка толстенных гроссбухов.

Ни в одном из шкафов, отмеченных этими литерами, изъятых у Гумилева предметов, однако, обнаружить не удалось. Шибанов перетряс все ящики и заставил сыскарей сверить находившиеся там вещдоки с описями. Здесь его ждал очередной удар: согласно записям в гроссбухах, предмет из серебристого металла, изображавший птицу, и карта с неизвестным шифром должны были находиться в ящике с маркировкой М 58/77. Капитан бросился проверять ящик и обнаружил, что он пуст.

Ситуация складывалась аховая: личное дело Гумилева и обнаруженные им в Туркестане предметы исчезли, единственный человек, который мог что-то знать об обстоятельствах их исчезновения, был мертв. Шибанов не без труда выяснил, кто из следователей вел дело о гибели сержанта Андреева и пробился к нему в кабинет. Поначалу следователь, рослый здоровяк с погонами майора, наотрез отказывался сообщать ему какую-либо информацию и едва ли не хамил Шибанову в лицо. В конце концов капитан потерял терпение и прямо из кабинета следователя позвонил порученцу Берия Саркисову.

Следующие пятнадцать минут Шибанов злорадно наблюдал, как майор становится меньше ростом и уже в плечах. Отборный мат Саркисова было слышно даже на лестнице.

К тому моменту, когда порученец Берия израсходовал большую часть своего богатого запаса обсценных выражений, следователь был уже полностью укрощен и готов к сотрудничеству. Дрожа от перенесенного потрясения, он рассказал Шибанову, что сержанту Андрееву, скорее всего, сломали шейные позвонки профессионально нанесенным ударом из арсенала боевого самбо, и что убийство совершено, вероятно, теми же злоумышленниками, которые проникли в здание управления со стороны улицы Каляева, вырезав стекло в окне первого этажа.

– Интересно тут у вас, – проговорил капитан, представив себе крадущихся по коридорам Большого дома злоумышленников. – И что, часто к вам этак по-свойски воры залезают?

– Клянусь! – рыдающим голосом закричал майор, зачем-то прижимая к груди телефонную трубку. – Первый раз за пятнадцать лет! Никто! Никогда! Даже подумать не мог! Чтобы! Покуситься!

– Следы хоть какие-нибудь остались? – спросил Шибанов, уже догадываясь, что ответит ему следователь.

– Нет! Все чисто! Только в хранилище пулю нашли от нагана и пятна крови. А так они даже стекло, которое вырезали, тряпочкой протерли!

«Профессионалы работали», – подумал Шибанов. Он поднялся и с легким сожалением взглянул на следователя.

– Колыма тебе светит, майор, – сказал он и вышел.

Тем же вечером Шибанов вылетел в Москву. Когда У-2 пролетал над позициями немцев в районе Луги, по нему открыла огонь зенитная батарея. Капитан с интересом обнаружил, что совершенно не испытывает страха.

«А может, ну его к черту, – подумал он, – пусть лучше собьют… Меньше позора будет».

Но то ли ему везло, то ли судьба хранила его, как бычка, предназначенного на заклание. У-2 благополучно миновал немецкие огневые рубежи и спустя три часа сел на одном из подмосковных аэродромов.

Выйдя из самолета, капитан крепко задумался. В Ленинград его посылал лично Лаврентий Павлович Берия, и докладываться он должен был именно ему. Но что-то подсказывало Шибанову, что если он примчится к наркому с информацией о пропавших из спецхранилища ленинградского НКВД предметах, то из кабинета Берия он может отправиться не на базу «Синица», а прямиком в Лефортово. С одной стороны, он, Шибанов, вроде бы ни в чем и не виноват, а с другой – кража была совершена именно в то время, когда он валялся в беспамятстве на больничной койке. Для подозрительного наркома этого может оказаться достаточно, чтобы подвергнуть незадачливого эмиссара допросу с пристрастием.

В Лефортово капитану не хотелось. И он решил пойти ва-банк: прежде, чем предстать перед наркомом, доложить о ЧП в Большом доме своему непосредственному начальнику, Виктору Абакумову.

Было начало третьего ночи. Абакумов, скорее всего, еще сидел в своем кабинете на площади Дзержинского, но туда Шибанову хода не было: слишком много внимательных глаз могли заметить, что он навестил шефа раньше, чем Лаврентия Павловича. Поэтому капитан поехал к Абакумову домой, в Телеграфный переулок.

