Текст книги "Энтогенез 1. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Полина Волошина,Дмитрий Колодан,Игорь Алимов,Карина Шаинян,Алексей Лукьянов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 290 страниц)

2

Дворец султана был большим – больше, чем дворец наместника Варны, но на первый взгляд не таким грандиозным. Владу он показался похожим на огромный караван-сарай, в каких они останавливались по пути из Варны в Эдирне. Весь он состоял из мощенных известняком двориков, окруженных двухэтажными зданиями, стены сплошь покрывала белая штукатурка. Купола и крытые галереи, увитые плющом, таинственные узкие проходы между зданиями, фонтаны с журчащей водой образовывали бесконечный лабиринт, в котором легко было заблудиться. В первом же дворе Раду обнаружил невысокое раскидистое дерево, с ветвями, усыпанными темно-фиолетовыми, сладкими на вкус ягодами, и преисполнился решимости съесть их все – или, по крайней мере, те до которых мог дотянуться.

Влад без особого интереса пожевал ягоды, выяснил, что их сок пачкает одежду, и отправился исследовать дворец, взяв с младшего брата честное слово, что он не будет отходить далеко от дерева.

Он прошел несколько похожих друг на друга двориков и оказался на большой, вытянутой площади, окруженной невысокой стеной. Здесь стояла группа людей – то ли воинов, то ли придворных, различить их было сложно, поскольку все носили одинаково пышные наряды. Все они наблюдали за пареньком лет тринадцати, упражнявшимся в стрельбе из лука.

Мальчик был метким. Он, не торопясь, натягивал тетиву почти до уха – одним большим пальцем. Лук сгибался, как шея большой птицы. Потом слышалось гулкое – «пум-мм», – и тетива звонко хлопала по кожаной муфте, защищавшей левую руку стрелка. Плечи лука выгибались вперед, а стрела, выпущенная из него, впивалась в вырезанную из дерева человеческую фигуру, стоявшую на другом конце площади.

Из десяти стрел девять поразили голову деревянного болвана, сделав ее похожей на дикобраза. Еще одна торчала в груди фигуры, там, где у человека располагается сердце.

Когда колчан мальчика опустел, придворные (или воины) принялись что-то громко и одобрительно выкрикивать. Некоторые приветственно гремели саблями – Влад уже понял, что у османов это распространенный знак уважения.

Мальчик, казалось, не обращал внимания на сыпавшиеся со всех сторон похвалы. Закинув лук за спину, он протолкался через толпу придворных и направился к фонтану. Бросил равнодушный взгляд на сидевшего на бортике Влада и принялся умываться, бросая себе в лицо пригоршни ледяной воды.

– Хорошо стреляешь, – сказал ему Влад по-немецки. Почему-то ему казалось, что османы должны понимать этот язык.

Но юный стрелок немецкого явно не знал. Он воззрился на Влада с таким изумлением, словно у того вдруг выросли крылья.

– Альман? – нахмурившись, спросил он.

Лицо его, острое, с выдающимся вперед хрящеватым носом, приобрело в этот момент удивительное сходство с круглой, украшенной усами физиономией великого султана.

Влад помотал головой.

– Я Влад из Дома Дракул, – произнес он на родном языке. – Сын валашского господаря.

Мальчик по-птичьи склонил голову к плечу, как будто мучительно старался понять, о чем говорит его собеседник. Внезапно глаза его расширились, и он отпрянул назад, словно увидев что-то страшное за спиной Влада. Влад быстро обернулся, и в ту же секунду коварный осман изо всех сил толкнул его рукой в грудь.

Влад полетел в фонтан, подняв кучу брызг. Над площадью прокатился громкий хохот, который обжег Влада сильнее, чем ледяная вода.

Княжич вскочил на ноги – фонтан был неглубоким – и, сжав челюсти, выбрался из каменной чаши. Лучник смотрел на него с ухмылкой на птичьем лице. А толпа разряженных турок хохотала, показывая на Влада пальцами.

– Шутник, – проговорил Влад сквозь зубы. – Ну, я сейчас тоже с тобой пошучу.

Он шагнул к осману и схватил его за отвороты рубахи. Парень отшатнулся, но было поздно. Княжич припал на одно колено и перекинул противника через плечо – в точности так, как учил его старый гайдук Батя.

