Текст книги "Большие надежды. Соединенные Штаты, 1945-1974 (ЛП)"

Автор книги: Джеймс Паттерсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 64 страниц)

Западные критики в середине 1940-х годов указывали на военную политику Сталина как на свидетельство его стремления к конкуренции. Создав самую большую в мире армию в попытке остановить Гитлера, Сталин сохранил большую её часть после окончания войны. По оценкам, её численность составляла 3 миллиона человек. Советы действительно имели огромное преимущество в живой силе перед западными оккупационными войсками в Европе в послевоенные годы. Когда бы они ни захотели, говорили алармисты, коммунисты могли захватить континент. В то же время Сталин следил за тем, чтобы Запад знал о его главном военном приоритете: наращивании советского наступательного потенциала, особенно ядерного оружия, подводных лодок и бомбардировщиков дальнего действия (3000 миль). Они были созданы по образцу американских B–29, три из которых разбились в Советском Союзе после налетов на Японию в годы войны.[217]217
  May, «Cold War and Defense», 54–61.


[Закрыть] Ничто из того, что сделал Сталин, думали напуганные американцы, не демонстрировало более ярко неослабевающую агрессивность коммунизма, включая использование военной мощи для продвижения мировой революции.

Другие критики Сталина сомневаются, вероятно, правильно, что одни лишь идеологические соображения в значительной степени объясняют поведение Сталина в конце 1940-х годов. Они считают, что Советы в основном проводили имперскую политику, аналогичную царской.[218]218
  Vojtech Mastny, Russia’s Road to the Cold War: Diplomacy, War, and the Politics of Communism, 1941–1945 (New York, 1979); Gaddis, «Insecurities», 268–70; «Comments» by Gaddis and by Bruce Kuniholm, in American Historical Review, 89 (April 1984), 385–90.


[Закрыть] Сталин, по их мнению, стремился не столько к мировой революции, сколько к контролю над сопредельными территориями, представлявшими угрозу для национальной безопасности России. Главными из них, конечно же, были Восточная Европа, Иран и Турция, которые давно опасались России. Ревизионисты, стремящиеся понять озабоченность Сталина, также подчеркивают, что он был крайне неуверен в себе, что советское давление на сопредельные страны носило в основном оборонительный характер. Все государства, в конце концов, стремятся защитить себя от потенциально враждебных соседей и заполнить вакуум власти, в который могут просочиться враги. Критики Сталина отвечают, что он, тем не менее, вел свои дела особенно бескомпромиссно и провокационно. Джордж Кеннан, ведущий дипломатический эксперт по Советам, объяснял в июле 1946 года: «Безопасность, вероятно, является их [Советов] основным мотивом, но они настолько озабочены и подозрительны по этому поводу, что объективные результаты во многом такие же, как если бы мотивом была агрессия, неограниченная экспансия. Они, очевидно, стремятся ослабить все центры силы, над которыми они не могут господствовать, чтобы уменьшить опасность со стороны любого возможного соперника».[219]219
  Gaddis, «Insecurities», 261.


[Закрыть]

Критики Сталина, как тогда, так и позже, в конечном счете опираются на то, что он был властным, суровым, зачастую жестоким диктатором. Сам факт этой диктатуры глубоко оскорблял американцев, которые дорожили своими свободами, сочувствовали угнетенным массам Восточной Европы и искренне надеялись на распространение демократии. «Тоталитарные» государства, считали они, обычно полагаются на силу, чтобы добиться своего в мировых делах. «Потенциальную угрозу представляет не коммунизм, а тоталитаризм», – заявил издатель New York Times Артур Хейс Сульцбергер. «Только люди, у которых есть Билль о правах, не являются потенциальными врагами других людей». Президент Трумэн согласился с этим, заметив в частном порядке в ноябре 1946 года: «На самом деле нет никакой разницы между правительством, которое представляет господин Молотов, и тем, которое представлял царь, или тем, за которое выступал Гитлер».[220]220
  Там же, 257.


[Закрыть]

Аналогия Трумэна с Гитлером показалась бы многим согражданам того времени вполне логичной. Зачем проливать кровь американцев, чтобы избавить мир от одного диктатора, только для того, чтобы к власти пришёл другой тиран? Аналогия шла ещё дальше, ведь многие люди винили «умиротворение» в 1930-х годах в росте могущества нацистов, приведшем к войне. Это не должно повториться. «Больше никаких Мюнхаузенов» – практически боевой клич встревоженных и обеспокоенных американцев на протяжении всей послевоенной эпохи конфликта с Советским Союзом.