Окна большой пятикомнатной квартиры комиссара госбезопасности были темны. Шибанов прислонился к стене дома напротив и приготовился к долгому ожиданию.

Ждать, ему, впрочем, пришлось не больше часа. Черный «ЗИС» со шторками на окнах бесшумно подкатил к подъезду Абакумова в четыре часа утра. Шофер выскочил и распахнул перед Абакумовым дверцу.

– Поезжай домой, Степа, – распорядился комиссар госбезопасности. – Завтра заедешь за мной в двенадцать ноль-ноль.

Гулко хлопнула дверь подъезда. Когда «ЗИС» завернул за угол, Шибанов сорвался с места и стремительной тенью пересек переулок.

Абакумов поднимался по лестнице медленно, усталой походкой человека, заканчивающего долгий и трудный день. Услышав, что кто-то вбежал за ним в подъезд, он тут же обернулся и сунул руку в карман плаща.

– Товарищ комиссар госбезопасности, – торопливо проговорил капитан, – это я, Шибанов.

– Что ты тут делаешь? – спросил Абакумов, не вынимая руку из кармана. Капитан понял, что одно неверное слово или движение – и он может получить пулю.

Шеф не видел его уже три недели – с того самого момента, как по личному распоряжению Берия Шибанова отправили на базу «Синица». За эти три недели с капитаном могли сделать все что угодно – перевербовать, запугать, обколоть наркотиками или просто убедить в том, что его начальник – враг народа.

– У меня для вас очень важная информация, – сказал Шибанов, глядя на шефа снизу вверх. – Никто не должен знать, что я с вами встречался. Поэтому я позволил себе прийти к вам домой. Если об этом узнает товарищ нарком, мне крышка.

Абакумов засопел и вытащил руку из кармана.

– Поднимешься? – спросил он будничным тоном. – Или так и будем на лестнице стоять?

В огромной квартире было пусто – жена и сын Абакумова летом жили на даче. Комиссар госбезопасности жестом пригласил капитана в кухню, открыл холодильник, достал оттуда початую бутылку водки и глиняную тарелку с солеными огурцами.

– Выпьешь?

– Я же не пью, товарищ комиссар госбезопасности.

– Пьяниц не люблю, трезвенников опасаюсь, – проворчал Абакумов, наливая себе полстакана водки. – Не я сказал, а сам товарищ Горький. Ну, и что там у тебя стряслось, капитан?

Он выпил водку залпом и вкусно захрустел огурцом.

– В воскресенье по личному распоряжению наркома внутренних дел я был направлен в Ленинград, – начал Шибанов, но шеф перебил его.

– Это ты мне можешь не рассказывать. Все, что связано с операцией «Вундеркинд», я курирую лично.

«А я думал, нас товарищ Берия курирует», – подумал Шибанов. Вслух он сказал:

– В Ленинграде ЧП, товарищ комиссар госбезопасности. Из хранилища ленинградского управления НКВД похищены предметы, изъятые у Льва Гумилева летом тридцать восьмого года.

Абакумов посмотрел на него тяжелым взглядом. Глаза у него были красные от недосыпания.

– Что-то я не понял, капитан, – сказал он медленно. – Что значит – похищены?

Шибанов коротко и четко доложил ему все, что узнал в Ленинграде. С каждой минутой Абакумов мрачнел все больше.

– Ты понимаешь, что это значит? – спросил он.

– Думаю, да. Противник провел на нашей территории наглую операцию. Работали наверняка профессионалы, диверсанты высокого класса.

Абакумов плеснул себе еще водки, выпил, скрипнул зубами.

– А ты отдаешь себе отчет, капитан, какие в этой игре теперь ставки? – спросил он хриплым голосом. – И сколько сил пришлось затратить немцам, чтобы вытащить эти цацки из блокадного города?

Некоторое время шеф сидел, глядя в одну точку. На его сильном лице играли желваки.

– Они знают про Гумилева, – сказал он, наконец. – Возможно, они знают о том, что мы ищем орла. Из этого следует два вывода. Ну-ка, капитан, скажи мне, какие.

Шибанов потер сломанный нос.

– Во-первых, не исключена утечка информации, – сказал он. – Где-то у нас завелась крыса.

Абакумов кивнул.

– Правильно. А во-вторых?

– Будем отменять операцию?

Комиссар госбезопасности внимательно посмотрел на него.

– Ты головой-то сильно ударился? – заботливо спросил он.

– Врачи говорят – сильно, – пожал плечами Шибанов.