– Ох! – успел только выдохнуть обидчик Влада, прежде чем ноги его, обутые в мягкие сафьяновые сапожки, оторвались от земли.

Прием, который не раз приносил Владу победу в дворовых стычках со сверстниками, не подвел и на этот раз. Осман, оказавшийся неожиданно легким, взмыл в воздух и, описав красивую дугу, рухнул в воду. Насладиться триумфом Влад не успел – набежавшие со всех сторон турки повалили его на землю. Какой-то толстяк уселся на него сверху, так что княжич не мог даже вздохнуть. Бить – не били, но держали крепко.

Перед глазами Влада, прижатого к земле, мелькали ноги придворных, суетившихся у фонтана. Лучника суетливо, мешая друг другу, вытаскивали из воды. Наконец вытащили – Влад увидел промокшие насквозь сафьяновые сапожки. Сапожки приблизились.

Княжич явственно представил себе, как мокрый острый носок сапога врезается ему в глаз, и непроизвольно зажмурился. Но удара не последовало.

– Отпустите его, – приказал обладатель мокрых сапог. Он произнес это на языке османов, но Влад каким-то образом понял. Турок, сидевший у него на спине, мгновенно поднялся на ноги, едва не раздавив при этом Влада. Кто-то подхватил княжича под мышки, помогая встать.

Вода стекала с лучника ручьями, длинные волосы сбились в мокрый колтун. Но он выглядел совершенно спокойным, и в темно-коричневых глазах его не было видно гнева.

Он коротко что-то сказал толпящимся вокруг придворным. «Пошли вон», – предположил Влад и не ошибся – пышно одетые турки, кланяясь и пятясь, поспешили покинуть площадь. Через минуту у фонтана остались лишь Влад и похожий на вымокшего, взъерошенного вороненка лучник.

– Я – принц Мехмед, – сказал он на немецком языке. У него был сильный акцент, но Влад его понял. – Я второй после отца человек в государстве. Ты… чужеземец… неверный… ты бросил меня в фонтан! Тебе нужно отрубить голову!

– Сначала ты бросил меня в фонтан, – возразил Влад. – А я тоже второй человек у себя в княжестве.

Принц Мехмед немного подумал и неожиданно рассмеялся.

– Точно! Значит, мы оба – принцы и оба искупались в этом фонтане!

Он подошел к каменной чаше и с силой ударил ладонью по воде, будто мстя ей за свое унижение.

– Нарекаю тебя «Фонтан Принцев»! – и расхохотался еще сильнее.

Влад тоже улыбнулся – не столько потому, что его рассмешила шутка османа, сколько от облегчения.

– Ты будешь заложником, как я слышал? – спросил Мехмед, отсмеявшись.

– Да. И мой младший брат – тоже.

– Отлично! Мы сможем вместе охотиться. Ты ведь охотишься, неверный?

Влад кивнул. Отец брал его на охоту с семи лет, а с десяти начал учить обращаться с ловчими соколами.

– Но мне не нравится, что ты называешь меня «неверный», – сказал он, тщательно подбирая слова. – Мое имя – Влад.

– Но ведь ты же не мусульманин? – удивился Мехмед. – Значит, неверный. А мне вот не нравится, что мы разговариваем на этом дурацком языке алеманов. Ты не знаешь нашего языка, ведь так?

– Только несколько слов: хаммам, экмек, ат [84]84
  Баня, хлеб, конь (тур.)


[Закрыть].

– Этого слишком мало, – заявил принц. – Я хочу, чтобы ты выучил язык османов и говорил на нем свободно. Тогда мы сможем дружить.

– Дружить? – переспросил Влад.

– Да. У меня, видишь ли, нет друзей.

– И у меня нет. Отец говорит, что у князя друзей быть не может.

– Мой отец говорит то же самое, – вздохнул Мехмед. – Но если ты принц…

– Я еще и заложник, – напомнил Влад.

Минуту оба мальчика молчали, изучая друг друга.

– А ты здорово дерешься, – сменил тему Мехмед. – Научишь меня этому броску?