Гнев американцев против советской диктатуры выходил далеко за рамки опасений умиротворения, как бы ни были они велики в 1945 году и в последующие годы. Он также был праведным и страстным. Будучи особо религиозным народом, многие американцы подходили к внешней политике в высшей степени моралистически. И не только потому, что коммунизм исповедовал атеизм, хотя и это имело значение, особенно для католиков и других религиозно набожных граждан. Дело было ещё и в том, что многие американцы так горячо верили в незыблемость своих политических институтов и смысл своей истории. Америка, как говорили пуритане, – это Город на холме, особое место, которое Бог выделил для искупления людей. Из этого следовало, что на Соединенные Штаты возложена Богом данная обязанность – Manifest Destiny, как её называли в XIX веке, – распространять благословения демократии среди угнетенных по всему миру. Сила этого мессианского чувства придавала американской дипломатии времен холодной войны, а также репрессиям против коммунистов внутри страны особую актуальность – фактически апокалиптический тон.[221]221
  Eric Hobsbawm, Age of Extremes: The Short Twentieth Century, 1914–1991 (London, 1994), 236.


[Закрыть]

Несмотря на эти источники напряженности, Соединенные Штаты не осмелились занять слишком жесткую позицию в отношении Советского Союза сразу после окончания войны. Администрация Трумэна (и его преемники) считала себя обязанной попустительствовать советскому угнетению Восточной Европы. Миллионы людей там оставались в плену более сорока лет. Тем не менее практически все лидеры американской внешней политики – от администрации Трумэна до 1980-х годов – выражали свой гнев и возмущение тем, что они считали чрезмерным поведением СССР. Все они считали, что нельзя позволять Советам идти дальше. Альтернатива – умиротворение – привела бы к агрессии и Третьей мировой войне.

Ревизионисты выдвигают несколько тезисов в ответ защитникам американской политики.[222]222
  Bruce Cumings, «Revising Postrevisionism, or, The Poverty of Theory in Diplomatic History», Diplomatic History, 17 (Fall 1993), 539–69; Gabriel Kolko, The Limits of Power: The World and United States Foreign Policy, 1945–1954 (New York, 1972); Lloyd Gardner, Architects of Illusion: Men and Ideas in American Foreign Policy, 1941–1949 (Chicago, 1970).


[Закрыть] Прежде всего они подчеркивают вполне понятный страх и ненависть, которые русские испытывали по отношению к Германии. В 1914 и в 1941 годах Германия пронеслась по северной Европе, чтобы вторгнуться на их Родину. Вторая мировая война закончилась разрушением 1700 российских городов, 31 000 заводов и 100 000 колхозов. Это были ошеломляющие разрушения, особенно в сравнении с относительно благополучным опытом Соединенных Штатов, на территории которых не было боевых действий. Неудивительно, что Сталин лишил восточную Германию её промышленного потенциала в 1945 году и настаивал на доминировании в Восточной Германии в последующие годы. Неудивительно также, что он настаивал на контроле над своими восточноевропейскими соседями, особенно над Польшей, через ровную и покладистую местность которой нацистские армии прорвались всего четырьмя годами ранее.[223]223
  Хорошо аргументированное обобщение многих положений ревизионизма можно найти в книге Melvyn Leffler, «Reply», American Historical Review, 89 (April 1984), 391–400.


[Закрыть]

Многие ревизионисты подчеркивают ещё три аргумента. Во-первых, Запад мало что мог сделать с советским господством в Восточной Европе: советские войска, во время войны дошедшие до сердца Германии, контролировали этот регион, так же как западные армии контролировали Западную Европу, и их нельзя было вытеснить. Разделение Европы стало ещё одним мощным наследием войны, которое государственные деятели могли бы осуждать, но у «реалистов» должно было хватить ума смириться с этим. Британец Уинстон Черчилль так и поступил в 1944 году, подписав со Сталиным соглашение, уступившее главенствующую роль советским интересам в Болгарии и Румынии. Как у американцев была своя «сфера интересов», включавшая все Западное полушарие, так и русские, часто подвергавшиеся вторжениям, хотели иметь свою.[224]224
  Американская сфера, конечно, была гораздо более консенсусной; Советы навязывали свою.