– Оно и видно! – рявкнул Абакумов, хлопнув по столу ладонью. – Операцию надо проводить в кратчайшие сроки! Немедленно! Потому что если мы не вернем орла в ближайшие дни, мы не доберемся до него уже никогда! Понял, капитан?

Шибанов вскочил и вытянулся по стойке «смирно».

– Так точно, товарищ комиссар госбезопасности.

– Ты должен был сразу ехать к наркому, – буркнул Абакумов. – Почему поехал ко мне?

– В тюрьму неохота, – честно ответил Шибанов.

– Брось, никто бы тебя в Лефортово отправлять не стал. Но сделал ты правильно. Тебе, кстати, повезло – Лаврентий сейчас у Хозяина, на Ближней даче. Вернется не раньше одиннадцати. Ты к этому времени должен уже час сидеть у него в приемной, понял?

Абакумов с сожалением убрал ополовиненную бутылку обратно в холодильник.

– Я сейчас тут помозгую, как лучше все это повернуть, а утром поеду в контору. Прикрою тебя от Лаврентия. Давай, капитан, двигай. И поспи хотя бы минуток двести, а то у тебя рожа – краше в гроб кладут.

Выйдя на улицу, Шибанов глубоко вдохнул прохладный утренний воздух. Напряжение, владевшее им последние несколько часов, постепенно отпускало свою стальную хватку.

«Почему шеф сказал «если мы не вернем орла»? – неожиданно подумал капитан. – Он оговорился или… проговорился?»

Абакумов наблюдал в окно, как капитан идет к стрелке Телеграфного и Потаповского переулков. Дойдя до перекрестка, Шибанов покрутил головой и вдруг, развернувшись на носках, нанес несколько пушечных ударов невидимому противнику. «Молодой еще, – хмыкнул про себя комиссар госбезопасности. – Детство в заднице играет… боксер хренов…»

Он прошел в комнату и несколько раз крутанул диск рогатого черного телефона.

– Максим Александрович? – сказал он в трубку. – Это Абакумов. Прости, что разбудил. Тут у меня новости. Нет, нехорошие. Лучше ты ко мне. Жду.

Абакумов оказался прав: выслушав рапорт Шибанова о происшествии в Ленинграде, Берия потемнел лицом и пробормотал про себя какое-то грузинское ругательство, но кричать на капитана не стал, а велел ему немедленно возвращаться на базу С-212 и доложить об изменившейся ситуации командиру группы. Когда Шибанов вышел, нарком вызвал к себе своего заместителя Богдана Кобулова, человека, которому доверял почти как себе. Кобулов, огромный, толстый армянин, был начисто лишен каких бы то ни было сантиментов; Берия знал, что во время работы на Кавказе Богдан сам пытал подследственных, вырывая им ногти.

– Поедешь в Ленинград, – велел Берия. – Тамошние чекисты крепко проштрафились, надо их наказать.

– Есть, товарищ народный комиссар внутренних дел, – прогудел Кобулов. – Накажем так, что никому мало не покажется.

– Это не все, – перебил его Берия. – Возможно, там поработала немецкая разведка. И если это так, то мне нужны улики. Настоящие, а не вырванные с мясом, ясно?

…Капитан Шибанов не любил проигрывать. А еще он очень не любил, когда его, как нашкодившего щенка, тычут носом в лужу – да еще на глазах у девушки, которая ему небезразлична.

Когда Жером перед всей группой отругал его за безынициативность, Шибанов едва сдержался, чтобы не полезть в бутылку. Голова у него трещала, как пустой орех, зажатый железными щипцами. После мягкой посадки на лес полученная в Ленинграде контузия снова дала о себе знать, и капитану приходилось тратить массу усилий, чтобы просто не грохнуться в обморок. Какая уж тут инициатива! Но Жерому, похоже, было на это наплевать. А может быть, он специально выделывался, чтобы опозорить капитана перед Катериной?

Шибанов чувствовал, что пока он загорал в ленинградской командировке, на базе происходили какие-то важные события. Во всяком случае, в поведении Катерины угадывалась какая-то отстраненность, которой он не чувствовал раньше. Неужели все-таки Левка, гад, подсуетился, думал капитан, поглядывая искоса на сержанта медслужбы. А что, вполне вероятно. Все-таки пять дней форы у него были.

Когда группа вернулась на базу, капитан улучил момент и шепнул Кате:

– Выходи через полчаса после отбоя на террасу, поговорить надо.

