Текст книги "Большие надежды. Соединенные Штаты, 1945-1974 (ЛП)"

Автор книги: Джеймс Паттерсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 64 страниц)

11. Самый большой бум на сегодняшний день

Широко распространенные слова и фразы свидетельствуют о динамизме и стремлении к «веселью», которыми были отмечены удивительно оживлённые годы середины 1950-х, особенно для все более многочисленного и стабильно богатеющего среднего класса. Вот некоторые из них: gung ho, cool jazz, hot rod, drag strip, ponytail, panty raid, sock hop, cookout, jet stream, windfall profit, discount house, split-level home, togetherness, hip, hula hoops, Formica, и (в 1959 году) Barbie Dolls.[772]772
  См. John Updike, Newsweek, Jan. 4, 1994; J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 428. Были и другие, менее радостные новые слова и фразы, такие как «апартеид», «обратный отсчет», «выпадение», «взрыв», «жесткая продажа», «спам», «косяк», «встряхнуться» и «обкуриться».


[Закрыть] Весь мир, как казалось многим американцам в 1957 году, перевернулся в угоду особому, благословенному Богом поколению – и его детям, – которое победило депрессию и фашизм, которое рано или поздно победит коммунизм и которому суждено жить долго и счастливо (ну, почти) в сказке о здоровье, богатстве и счастье.

Конечно, не у всех были такие грандиозные ожидания. От нищеты и дискриминации по-прежнему страдали миллионы людей, особенно чернокожие, мексикано-американцы и индейцы. Проблемы холодной войны, включая ядерные испытания, по-прежнему вызывали беспокойство. В 1958 году на страну обрушилась рецессия, на время омрачившая атмосферу. К тому времени ряд групп населения – чернокожие, некоторые молодые люди, женщины, то тут, то там – были открыто неспокойны. Тем не менее, середина 1950-х годов казалась почти прекрасной, особенно в материальном смысле, для миллионов людей, стремящихся вверх по карьерной лестнице. Корейская война уходила из памяти, «красная угроза» ослабевала, Эйзенхауэр твёрдо стоял у руля, а культура потребления – каким чудом она казалась! – казалось, была на пути к смягчению социальных противоречий.[773]773
  О «буме» 1940-х годов см. главу 3. Многие писатели подчеркивают изобилие 1950-х и особый блеск середины 1950-х; названия книг раскрывают их точку зрения. Среди них William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986); John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988); and Thomas Hine, Populuxe (New York, 1986). Дэвид Хальберстам, чья книга называется просто The Fifties (New York, 1993), называет эти годы «эпохой поразительного материального изобилия» (jacket). См. также Harold Vatter, The American Economy in the 1950s (New York, 1963); and David Potter, People of Plenty (Chicago, 1954), вдумчивая оценка роли достатка в истории Соединенных Штатов.


[Закрыть]

Об этом говорят несколько цифр, которые особенно радовали в середине десятилетия.[774]774
  За исключением этого параграфа, большинство статистических данных в этой главе – а их очень много – будет приведено в сносках. Источником большинства из них является Statistical History of the United States, from Colonial Times to the Present (New York, 1976). Статистические данные о социально-экономическом развитии в 1940-х годах см. в главе 3..


[Закрыть] ВНП вырос в постоянных долларах 1958 года с 355,3 миллиарда долларов в 1950 году до 452,5 миллиарда долларов в 1957 году, то есть на 27,4 процента, или почти на 4 процента в год. К 1960 году он вырос до 487,7 миллиарда долларов, или на 37 процентов за 1950-е годы в целом.[775]775
  ВНП вырос с 227,2 миллиарда долларов в 1940 году до 355,3 миллиарда долларов в 1950 году, то есть на 56,3%, но все это произошло в период с 1940 по 1945 год; в 1950 году ВНП составлял 355,3 миллиарда долларов, то есть почти точно такой же, как в 1945 году. Рост в 1960-е годы, в значительной степени опирающийся на технологические достижения 1940–1950-х годов, оказался особенно впечатляющим: ВНП в 1970 году составил 722,5 млрд долларов, что на 48,1% больше, чем в 1960 году. ВНП на душу населения составлял 1720 долларов в 1940 году, 2342 доллара в 1950 году, 2699 долларов в 1960 году и 3555 долларов в 1970 году. Все цифры приведены в постоянных долларах 1958 года.