[Закрыть]

Многие ревизионисты подчеркивают второй момент: внешняя политика Сталина была более гибкой, чем могли признать антикоммунистически настроенные американцы, как в то время, так и позже. В этом аргументе была доля правды. Жестокий к противникам внутри страны, Сталин был более осторожен, консервативен и оборонялся за рубежом. Отчасти это объяснялось тем, что ему пришлось сосредоточиться на серьёзных экономических и этнических проблемах внутри страны. В 1945 году Сталин все же демобилизовал часть своих вооруженных сил. До 1948 года он попустительствовал коалиционному правительству в Чехословакии. Мятежной Финляндии удалось добиться некоторой автономии. Сталин оказал незначительную помощь коммунистическим повстанцам в Греции, которые в итоге потерпели поражение. Его давление на Иран и Турцию, хотя и пугало правительственных лидеров этих стран, было непостоянным; когда Соединенные Штаты выразили решительный протест в 1946 году, он отступил. Сталин не оказал практически никакой поддержки, ни моральной, ни военной, коммунистическим повстанцам под руководством Мао Цзэдуна в Китае. Вместо этого он официально признал злейшего врага Мао, Чан Кайши. Суммарный итог этой политики говорит о том, что Сталин не придерживался ленинской доктрины всемирной коммунистической революции, если вообще придерживался.

Критики американской жесткой реакции подчеркивают, что политика Соединенных Штатов усилила и без того обостренное чувство незащищенности Сталина. Во время войны Рузвельт отложил открытие второго фронта в Западной Европе до 1944 года, тем самым вынудив русских солдат принять на себя основную тяжесть боевых действий. Вероятно, это было разумное военное решение; более раннее наступление на Нормандию могло бы оказаться губительным для союзных войск. Но задержка усилила и без того глубокие подозрения Сталина. Кроме того, Соединенные Штаты и Великобритания отказались поделиться с Советским Союзом своими научными разработками в области атомного оружия – или даже рассказать о них советскому правительству. Когда европейская война закончилась, администрация Трумэна резко прекратила поставки по ленд-лизу в Советский Союз и отказалась предоставить заем, в котором Сталин остро нуждался. Советским людям, с большим подозрением относящимся к поведению капиталистов, казалось, что Соединенные Штаты объединились с такими странами, как Великобритания и Франция, чтобы создать империю на Западе.

Пытаясь разобраться в этих зачастую гневных спорах об истоках холодной войны, необходимо понять ситуацию, сложившуюся в 1945 году. Это означает возвращение к исходной точке: Вторая мировая война оставила после себя новый и крайне неустроенный мир, который порождал чувство незащищенности со всех сторон. Соединенные Штаты и Советский Союз, безусловно, сильнейшие державы мира, внезапно оказались лицом к лицу. Непохожие идеологически и политически, эти две страны были особенно холодны друг к другу со времен большевистской революции 1917 года, и в 1945 году у них были разные геополитические интересы. Поэтому конфликт между двумя сторонами – холодная война – был неизбежен.

То, что этот конфликт можно было бы вести не так опасно, – правда. Американские лидеры часто нагнетали страхи времен холодной войны, которые были сильно преувеличены, тем самым пугая своих союзников и углубляя разногласия внутри страны. Советские официальные лица тоже часто вели себя вызывающе. Однако можно ли было управлять холодной войной гораздо менее опасно, сомнительно, учитывая зачастую грубую дипломатию Сталина и его преемников и отказ американских политиков отступать от своих грандиозных ожиданий относительно характера послевоенного мира.[225]225
  Jacob Heilbrun, «Who Is to Blame for the Cold War?», New Republic, Aug. 15, 1994, PP. 31–38.


[Закрыть]

МНОГИЕ ОППОНЕНТЫ Фрэнклина Д. Рузвельта всегда считали его чем-то легковесным: обаятельным, жизнелюбивым, оптимистичным, политически ловким, но интеллектуально мягким. Критики его дипломатии видят в нём те же черты. Британский политик и дипломат Энтони Иден писал позже, что Рузвельт хорошо знал историю и географию, но его выводы из них «настораживали своей веселой беспечностью. Казалось, он видел себя распоряжающимся судьбой многих стран, союзников не меньше, чем врагов. Он делал это с таким изяществом, что нелегко было не согласиться. И все же он был слишком похож на фокусника, ловко жонглирующего динамитными шарами, природу которых он так и не смог понять».[226]226
  Cited in Frank Freidel, Frankin D. Roosevelt: A Rendezvous with Destiny (Boston, 1990), 466.