– Конечно, – пожал плечами Влад. – На самом деле он простой. А у вас что, не любят бороться?

– Еще как любят! – с жаром воскликнул принц. – Османы всегда славились своими богатырями. Но меня, понимаешь, никогда не учили борьбе. Гаким-эфенди[85]85
  Гаким-эфенди – «главный врач» при дворе султана, должность, соответствующая европейскому лейб-медику.


[Закрыть]  сказал, что у меня хрупкие кости, поэтому я упражняюсь в основном в стрельбе из лука.

– Для некоторых приемов особая сила не нужна, – повторил Влад слова старого гайдука Бати. – Только ловкость и быстрота. Ну-ка, становись вот сюда. Смотри – допустим, я собираюсь тебя ударить…

– Только осторожно, – предупредил Мехмед. – Если кто-то из этих придворных собак подсматривает за нами – а я уверен, что так оно и есть, – они могут донести моему отцу, что ты меня бьешь, и тогда тебе не поздоровится.

– Они и так расскажут ему про фонтан, – усмехнулся Влад, – но ты не бойся, бить я тебя не стану. Просто покажу, что нужно сделать, чтобы удар противника не достиг цели…

В тот день сын валашского господаря научил наследника турецкого султана не только приему, позволявшему бросать противника через себя, но и весьма популярной в Карпатах игре в семь камешков, для которой требовалась исключительная сноровка и прекрасная реакция. Мехмед, стоически переносивший проигрыш за проигрышем, пришел в бешеный восторг, когда ему наконец удалось выбить все семь камней Влада своим битком.

Расстались они только поздно вечером – и то лишь потому, что за принцем явился посланец самого великого визиря, который принялся долго и нудно объяснять ему что-то по-турецки.

– Мне надо идти, – со вздохом сказал Мехмед новому товарищу. – Государственные дела. Но обещай, что завтра мы снова встретимся!

– Обещаю, – улыбнулся Влад. Подумал и добавил: – Обещаю, друг.

3

Князь Влад Дракул, расстегнул тугой кожаный дублет и уселся в кресло, вытянув длинные ноги. В комнате было почти темно, только трепетал огонек одинокой свечи на дубовом столе. Но князю не нужен свет.

Он прикрыл глаза. Веки жгло, как после песчаной бури. Мерцали золотые искорки, плавали багровые пятна. Где-то под сводом черепа гулко бухал тяжелый бронзовый колокол.

«Устал я, – подумал князь. – Рабское ярмо вдвойне тяжелее, если надето на человека, рожденного быть повелителем».

Вернувшись из Эдирне в свою карпатскую резиденцию, князь долго не показывался людям. Запершись у себя в башне, принимал только кастеляна Ворону да командира домашней стражи Стефана Стана. А по всему краю крестьяне и ремесленники, воины и торговцы, виноградари и рыбаки поднимали чаши с вином за здоровье великого князя, даровавшего Валахии мир и избавившего ее от кровожадных османов.

Но никто из них не догадывался, какую цену пришлось заплатить Владу Дракулу за этот хрупкий мир. Хрупкий – потому что он мог рухнуть в одно мгновение, стоит только неистовому Яношу Хуньяди вновь выступить против османов. А Хуньяди явно собирался это сделать – этот венгерский магнат никогда не скрывал, что намерен создать собственное королевство на приграничных землях. А для этого нужно было отбросить турецкие полчища за Босфор.

«Если начнется война, – думал князь, – мне придется выступить на стороне султана. Иначе Мурад убьет моих сыновей.

А дальше события могут пойти двумя разными путями, словно дорога, обтекающая холм. Если султан вновь одержит победу – что более чем вероятно, – на моих руках будет кровь христианских воинов. Пусть католиков, но все же христиан. И вряд ли патриарх в Константинополе сочтет это веской причиной, чтобы не отлучать меня от церкви…

Если же султан проиграет… тогда яростные крестоносцы Хуньяди пройдут по землям Валахии огнем и мечом. И моим сыновьям вряд ли посчастливится пережить своего отца».

Со стороны казалось, что князь дремлет. Но он не спал, просто глубоко погрузился в свои невеселые думы. Сильные пальцы его сжимали серебряную фигурку дракона, полученную когда-то от императора Сигизмунда.