– Если не засну, – Катя улыбнулась, но Шибанову ее улыбка не понравилась. – Устала я сегодня безумно…

Капитан тоже чувствовал звенящую усталость в мышцах, но спать ему не хотелось совершенно. Он лежал в темноте, считая секунды. Шестьдесят секунд, шестьсот, тысяча восемьсот… Ему показалось, что дверь соседней комнаты едва заметно скрипнула.

«Вышла все-таки», – подумал Шибанов и пружинисто поднялся со своей койки.

– Далеко собрался? – сонным голосом спросил Теркин.

– Прогуляюсь, – бросил капитан. Он влез ногами в сандалии и вышел из комнаты. Странно, но на террасе никого не было.

– Катя, – шепотом позвал он. Тишина. Шибанов прошелся по террасе, зачем-то заглянул за перила. Никого. Капитан подумал, потом подошел к двери Катиной комнаты и тихонько постучал.

– Кать, это я, Саша.

Дверь оказалась не заперта. Шибанов усмехнулся и осторожно надавил на нее. «Скромница, – подумал он. – Заманивает!»

– Катя! – позвал он снова. В комнате было очень тихо. Капитан замер, прислушиваясь. Его специально натаскивали на распознавание засад: он умел улавливать почти неслышимое дыхание, легкий скрип половиц, шорох штор, за которыми мог прятаться враг. Сейчас он не слышал ничего.

– Ай-яй-яй, – сказал Шибанов. – Как не стыдно, Катерина, большая девочка, а до сих пор в прятки играешь!

Он шагнул через порог и замер. Слух, обоняние, интуиция – все говорило ему о том, что в комнате никого нет. Но куда же в таком случае делась Катя?

Капитан достал из кармана зажигалку и крутанул колесико. Слабый желтый огонек осветил по-спартански обставленную комнату, стол с кипой тетрадок на нем, аккуратно застеленную кровать… «Она что, еще не ложилась?» – озадаченно подумал Шибанов.

Он вдруг почувствовал себя неудобно. Вторгся в комнату к девушке, невежливо, как хрестоматийный незваный гость… А что, если Катя сейчас вернется и застанет его с глупейшим видом рассматривающим ее койку? Нет, нужно скорее уходить, решил капитан и повернулся к двери.

Поворачиваясь, он краем глаза увидел какой-то темный силуэт, заслонявший половину окна. Щелкнул зажигалкой еще раз – в трехлитровой банке на подоконнике стоял огромный букет роскошных бархатных роз.

– Ах вот как, – одними губами проговорил капитан. Он подошел к окну и провел пальцами по стеблям цветов. Укололся о шип и беззвучно выругался.

«Что ж, Катерина батьковна, – подумал Шибанов, – значит, пока я в Ленинграде контуженый валялся, вас тут цветочками заваливали… Понимаю».

Ему очень хотелось схватить букет и выкинуть его в окно, но он сдержался. Все-таки он находился не у себя в комнате, и сюда его никто не звал.

Шибанов погасил зажигалку и на цыпочках вышел из Катиной комнаты. Постоял немного на террасе, пытаясь успокоиться. Прохладный ветерок с реки ласкал его разгоряченный лоб.

«Прежде всего надо выяснить, кто это сделал, – сказал себе капитан. – Скорее всего, Левка, поступок вполне в его духе… Но надо удостовериться».

Он вернулся в свою комнату, подошел к кровати Гумилева и довольно бесцеремонно пнул ее ногой. Кровать неожиданно легко сдвинулась с места – никакого Гумилева на ней не было.

– Ты чего шумишь, капитан? – недовольно спросил Теркин. – Неужели не спится?

– Где Николаич? – спросил Шибанов, перешагивая через кровать Гумилева и подходя вплотную к койке Теркина. – Где наш враг народа, я тебя спрашиваю?

Теркин приподнялся на локтях и посмотрел на капитана.

– А я что, знаю, что ли? Может, отлить пошел. Я вообще-то спал, пока ты тут бузить не начал.

– Отлить? – с нехорошей интонацией переспросил Шибанов. – А цветы Катьке кто подарил?

– Какие цветы?

– Розы, курицу твою наизнанку! – Шибанов схватил Теркина за плечи, тряхнул. – У нее розы на окне стоят, огромный букет! Что, не видел?

Теркин перехватил его руку.

– Слышь, капитан, – сказал он спокойно, – ты бы охолонул маленько. А то тебя колотит, точно трактор перегретый. Розы Катерине на деньрождение ее подарили, и подарок это, можно сказать, коллективный. А на Николаича ты бочки не кати, он такой же враг народа, как мы с тобой.