[Закрыть]

Недоброжелатели Рузвельта особенно сетуют на то, что он, по их мнению, легкомысленно относился к поведению СССР во время войны. Впервые встретившись со Сталиным на Тегеранской конференции в конце 1943 года, он сказал американскому народу: «Я прекрасно ладил с маршалом Сталиным… Я верю, что он действительно представляет сердце и душу России; и я верю, что мы будем очень хорошо ладить с ним и с русским народом – очень хорошо на самом деле».[227]227
  Chafe, Unfinished Journey, 41.


[Закрыть] В марте 1944 года Рузвельт отверг мысль о том, что Советы будут агрессивными после войны: «Я лично не думаю, что в этом что-то есть. У них достаточно большой „кусок хлеба“ прямо в России, чтобы занять его на много лет вперёд, не принимая на себя больше никакой головной боли».[228]228
  Gaddis, «Insecurities», 243.


[Закрыть]

Подобные оптимистичные заявления, конечно, можно было ожидать от лидера, которому во время войны нужны были надежные союзники. Что ещё он мог сказать? Более того, многие американцы восхищались мужеством русского народа. Журнал Life, издание Люса, заявил, что русские – это «чертовски хороший народ… [который] в поразительной степени… выглядит как американцы, одевается как американцы и думает как американцы».[229]229
  Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 13.


[Закрыть] Другие американцы не видели хорошей альтернативы сотрудничеству со Сталиным. Макс Лернер, либеральный журналист, сказал в 1943 году: «Война не может быть выиграна, если Америка и Россия не выиграют её вместе. Мир не может быть организован, если Америка и Россия не организуют его вместе».[230]230
  Alonzo Hamby, Beyond the New Deal: Harry S. Truman and American Liberalism (New York, 1973), 17.


[Закрыть]

По сути, такова была позиция Рузвельта. Он действительно был немного беспечен, особенно в ожидании, что его личное обаяние сможет установить прочную личную связь между Сталиным и им самим. Он работал над этим проектом с небольшим успехом и в Тегеране, и в Ялте. Но Рузвельт вряд ли был наивным идеалистом. Добиваясь советско-американского сотрудничества после войны, он склонялся к мысли, что Сталиным двигали не столько идеологические страсти, сколько соображения национальных интересов. Поэтому он отказывался сильно беспокоиться о коммунизме, который, по его мнению, был мало привлекателен на Западе. Если Сталин создавал трудности, у Соединенных Штатов были пряники и кнуты. Излишне оптимистично Рузвельт надеялся, что угроза отказа от экономической помощи сможет удержать Советский Союз в узде.

В других отношениях Рузвельт также избегал полета идеализма в своём подходе к послевоенному порядку. Хотя он поддерживал создание Организации Объединенных Наций, учрежденной после его смерти в 1945 году, он не ожидал, что она разрешит основные противоречия. Вместо этого он надеялся, что Соединенные Штаты и Советский Союз, а также Китай и Великобритания будут действовать как «четыре полицейских», чтобы обеспечить послевоенный мир.[231]231
  John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982), 5–13.


[Закрыть] И здесь Рузвельт был излишне оптимистичен, особенно в отношении Китая, который в течение многих лет был слишком разобщен, чтобы эффективно выполнять полицейские функции. Но он, безусловно, был прав в том, что касается важной геополитической реальности: без сотрудничества между сильнейшими державами мира большая часть героизма Второй мировой войны может оказаться напрасной.

Это не значит, что, как утверждают некоторые, смерть Рузвельта в апреле 1945 года помешала Соединенным Штатам наладить лучшие отношения с Советским Союзом. Учитывая целый ряд грозных проблем, возникших после войны, сомнительно, что один человек, каким бы обаятельным или мудрым он ни был, смог бы многое изменить. Более того, в своей внешней политике (как и в «Новом курсе» внутри страны) Рузвельт часто действовал хитро, сбивая с толку не только американский народ, но и советников, которые пытались понять его мысли. Его пренебрежение Трумэном в начале 1945 года, одно из самых больших его упущений, усугубило трудности, возникшие позднее в том же году. Он практически ничего не рассказал ему о своих мыслях и держал его в полном неведении относительно бомбы.

Рузвельт также ввел в заблуждение американский народ, в значительной степени скрыв от него растущее напряжение в советско-американских отношениях, которое встревожило Гарримана и других в начале 1945 года. Нигде это не проявилось так ясно, как в его блестящем публичном отчете о Ялтинской конференции в феврале 1945 года. Лидеры союзников не смогли договориться по многим вопросам, включая послевоенное устройство Германии. Они отложили принятие решений и ждали дальнейшего развития событий. Декларация об освобожденной Европе, признавали они, вряд ли была ярким подтверждением демократии. Она обязывала державы лишь проводить консультации о том, как помочь развитию демократии среди «освобожденных» народов. Адмирал Уильям Лихи, ключевой военный советник, жаловался Рузвельту, что Декларация «настолько эластична, что русские могут растянуть её на весь путь от Ялты до Вашингтона, ни разу технически не нарушив её».[232]232
  Chafe, Unfinished Journey, 47.