«Теперь ты рыцарь ордена Дракона, – сказал ему тогда император. – И будешь носить его знак до самой своей смерти».

И собственноручно надел на шею валашского господаря крепкую стальную цепочку с диковинным амулетом.

«Помни, рыцарь, – в глазах старого императора князю почудилась усмешка, – это не простой знак. С помощью данного талисмана ты сможешь узнавать все, что тебе будет нужно, – о твоих друзьях или врагах. Но не пытайся делать это слишком часто – дракон не только дает знание, но и берет за него плату».

Долгие годы валашский князь следовал совету своего императора и обращался к серебряному зверю только в случае крайней необходимости. И каждый раз ему приходилось платить за то, что он видел, мучительной головной болью и невыносимым жжением в глазах. Но все равно он оставался в выигрыше – дракон показывал ему, как обходить засады и избегать ловушек, расставленных врагами. Вплоть до последнего времени, когда князь, забыв об осторожности, почти каждую ночь прибегал к помощи талисмана, чтобы узнать, что происходит в ставке повелителя осма-нов.

Сегодня дракон показал ему выступающую в поход армию. Султан Мурад двинулся на греческую Морею, чтобы принудить к покорности ее деспота, Константина Палеолога. Огромное войско, насчитывавшее, по меньшей мере, двести тысяч человек, выступило из Эдирне на рассвете. Впереди колыхались привязанные к длинным пикам желтые и красные флаги. Пики держали облаченные в пышные одежды гвардейцы на великолепных белых лошадях. Следом шли артиллеристы, вооруженные тяжелыми аркебузами и кривыми саблями. Затем – пехотинцы, представлявшие собой весьма пеструю и нестройную толпу. А за ними двигались блестящие, поражающие воображение кавалеристы-сипахи, потомки легендарных степных наездников, подобные мифическим кентаврам. Как герои Древней Эллады, они носили шкуры леопардов и умели стрелять на полном скаку так быстро, что расходовали полный колчан стрел за одну минуту. За спинами их командиров развевались огромные крылья – легкие, почти невесомые конструкции, украшенные множеством разноцветных перьев.

Сипахи ехали не спеша, и их длинная колонна, выползавшая из западных ворот Эдирне, казалась бесконечной. Но вот и последние отряды конницы скрылись за поворотом ведущей к Коринфскому перешейку дороги, и тут, к восторгу толпившихся у обочины зевак, из-за городских стен показался еще один вооруженный отряд – янычары. На языке османов это означало «новое войско». В отличие от кавалеристов-сипахи, которые были турками и мусульманами по рождению, янычары это детьми балканских пастухов и земледельцев, отрекшиеся и от своих родителей, и от их веры.

По мнению князя Влада, это было самое коварное и самое действенное изобретение османов. Почти сто лет назад великий визирь султана Мурада Первого, Чандарлы Кара Халил паша придумал брать с покоренных христианских народов страшный налог кровью – девширме. Раз в три года в балканские и греческие деревни отправлялись сборщики живой дани, забиравшие самых лучших мальчиков из христианских семей для службы султану. Обычно брали мальчиков, достигших восьмилетнего возраста, и подростков до шестнадцати лет – но бывали и исключения. Всем отобранным делали обрезание и обращали в ислам – разумеется, мнения самих мальчиков при этом не спрашивали.

У попавших в сеть девширме мальчишек было два пути: их либо отправляли в села и городки Анатолии – той части империи османов, которая располагалась к югу от Босфора, – где они работали, набирались сил и учились говорить по-турецки, либо же зачисляли в одну из дворцовых школ, где они попадали под начало славившихся своей жестокостью «белых евнухов».

Обучение в этих школах было суровым испытанием – помимо многочисленных наук, мальчиков учили искусству смирять свои страсти, быть почтительными, соблюдать тишину, кланяться старшим, не поднимать головы при разговоре с вышестоящими, а за малейшее несоблюдение правил и законов наказывали палками. Зато по окончании обучения молодых капыкулу – рабов султана – отправляли в провинции на важные должности, ведь тот, кто умеет подчиняться, способен и хорошо управлять.