[Закрыть] К 1960 году медианный доход семьи составлял 5620 долларов, что на 30% выше по покупательной способности, чем в 1950 году. В 1960 году на долю собственников приходилось 61,9% домов по сравнению с 43,6% в 1940 году и 55% в 1950 году. Отчасти благодаря бюджетной сдержанности администрации Эйзенхауэра цены оставались стабильными после инфляционных лет Корейской войны (почтовая марка для обычных писем стоила три цента до 1958 года), а безработица (за исключением рецессии 1958 года, когда она составила в среднем 6,8%) была удивительно низкой, достигнув минимума между 4,1 и 4,4% в период с 1955 по 1957 год.[776]776
  Базовая трехцентовая марка существовала с 1932 года. В 1958 году она подорожала до четырех центов, а в период с 1963 по 1968 год – до пяти центов. После этого цена росла ещё быстрее, до тридцати двух центов в 1995 году.


[Закрыть] Выпускники колледжей и университетов были особенно благословенны в эти годы. Рожденные в период депрессии, когда рождаемость упала до рекордно низкого уровня, эти молодые высокообразованные мужчины были относительно дефицитным и ценным товаром. Корпоративные рекрутеры стекались в университетские городки, иногда бронируя места за год вперёд, чтобы быть уверенными в наличии места для собеседования. (Рекрутеры не проявляли особого интереса к талантливым женщинам, которых считали подходящими для роли жены и матери). К середине 1950-х годов средний заработок молодых людей через несколько лет после окончания колледжа приблизился к заработку мужчин значительно старше.

Сомнительно, что эта группа, пользующаяся повышенным спросом, получила более строгое образование, чем предыдущие поколения выпускников университетов. Напротив, бурный рост школ и колледжей, в которые принимался все больший процент старшеклассников, в сочетании с другими событиями привел к долгосрочному «отупению» американского среднего и высшего образования во многих населенных пунктах. Такова была цена демократизации образования, ускорившейся в послевоенной Америке. Кроме того, дети меньшинств и бедных слоев населения, как правило, получали неполноценное школьное образование. Тем не менее в 1950-е годы образование процветало как одно из многих процветающих предприятий.[777]777
  Среднедневная посещаемость школ выросла с 22,3 миллиона в 1950 году до 32,3 миллиона в 1960 году, а число учителей (и другого не руководящего персонала) – с 914 тысяч до 1,4 миллиона (две трети из них – женщины). Процент 17-летних, окончивших среднюю школу, вырос за эти годы с 57,4 до 63,4% (и до 75,6% в 1970 году). Общее число студентов колледжей и университетов, желающих получить степень, увеличилось с 2,3 миллиона в 1950 году (14,2 процента людей в возрасте от 18 до 24 лет) до 3,6 миллиона (22,2 процента) в 1960 году (и до 7,9 миллиона, 32,1 процента, в 1970 году).


[Закрыть] Как никогда раньше, диплом колледжа буквально окупался.[778]778
  Richard Easterlin, Birth and Fortune: The Impact of Numbers on Personal Welfare (New York, 1980), 21. О критике образования в то время см. Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 43–80.


[Закрыть]

МНОЖЕСТВО СИЛ способствовало этому процветанию, которое ещё больше ускорилось в «золотой век» 1960-х годов: в 1966 году ВНП в долларах 1958 года достиг 658,1 миллиарда долларов, что на 35 процентов больше, чем в 1960 году. Главными среди этих факторов были все ещё значительное конкурентное преимущество Америки над пострадавшими от войны европейскими и японскими экономиками; постоянное наличие дешевой нефти – источника энергии, который значительно стимулировал промышленный и коммерческий рост; и все более крупные инвестиции в исследования и разработки. НИОКР способствовали впечатляющему прогрессу в науке и технике, что привело к скачку производительности труда и реального дохода на душу населения. В 1950-е годы особенно быстро развивались электронные и электротехнические компании, предприятия по производству табака, безалкогольных напитков и продуктов питания, а также химическая, пластмассовая и фармацевтическая промышленность. IBM расцвела как лидер в компьютерном бизнесе, который вскоре стал путеводной звездой американской экономики. Транзисторы, разработанные после войны, приобрели коммерческое значение, начиная с 1953 года с их использования в слуховых аппаратах. Самолеты и авиакомпании также переживали бум, обогнав железные дороги по количеству перевезенных пассажиров к 1957 году. В 1958 году американцы могли летать на пассажирских самолетах Boeing 707. Два года спустя Эйзенхауэр был ошеломлен скоростью и комфортом Air Force One, первого президентского самолета.[779]779
  Alfred Chandler, Jr., «The Competitive Performance of U.S. Industrial Enterprise Since the Second World War», Business History Review, 68 (Spring 1994), 1–72; John Brooks, The Great Leap: The Past Twenty-Five Years in America (New York, 1966); Stephen Ambrose, Eisenhower: Soldier and President (New York, 1990), 490.