[Закрыть] Рузвельт не возражал; он знал, что Лихи прав. Но он никогда не давал понять это ни Трумэну, ни Конгрессу, ни американскому народу, большинство из которых полагали, что Декларация – это советское обязательство. Когда русские «разорвали» её в следующие несколько месяцев, многие американцы были ошеломлены и разгневаны. Среди них был и Трумэн, который ругал Советы, вероятно, ошибочно полагая, что Рузвельт поступил бы так же.

ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ 12 апреля 1945 года, когда Рузвельт внезапно умер в Джорджии, Гарри С. Трумэн покинул зал заседаний Сената, где он председательствовал в качестве вице-президента, и направился в кабинет своего старого друга Сэма Рэйберна, спикера Палаты представителей. Он намеревался выпить с несколькими другими лидерами демократов, которые часто собирались, чтобы «нанести удар за свободу». Когда он пришёл, Рэйберн сказал ему, что звонил помощник Белого дома Стивен Ранни и просит его перезвонить. Трумэн так и сделал, и его попросили пройти в Белый дом. Там его отвели к Элеоноре Рузвельт. «Гарри, – сказала она, – президент мертв». Трумэн пытался собрать свои эмоции, а затем спросил: «Могу ли я чем-нибудь вам помочь?». Миссис Рузвельт ответила: «Мы можем что-нибудь сделать для вас? Ведь именно вы сейчас в беде».[233]233
  Harry S. Truman, Memoirs, Vol. 1, Year of Decisions (Garden City, N.Y., 1955), 5.


[Закрыть]

Трумэн действительно оказался в беде, поскольку современники с трудом справлялись шоком от смены президентского руководства. Миллионы американцев привыкли считать, что Рузвельт, инаугурированный в январе на беспрецедентный четвертый президентский срок, был единственным лидером для страны. Многие почти ничего не знали о Трумэне, шестидесятилетнем партийном завсегдатае, который получил пост вице-президента в качестве компромиссного варианта после необычайно запутанной, проводимой в последнюю минуту закулисной политики на съезде демократов в 1944 году. Среди тех, кто знал его, были видные либералы-демократы, ассоциировавшие Трумэна с дурно пахнущей политической машиной Томаса Пендергаста из Канзас-Сити. Дэвид Лилиенталь, директор Управления долины реки Теннесси, в частном порядке признался, что испытывает «ужас при мысли об этом Дросселе, Трумэне». Макс Лернер добавил: «Сможет ли человек, который был связан с машиной Пендергаста, удержать запыхавшихся политиков и боссов от подливки?»[234]234
  Hamby, Beyond the New Deal, 54–55.


[Закрыть]

Лернер и другие преувеличивали связь Трумэна с коррупцией в Канзас-Сити: лично новый президент, похоже, держался от неё подальше. Кроме того, Трумэн вряд ли был неизвестной величиной для людей, следивших за национальной политикой. С 1935 по 1944 год он был сенатором от штата Миссури. Во время Второй мировой войны он произвел впечатление на наблюдателей своим справедливым руководством специальным сенатским комитетом по расследованию программы национальной обороны. Близкие соратники находили его прямым, простодушным и освежающе скромным. На следующий день после смерти Рузвельта он честно рассказал журналистам о своих чувствах, признавшись, что чувствовал себя так, будто «луна, звезды и все планеты свалились на меня». Спустя годы он вспоминал: «Я был сильно напуган, но, конечно, никому не позволил этого увидеть».[235]235
  Robert Griffith, «Forging America’s Postwar Order: Domestic Politics and Political Economy in the Age of Truman», in Lacey, ed., Truman Presidency, 60.


[Закрыть] Справиться со своими страхами Трумэну помогло чтение военной истории и биографий. История для него была в основном достижениями сильных и благородных лидеров: Цинциннат, римский воин, который якобы сохранил римское государство, а затем сложил оружие; Катон, образец добродетели; Джордж Вашингтон, патриот, который вел страну, не увлекаясь стремлением к личной власти.[236]236
  John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988), 96; Alonzo Hamby, «The Mind and Character of Harry S. Truman», in Lacey, ed., Truman Presidency, 20ff.