Но тех, кто становился государственными чиновниками, было меньшинство. Большая же часть оторванных от своих семей, лишенных веры предков мальчишек пополняла огромную армию османов, образуя корпус янычаров, или «нового войска». Янычары жили в просторных казармах, ели и спали вместе, с самого первого дня беспрекословно подчиняясь правилам и традициям своего полка. Новобранцы должны были приносить клятву верности своим товарищам и султану на Коране, соли и сабле – после этого им выдавались кишащие вшами матрасы, на которых они спали первый год своей службы, учась переносить тяготы армейской жизни. Они должны были стирать одежду своим старшим товарищам, чистить им сапоги и готовить еду. Постепенно поднимаясь по невидимой лестнице, молодые янычары сами обзаводились слугами из числа новобранцев и получали все больше прав и денег – некоторые из них становились очень состоятельными людьми. Однако до самого конца службы (а пенсия полагалась только старым и увечным янычарам) им строго-настрого запрещалось жениться. Семьей янычара был его полк, и в полк переходило его имущество и все его деньги, когда янычар погибал на поле битвы [86]86
  Так обстояли дела в годы, предшествовавшие переносу столицы в Константинополь. Позже система обучения самых способных «чужеземных мальчиков» («аджиме огланы») была значительно усовершенствована. Первый этап подготовки по-прежнему проходил в казармах Эдирне, однако затем показавшие наилучшие результаты выпускники учились еще семь курсов, или ступеней обучения, в своеобразном «военном университете» Эндерун, распологавшемся во дворце Топкапы в Константинополе. В программу Эндеруна входили основы исламской религии и культуры, языки (турецкий, арабский и персидский), а также бег, борьба, прыжки, стрельба из лука и т.д. Три высшие ступени Эндерун – «Палата эконома», «Казначейская палата» и «Личные покои» – были организованы тем самым вредным носатым принцем, которого Влад швырнул в фонтан, – Мехмедом Вторым. Из учеников последней ступени формировалась личная охрана султана.


[Закрыть].

Пехота янычар, которую князь видел глазами своего серебряного дракона, представляла собою странное зрелище. На них не было никаких доспехов, а все оружие их составляли кривые сабли и маленькие топоры или лопатки, заткнутые за широкие кушаки. Эти топоры и лопатки могли рассмешить человека несведущего, но князь хорошо помнил, какую роль они сыграли при штурме Константинополя, когда сто тысяч янычар принялись одновременно вырубать рощи, закрывавшие подступы к городским укреплениям, и рыть подкопы под стены Вечного города. Тогда только заступничество Пречистой Богородицы спасло Константинополь, но многие города, не заслужившие помощи с небес, пали под ударами янычарских лопаток.

За толпой янычар следовало еще одно войско, игрушечное – чернокожие невольники несли на своих плечах сколоченные из досок платформы, на которых стояли деревянные пушки и маленькие деревянные галеры с куклами в пышных тюрбанах. Парад этот служил исключительно для развлечения толпы. Поднимать патриотический дух должны были и дервиши – оборванные, с безумными глазами, они пели, плясали и кружились вокруг своей оси, предсказывая войску султана новые блестящие победы, а полчищам неверных – горечь и позор поражения.

Наконец, замыкали эту фантастическую армию высшие сановники империи – великий визирь, великий муфтий и сам султан, окруженный блестящей конницей. Лучшие скакуны империи накрытые спускавшимися до земли попонами, расшитыми золотом, и стремена у них тоже были позолочены. На огромном, свисающем на плечи белоснежном тюрбане Мурада Второго колыхался роскошный плюмаж из перьев цапли.

А за отрядом отборных телохранителей султана, мыча, ревя и роняя слюну, двигались тысячи верблюдов и волов, тащивших тяжелые пушки. Обоз тянулся на много лиг, и последние его арбы и телеги скрылись из виду, когда солнце уже садилось за вершины западных холмов.

Все это князь видел так отчетливо, словно наблюдал за движением войск с площадки одного из минаретов Эдирне. Тонкий, как кипарис, минарет пронзал темно-синее небо Румелии [87]87
  Румелия – европейская часть империи османов, преимущественно Балканы.