[Закрыть]

В 1950-е годы экономическому росту способствовало ещё несколько факторов. Одной из них были государственные расходы на оборону, которые сильно выросли во время Корейской войны и оставались значительными, несмотря на экономию Эйзенхауэра, на протяжении всего десятилетия. Конечно, в какой-то мере расходы на военные товары искажали приоритеты, обделяя гражданские сектора экономики. Тем не менее, оборонные заказы, которые в среднем составляли около 10% ВНП с 1954 по 1960 год, стимулировали многие корпорации и обеспечивали занятость большого числа рабочих. Отчасти благодаря поддержке представителей и сенаторов Юга и Запада, расходы на оборону особенно стимулировали экономический рост на Юге и Западе – регионах, которые ранее отставали в развитии американской экономики.[780]780
  Kirkpatrick Sale, Power Shift: The Rise of the Southern Rim and Its Challenge to the Eastern Establishment (New York, 1975), 29–35.


[Закрыть]

Продолжающийся «бэби-бум» способствовал экономическому прогрессу, хотя и неравномерно.[781]781
  Общество с большим количеством детей вынуждено направлять ресурсы на людей, которые, не будучи занятыми в трудовой деятельности, не являются производителями. В этом смысле дети (как и многие пожилые люди) могут быть «бременем» для экономики. Тем не менее, дети бэби-бума представляли собой большой рынок товаров. См. главу 3.


[Закрыть] Население Америки выросло со 151,7 миллиона человек в 1950 году до 180,7 миллиона человек в 1960 году. Это был рост на 19,1%, самый высокий показатель за все десятилетия (за исключением 1900-х годов) в двадцатом веке.[782]782
  Десятилетие после 1900 года ознаменовалось рекордно высокой иммиграцией и ростом населения с 76,1 до 92,4 миллиона человек, или на 21,4 процента. С 1940 по 1950 год население выросло с 132,1 до 151,6 миллиона, или на 14,7%; с 1960 по 1970 год – с 180,6 до 204,8 миллиона, или на 13,5%.


[Закрыть] Прирост населения на 29 миллионов человек стал самым большим в истории Америки за все время. Бум, начавшийся в конце 1940-х годов в строительстве домов и школ, застройке пригородов, производстве бытовых устройств, автомобилей, телевизоров, детской одежды и игрушек, усилился в 1950х и начале 1960-х годов.

Федеральные агентства и частные производители способствовали росту, энергично поощряя людей тратить свои деньги. Как и в конце 1940-х годов, Федеральная жилищная администрация и администрация по делам ветеранов предлагали кредиты под низкий процент, чтобы облегчить покупку жилья и расширение пригородов. Розничные торговцы и производители («Купи сейчас, заплати потом», – призывал GM) предлагали заманчивые планы рассрочки. В 1950 году кредитная карта, выпущенная компанией Diner’s Club, стала историческим событием; эти и другие карты подстегнули огромный рост заимствований. Так же как и реклама: в 1950 году было продано рекламы на 5,7 миллиарда долларов, а в 1960 году – на 11,9 миллиарда долларов. Это была одна из самых известных областей роста 1950х годов. Задолженность частных лиц за десятилетие выросла со 104,8 до 263,3 миллиарда долларов.[783]783
  В этих цифрах измеряется частный, некорпоративный долг. Частный долг, включая корпоративный, вырос с 246,4 миллиарда долларов в 1950 году до 566,1 миллиарда долларов в 1960 году. Цифры приведены в текущих долларах; в постоянных долларах рост был несколько скромнее.


[Закрыть] Пожилые люди, которые экономили, особенно во время Депрессии, удивленно смотрели на готовность людей влезать в долги, чтобы оплатить бытовые гаджеты, большие новые автомобили, бассейны, кондиционеры, спортивные мероприятия, питание, путешествия и покупки в «супермаркетах» – ещё одной важной области роста того времени. Культура потребления устремилась вперёд, посягая на ценности бережливости и экономии времен депрессии и соблазняя миллионы людей, стремящихся вверх по карьерной лестнице, постоянно растущими ожиданиями относительно хорошей жизни.

Зрительский спорт расцвел, как никогда, в этом более богатом мире. Бейсбол по-прежнему оставался самым популярным: в 1953 году шестнадцать парков высшей лиги привлекли 14,3 миллиона человек. В 1958 году «Нью-Йорк Джайентс» и «Бруклин Доджерс», воспользовавшись развитием Запада, переехали в СанФранциско и Лос-Анджелес, что послужило толчком к последующим перемещениям спортивных франшиз на запад и привело в 1960-х годах к резкому расширению высшей лиги.[784]784
  Экспансия, а также бесхозяйственность и распространение телевидения нанесли серьёзный ущерб второстепенным лигам. Десегрегация бейсбола помогла убить негритянские лиги.