[Закрыть] Люди, которые общались с Трумэном на протяжении многих лет, были впечатлены его интересом к истории и геополитике, а также его благоговейным отношением к институту президентства. Его идея решительного президентского лидерства, «The buck stops here», которая была изображена на табличке на его столе в Овальном кабинете, отражала его интерес к прошлому.

У Трумэна были и другие качества, которые по достоинству оценили соратники. В отличие от Рузвельта, который часто был коварен, натравливая подчинённых друг на друга, Трумэн был доступен и откровенен. В этом смысле он был упорядоченным администратором. Он не любил помпезности и претенциозности, особенно среди «медных шляп» военных и «мальчиков в полосатых штанах» в Государственном департаменте. Он был неформален, прост и непритязателен, любил простую еду и удовольствия.[237]237
  Robert Ferrell, Harry S. Truman and the Modern Presidency (Boston, 1983), 179–81; Clark Clifford, «Serving the President: The Truman Years (1)», New Yorker, March 25, 1991, pp. 49–52.


[Закрыть] Будучи президентом, он особенно любил подниматься на борт президентской яхты «Уильямсбург» и плавать вверх и вниз по Потомаку, играя в покер со старыми друзьями, такими как Фред Винсон, которого Трумэн назначил министром финансов в 1945 году и председателем Верховного суда в 1946 году. Иногда Трумэн оставался на борту с полудня пятницы до воскресенья. Когда репортеры спрашивали его, чем он занимался, он отвечал откровенно: «Мы с ребятами играли в покер». На вопрос, что они пили, он ответил: «Бурбон из Кентукки».[238]238
  Clifford, «Serving (1)»,49.


[Закрыть]

Позже, когда многие американцы устали от президентских излишеств – ложь о Вьетнаме, Уотергейт – Трумэна часто превозносили. Люди особенно восхищались его прямотой и решительностью. Президент Джимми Картер извлек из архива знак Трумэна THE BUCK STOPS HERE[239]239
  «The buck stops here» означает, что говорящий или ответственное лицо принимает на себя окончательную ответственность за что-то и не пытается переложить вину или переложить ответственность на кого-то другого. Это означает стремление к подотчетности и принятию на себя ответственности за решения и их последствия. Фраза произошла от сленгового термина «pass the buck», что означает избегать ответственности. В покере «бакс» (часто нож с рукояткой в виде рога) использовался для обозначения того, чья очередь сдавать. Если игрок не хотел сдавать, он мог «передать бакс» следующему игроку. Президент Гарри С. Трумэн популяризировал эту фразу, держа табличку с надписью «The Buck Stops Here» на своем столе. Он использовал ее для того, чтобы передать свое стремление принимать решения и брать на себя ответственность за них, а не перекладывать ответственность на других. – Прим. переводчика.


[Закрыть] и поставил его на свой стол в Овальном кабинете. Однако такое восхищение удивило бы многих современников не только в 1945 году, но и на более поздних этапах его семилетнего президентства. Трумэн тогда казался слабым контрастом Рузвельту, с которым его постоянно и невыгодно сравнивали. С круглыми глазами, невысокого роста, он больше походил на ученого, чем на динамичного лидера людей.[240]240
  На самом деле рост Трумэна составлял пять футов десять дюймов. Но на фотографиях он казался меньше.


[Закрыть] Хотя он мог быть эффективным оратором, когда в нём пробуждались партийные инстинкты, чаще он говорил слишком быстро и запинался, отчасти потому, что из-за плохого зрения ему было трудно читать текст. Кларк Клиффорд, один из ключевых помощников Белого дома, вспоминал, что «он обычно плохо читал подготовленные тексты, опуская голову, и его речь вырывалась, как любила выражаться пресса, „гудением“. Он размахивал рукой вверх-вниз, как будто рубил дрова».[241]241
  Clark Clifford, «Serving the President: The Truman Years (2)», New Yorker, April 1, 1991, p. 60; J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 25.


[Закрыть]

Некоторые люди, как тогда, так и позже, воспринимали Трумэна как действительно провинциального и в основном среднего человека, каким его часто выставляли враги. Его происхождение вряд ли внушало доверие. Он рос на фермах в западной части штата Миссури, а когда Гарри было шесть лет, его семья переехала в Индепенденс, город недалеко от Канзас-Сити. В 1900 году, когда Гарри был старшеклассником, его отец потерпел серьёзное финансовое поражение, а позже вернулся к управлению фермой. Гарри не мог позволить себе колледж и должен был стать единственным современным американским президентом без высшего образования. Вместо этого он провел восемь тяжелых лет – вплоть до смерти отца в 1914 году – помогая на земле.[242]242
  Alonzo Hamby, «An American Democrat: A Reevaluation of the Personality of Harry S. Truman», Political Science Quarterly, 106 (1991), 33–55.