[Закрыть], на котором уже высыпали первые звезды. На его ажурном балконе, изукрашенном голубыми и золотистыми изразцами, стояли, обнявшись, два темноволосых мальчика, глядя вслед уходящей армии.

Один из этих мальчиков был его сыном.

Глава четвертая

Весною 1446 года от Рождества Христова, или 824 года Хиджры, двое неразлучных друзей – наследник султана Мехмед и наследник валашского господаря Влад – сидели в кофейне Кривого Шарифа и смотрели представление о Карагезе и Хадживате.

Это было куда интереснее, чем слушать хафизов, часами цитирующих Коран. Хафизы – мудрые люди, всю жизнь заучивавшие наизусть священную книгу, – по очереди демонстрировали свое искусство в мечетях, на базарах, в кофейнях и во дворцах. Во дворце султана они бывали чаще, чем в других местах, – ведь всем известно, что великий султан Мурад Второй отличается крайним благочестием. Ни один чтец не уходил из дворца без щедрой награды, поэтому хафизы даже соревновались за право выступать перед лицом повелителя правоверных. А значит, и перед лицом его наследника, Мехмеда. А где наследник, там и его верный друг-христианин. Неверному слушать хафизов не возбранялось – османы вообще были на удивление терпимы к чужеземцам, исповедующим иную религию. Им даже мечеть посещать разрешали – нужно было только одеться так, чтобы с виду иноверец напоминал мусульманина. В результате за два года, проведенных при дворе султана, Влад выучил Коран наизусть – причем по-арабски, потому что хафизы цитировали стихи священной книги на языке пророка Магомеда.

К своим пятнадцати годам Влад, помимо родного славянского[88]88
  В описываемое время государственным языком Валахии был язык, очень близкий к древнерусскому.


[Закрыть]  и латыни, а также полузабытого немецкого (Гуго Игнациус давно отбыл в родную Саксонию, не выдержав конкуренции с хитрым и злым Моллой Гюрани), свободно говорил на турецком и арабском. Оказалось, это не так уж и сложно – разве что для правильного арабского произношения приходилось сильно напрягать горло – гортанные и хриплые звуки этого красивого, в общем-то, языка давались Владу с трудом.

Но зато он больше не чувствовал себя в Эдирне чужаком. Теперь никто не смеялся у него за спиной, не отпускал шуточек в надежде на то, что заложник-христианин ничего не поймет. А сам Влад слышал и запоминал многое, что могло бы ему пригодиться в будущем.

В том будущем, в котором он сядет на трон Валахии и будет вести дела с султаном Мехмедом.

Он часто думал о том, прекратится ли их дружба после того, как он вернется домой. А в том, что он вернется, Влад не сомневался. Князь Дракул за все эти годы ни разу не вызвал у Мурада не то что гнева, но даже и малого раздражения. Валахия исправно платила Дому Османа дань, поставляла воинов для новых походов империи в Грецию и Сербию, а когда злейший враг турок Янош Хуньяди начал собирать войска, чтобы отомстить султану за поражение при Варне, валашский господарь пленил его и заточил в сыром подвале под Часовой башней в Сигишоаре. Правда, через несколько месяцев Хуньяди из подвала куда-то исчез, поскольку венгерские магнаты отправили в Сигишоару под охраной сотни отборных латников две телеги, груженные золотом и серебром. Но султан и тогда не рассердился на князя: он хорошо понимал, что на телегах с золотом может сбежать даже безногий.

Влад благоразумно не спрашивал, когда же их с Раду отпустят домой. Конечно, Мураду Второму наверняка было все равно, хотят валашские заложники вернуться в родные Карпаты, или же им и в Эдирне неплохо. Но он относился к Владу и Раду с доброжелательным равнодушием – по крайней мере, пока они оставались друзьями его сына и наследника, – и это отношение не стоило подвергать испытанию.

К тому же, если честно, Владу было интересно в Эдирне. Он даже полюбил этот древний город, где еще сохранились развалины римских построек времен императора Адриана. Повсюду сквозь торопливую османскую кирпичную кладку проглядывали мощные византийские стены. Но в турецких дворцах, галереях, лавках и двориках тоже была своя прелесть. Высокие – выше замковых башен – минареты, облицованные голубым и белым глазурованным кирпичом, с балконов которых созывали правоверных на молитву бородатые муэдзины. Сады, окружавшие дворец султана – роскошные и таинственные. Правда, Мехмед считал, что все сады в Эдирне не стоят и одной лавровой рощи Манисы, где наследник престола провел несколько лет.