[Закрыть] Попытки заработать больше денег, включая инвестиции в цинковый рудник в Оклахоме и бурение нефтяных скважин, не увенчались успехом. Будучи членом Национальной гвардии, Трумэн проявил себя в качестве артиллерийского офицера во время коротких боев во Франции во время Первой мировой войны. Вернувшись, он открыл галантерейный магазин в Канзас-Сити. Он тоже потерпел неудачу, став жертвой послевоенного спада 1922 года. Трумэну было тогда тридцать восемь лет, он три года был женат и не имел больших перспектив в жизни.

В этот момент Трумэна спасла политическая организация Пендергаста в Канзас-Сити, с которой он был связан ещё до Первой мировой войны. В середине и конце 1920-х годов он быстро продвигался по служебной лестнице, прекрасно осознавая её коррумпированность, но, по-видимому, не принимая в ней никакого участия. Он стал председательствующим судьёй – фактически администратором – округа Джексон за пределами города, где проявил себя честным и компетентным государственным служащим. В 1934 году избирательная машина вознаградила его, выдвинув кандидатом от Демократической партии в Сенат и обеспечив победу на грязных и напряжённых предварительных выборах. (По оценкам, избирательная машина нашла ему около 40 000 «голосов-призраков» в Канзас-Сити.)[243]243
  Alonzo Hamby, «Harry S. Truman: Insecurity and Responsibility», in Greenstein, ed., Leadership, 47–48.


[Закрыть] Когда Трумэн вошёл в Сенат в 1935 году, некоторые из его коллег считали его испорченным товаром и сторонились его. Хотя он зарекомендовал себя как трудолюбивый и верный «Новый курсовик», он не получил помощи от Белого дома, когда столкнулся с жесткой борьбой на праймериз перед переизбранием в 1940 году. В общем, это было не слишком впечатляющее резюме для президента.[244]244
  David McCullough, Truman (New York, 1992), 15–34; Hamby, «Mind and Character», 20ff.


[Закрыть]

Критики недоумевали даже по поводу самой восхваляемой черты Трумэна – решительности. Некоторые предполагают, что он превозносил свою способность принимать решения как компенсацию за более глубокую неуверенность в себе, уходящую корнями, возможно, в его детство. В юности он часто называл себя размазней и даже в возрасте двадцати девяти лет говорил своей невесте Бесс Уоллес, что он «парень в очках и с девичьим ртом».[245]245
  Hamby, «Harry S. Truman», 47.


[Закрыть] Маргинальное экономическое положение его родителей породило и другие чувства неуверенности: более известная в обществе семья Уоллеса, за которой он ухаживал несколько лет, прежде чем жениться, похоже, всегда смотрела на него свысока. Его собственные неудачи в поисках успеха в жизни и его всегда постыдная связь с Пендергастами ещё больше ставили его в положение обороняющегося. Трумэн был честным, амбициозным и очень решительным. Но особенно по мелочам он мог впадать в ярость, что пугало его соратников. Иногда он был вспыльчив, конфликтен, обидчив и необычайно обидчив.[246]246
  Ronald Steel, New Republic, Aug. 10, 1992, pp. 34–39.


[Закрыть]

Большинство серьёзных исследователей не хотят заходить слишком далеко на этот психологический галс. Трумэн, вероятно, был более неуверенным в себе, чем некоторые из его самых известных политических современников – Рузвельт и Эйзенхауэр, – но не очевидно, что обиды в ранние годы сильно повлияли на его президентские действия. Действительно, решительность Трумэна как президента была преувеличена. Получив мало помощи от Рузвельта, он тщательно прощупывал свой путь в течение почти двух лет после 1945 года.[247]247
  Arthur McClure and Donna Costigan, «The Truman Vice Presidency: Constructive Apprenticeship or Brief Interlude?» Missouri Historical Review, 65 (1970), 318–41.


[Закрыть] В это трудное время он во многом полагался на советы других, и даже позже он часто не торопился с принятием важных решений, таких как ввод американских сухопутных войск в Корею в 1950 году или увольнение генерала Дугласа МакАртура с поста командующего Тихоокеанским флотом в 1951 году.[248]248
  Hamby, «Mind and Character», 41; Hamby, «Harry S. Truman», 47–48.


[Закрыть] В своей внешней политике Трумэна лучше всего описывать не как героического человека, принимающего решения, которого мы, возможно, никогда больше не увидим в Белом доме, а как патриотичного, добросовестного и в значительной степени бесцветного человека, чьей судьбой было уготовано решать, иногда с воображением, а иногда безрассудно, одни из самых сложных внешнеполитических проблем в американской истории.

В 1945 ГОДУ Трумэн не знал многого о мировых делах. Кроме службы в Европе в 1918 году и поездки в Центральную Америку в 1939 году, он никогда не покидал пределов Соединенных Штатов. Будучи сенатором, он сосредоточился на внутренних проблемах в годы депрессии и на оборонной политике во время войны. Пожалуй, наибольшую известность он получил в июне 1941 года, когда предложил свою реакцию на вторжение Германии в Советский Союз: «Если мы видим, что Германия побеждает, мы должны помочь России, а если Россия побеждает, мы должны помочь Германии и таким образом позволить им убить как можно больше людей, хотя я ни при каких обстоятельствах не хочу видеть Гитлера победителем».[249]249
  Chafe, Unfinished Journey, 57.


[Закрыть]

Этому заявлению было уделено немало внимания со стороны историков, некоторые из которых утверждают, что оно показало Трумэна, помимо всего прочего, как проницательного (или циничного) практикующего Realpolitik. Это слишком сильно смахивает на случайное замечание – такое, которое многие американцы в 1941 году находили привлекательным. На самом деле другие факты указывают на следы вильсонианского идеализма в его мышлении. В течение многих лет он носил в бумажнике копию части стихотворения Теннисона «Локсли Холл», в котором предвидел «Парламент людей, федерацию мира». Трумэн объяснял: «Когда-нибудь мы это сделаем… Думаю, именно к этому я стремился с тех пор, как впервые положил эту поэму в карман».[250]250
  Gaddis, Strategies, 56.


[Закрыть]

Хотя в 1945 году Трумэну не хватало опыта в решении внешнеполитических проблем, у него были сильные чувства. Как и большинство людей, он ненавидел репрессивные диктатуры и агрессивное поведение других национальных государств. Это было ясно из его высказываний в 1941 году, и это оставалось ясным на протяжении всего его президентства. То, что Советский Союз был коммунистическим, беспокоило его; то, что он был «тоталитарным», беспокоило его ещё больше. Задолго до вступления в Овальный кабинет он не доверял Советам, потому что они подавляли инакомыслие и свободу. Его недоверие было контролируемым: Трумэн, как и большинство американцев в 1945 году, не хотел воевать с Советами. Но оно сильно влияло на его мышление. Моральные переживания по поводу свободы за рубежом пронизывали его президентство.

В 1945 году Трумэн особенно глубоко осознал ещё одну вещь: его обязанность заключалась в проведении внешней (и внутренней) политики своего предшественника. В этом был смысл; вице-президенты обычно так и поступают или думают, что поступают. Но следовать идеям Рузвельта во внешней политике было гораздо легче сказать, чем сделать, поскольку Трумэн не имел ни малейшего представления о том, что это были за идеи. По этой причине, а также из-за отсутствия опыта, он обратился за советом к высшим советникам. Влияние этих советников, которых в последующие годы часто называли «истеблишментом», стало мощным к 1946 году и имело необычайную силу, которая сохранялась и после администрации Трумэна.

Как и в любом так называемом истеблишменте, в элите были самые разные персонажи.[251]251
  Walter Isaacson and Evan Thomas, The Wise Men: Six Friends and the World They Made (New York, 1986), которая фокусируется на Dean Acheson, Charles Bohlen, Averell Harriman, George Kennan, Robert Lovett, and John McCloy; Kai Bird, John J. McCloy: The Making of the American Establishment (New York, 1992).


[Закрыть] Один из её лидеров в 1945 году, военный министр Стимсон, был стареющим, но все ещё оставался силой, с которой приходилось считаться в правительстве. У Стимсона была очень длинная родословная. Он был военным министром при президенте Уильяме Говарде Тафте и государственным секретарем при Герберте Гувере. Стимсон был республиканцем, нью-йоркским корпоративным юристом и консерватором, которого Рузвельт ввел в высший государственный совет, чтобы придать внешней политике в 1940 году атмосферу двухпартийности. Именно Стимсон остался после заседания кабинета министров в апреле 1945 года и рассказал Трумэну – через семь дней после того, как тот стал президентом, – о бомбе.