– Разве это город! – кипятился принц, когда Влад неосторожно хвалил при нем ту или иную достопримечательность Эдирне. – Если бы ты видел Манису! Какое там небо! Какие горы! Какие пруды и источники! А какие девушки, о! Изящные, как газели, сладкие, как мед…

– Послушай, – сказал ему как-то Влад, – я охотно верю, что Маниса – прекрасное место, но как ты можешь судить о ее девушках? Тебе же было двенадцать лет!

– Во-первых, тринадцать! И не забывай, что я почти год был настоящим султаном! А султану положен целый гарем, если хочешь знать!

К этому моменту Влад уже не раз слышал историю короткого правления Мехмеда – принца, ставшего султаном и опять разжалованного в наследники. Когда Мехмеду исполнилось двенадцать лет, Мурад Второй, устав от тягот правления, решил удалиться на покой. В Манису прискакал гонец с султанским фирманом, назначавшим мальчика правителем огромной империи.

– Конечно, мне помогал править регентский совет, – нехотя признавал принц. – Но входившие в него придворные всегда были очень почтительны и исполняли все мои повеления.

Если верить Мехмеду (а Влад благоразумно делал вид, что верит каждому слову своего друга), тот год, что он правил империей, был годом сплошных радостей и наслаждений. Юный султан проводил время на охоте и в гареме, где его услаждали лучшие девушки всех покоренных османами стран.

– Ты попал к нам не в лучшее время, друг мой, – говорил он Владу, завистливо поглядывая на высокие окна отцовского сераля, – если бы я сидел сейчас на троне Дома Османа, то подарил бы тебе вторую красавицу своего гарема. Первую, как ты понимаешь, я оставил бы себе.

– Разумеется, Мехмед, – смеялся Влад. – А скажи мне, кто были эти красавицы – первая и вторая курицы твоего курятника?

– Курицы! – возмущенно фыркал принц. – Первой, без сомнения, была берберка из племени амазахов. Ух, какая горячая! Как дикая кобылица! А второй – ну, той, которой я бы с тобой поделился, – была черкешенка с волосами черными, как деготь, и грудью полной и упругой, как… как…

– Как мешок, набитый брынзой! – хохотал Влад. – И правда, жаль, что ты всего лишь наследник престола и Молла Гюрани лупит тебя своей палкой безо всякого почтения, так же как и меня!

К оливковой коже принца приливала кровь, и он бросался на Влада с кулаками. Больше всего на свете Мехмед не любил, когда ему напоминали о его нынешнем положении. Когда Хуньяди подговорил короля Владислава Ягеллона обрушиться на империю, управляемую безусым мальчишкой, регенты, погрязшие в интригах и казнокрадстве, советовали запросить у врагов мира, отдав Ягеллону часть земель Румелии. Но Мехмед, несмотря на юный возраст, твердо знал, что земли, однажды завоеванные османами, неверным возвращать нельзя. Однако надежды победить такого сильного противника, как Хуньяди, у него тоже не было.

И тогда он попросил помощи у отца.

Мурад Второй, наслаждавшийся покоем в садах Манисы (став султаном, Мехмед вынужден был перебраться в Эдирне, и отец с сыном поменялись местами), согласился не сразу. По-видимому, он считал, что война с христианами станет для его наследника хорошим экзаменом. Но в это время в горах Албании поднял восстание бывший воспитанник Мурада Георгий Кастриоти, прозванный Скандербегом. Поводом, как часто случается, стал сущий пустяк: в родном городе Скандербега, Круе, кто-то из турецких солдат затащил в свою палатку красивую албанскую девицу. Девица подняла крик, прибежавшие на помощь братья избили солдата, а турки порубили их кривыми саблями. В ту же ночь вспыльчивые жители Круи вырезали весь османский гарнизон и отправили посольство к Скандербергу с просьбой о защите.

Бейлербей Румелии, входивший в регентский совет юного султана, послал против Круи карательную экспедицию. Круя – хорошо укрепленная крепость на вершине горы – закрыла ворота и приготовилась к осаде. Пятидесятитысячная армия, которая очень пригодилась бы Мехмеду в приближающейся войне с королем Владиславом, застряла в албанском захолустье.

Скандербег с большой охотой пришел бы на помощь Круе, тем более что там находился его родовой замок. Но сил у него было немного – тысяча тяжелых кавалеристов, пять тысяч пехотинцев и тысячи две лучников. Формально эти воины находились на службе у Дома Османа, и до происшествия в Круе султан вполне мог на них рассчитывать. Но безымянный турецкий сладострастник спутал Мехмеду все карты. Скандербег публично отрекся от мусульманской веры, принял католическое крещение и объявил великий освободительный поход против османов. Через неделю его войско увеличилось в пять раз, правда, в основном за счет плохо вооруженных албанских крестьян. А потом Скандербег взял и заключил договор с венгерским демоном Хуньяди.

Мурад Второй хорошо знал, чего можно ожидать от воинственного албанца. Решив, что против двух серьезных противников его сын, пожалуй, не выстоит, он согласился помочь Мехмеду.

Прежде всего он договорился с генуэзцами, и те предоставили ему свой огромный флот. То, что корабли генуэзцев были торговыми и плохо подходили для ведения боевых действий, Мурада не смущало: ему, в конце концов, требовалось лишь перебросить через пролив огромную анатолийскую армию. Когда Мурад подошел к стенам Эдирне, за которыми прятался его сын, приведенное им войско покрыло равнину перед городом, подобно стае саранчи.

А дальше произошло то, о чем Мехмед предпочитал не упоминать. Армия – как та, что защищала Эдирне, так и пришедшая с Мурадом – пожелала возвращения на трон старого султана. Янычары, разбившие лагерь под окнами дворца, пили бузу, били в огромные барабаны, жгли факелы и орали в десять тысяч глоток: «Не хотим сосунка!»

Мурад Второй почтительно пригласил сына к себе в покои. Подвел к окну и отдернул занавеску.

– Они не пойдут за вами, ваше величество, – сказал бывший султан. – Месяц назад пошли бы, но сейчас никто из них и шага не сделает по вашему приказу. По их разумению, вы струсили.

– Но я не вовсе не трусил! – гневно возразил Мехмед. – Просто эти дармоеды из регентского совета готовы были отдать венграм половину наших владений, чтобы только не воевать. Я не мог оставить у себя за спиной этих предателей.

– Вы поступили правильно, ваше величество. Но, боюсь, из создавшегося положения есть лишь два выхода. Либо вы подавите бунт янычарского корпуса силой, пролив реки крови и уничтожив самую боеспособную часть вашей армии, что перед войной с христианами крайне неразумно. Либо вы уступите мне трон, и янычары, чье желание видеть во главе империи своего старого повелителя, очень скоро разобьют полчища неверных во славу Дома Османа.

После долгих колебаний Мехмед вынужденно согласился. За его спиной не было никого, кто подталкивал бы его к сохранению верховной власти. Мать его, Хюма Хатун, уже умерла. Великий визирь Джандарлы Халиль-паша был предан Мураду Второму и недолюбливал Мехмеда. Регентский совет состоял из трусов и бездельников. Друзьями юный султан тоже не обзавелся.

Все формальности утрясли за два дня. Верховный муфтий с вершины минарета Мечети Трех Балконов провозгласил, что султан Мехмед отрекается от власти в пользу отца. Народ воспринял новость с недоумением, янычары – с восторгом. Мурад Второй вновь стал султаном, Мехмед – наследником (с неопределенными перспективами, поскольку несколько женщин в отцовском гареме снова были беременны). После поражения рыцарей короля Владислава под Варной опасность, нависшая над империей, если не исчезла, то, во всяком случае, отодвинулась. Но Мурад не выказывал ни малейшего желания вновь удаляться в сады Манисы.

Все это Влад узнал не от самого наследника. Как-то раз об этих событиях неосторожно обмолвился Молла Гюрани, а остальную картину княжич сложил по крупицам из обрывков подслушанных разговоров, дворцовых сплетен и болтовни слуг.