[Закрыть] Около 2,3 миллиона человек посетили баскетбольные матчи в 1953 году, а 8 миллионов смотрели футбол в колледже. По оценкам, общая посещаемость футбольных матчей на всех уровнях в том году составила 35 миллионов человек. Как бы в подтверждение такого роста, в августе 1954 года впервые появился журнал Sports Illustrated, издание Люса. Журнал провозгласил, что в спорте наступил «золотой век».[785]785
  Oakley, God’s Country, 250.


[Закрыть]

Феноменальный финансовый успех «Доджерс» в Лос-Анджелесе зависел не только от миграции на запад (в 1965 году Калифорния обогнала Нью-Йорк как самый густонаселенный штат страны), но и от возможности людей добираться до бейсбольной площадки на машине, поскольку рост Лос-Анджелеса опирался на мегастроительство многополосных автострад. Строительство дорог, значительно расширенное Законом о межштатных автомагистралях 1956 года, оказало значительное содействие нефтяной, автомобильной и строительной промышленности и наделило нацию тиражируемой культурой передвижения по дорогам, включающей мотели и фастфуд. В августе 1952 года между Мемфисом и Нэшвиллом открылась первая гостиница Holiday Inn; к 1960 году Holiday Inns превратились в чрезвычайно успешную сеть франшиз. В апреле 1955 года Рэй Крок, пятидесятидвухлетний бизнесмен, построил первый McDonald’s в современном стиле – со знаменитыми золотыми арками – в Дес-Плейнс, штат Иллинойс. В нём гамбургеры продавались за пятнадцать центов (цена не поднималась до 1967 года, когда она выросла до восемнадцати центов), кофе – за пять центов, а молочные коктейли – за двадцать центов. Семья из четырех человек могла поесть на 2 доллара или меньше и при желании сделать это в своём автомобиле. К 1960 году насчитывалось 228 франшиз McDonald’s, а годовой объем продаж составлял 37 миллионов долларов.[786]786
  Крок купил бизнес в 1961 году у братьев Макдональд в Калифорнии. Harvey Levenstein, Paradox of Plenty: A Social History of Eating in Modern America (New York, 1993), 227–30. К 1992 году в США насчитывалось 8600 франшиз McDonald’s.


[Закрыть]

Автомобильные производители получили огромную прибыль от этих изменений. Продажи легковых автомобилей подскочили с 6,7 миллиона в 1950 году до рекордных 7,9 миллиона в 1955 году. В том же году GM, которая продала примерно половину этих автомобилей, стала первой американской корпорацией, заработавшей более 1 миллиарда долларов. Активы GM были больше, чем у Аргентины, а доходы – в восемь раз больше, чем у штата Нью-Йорк. (Министр обороны Уилсон не зря говорил, что «то, что хорошо для нашей страны, хорошо для General Motors, и наоборот»).

GM и другие автопроизводители с особым успехом убеждали американцев сдавать или выбрасывать свои старые модели – в 1950-х годах ежегодно утилизировалось около 4,5 миллионов автомобилей – и покупать гладкие, разноцветные, бензиновые, инкрустированные хромом транспортные средства, оснащенные (после 1955 года) размашистыми и нефункциональными хвостовыми плавниками.[787]787
  John Keats, The Insolent Chariots (Philadelphia, 1958).


[Закрыть] Водитель за рулем этих аляповатых, но мощных чудес был королем дороги, обладателем кусочка американской мечты. К 1960 году почти 80 процентов американских семей имели хотя бы один автомобиль, а 15 процентов – два и более. Тогда было зарегистрировано 73,8 миллиона автомобилей, в то время как десятью годами ранее их было 39,3 миллиона.[788]788
  Halberstam, Fifties, 124–27, 478–95; Stephen Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 74.


[Закрыть]

Многие современные критики осуждали вульгарность этих автомобилей. По словам одного из них, новые машины похожи на приезжающих девушек из хора и улетающие истребители. Другой сравнил автомобили с музыкальными автоматами на колесах. Но эти критики упустили главное: миллионы американцев влюбились в автомобили, причём чем больше и ярче, тем лучше. Автомобильный дизайн – самый яркий в период с 1955 по начало 1960-х годов – выражал динамичные и материалистичные настроения эпохи. Дизайн намеренно напоминал линии реактивных самолетов и создавал обтекаемое, футуристическое ощущение, которое было подражаемо во многих других продуктах, от тостеров до садовой мебели и новых кухонь, оснащенных всеми видами изящных электрических удобств. (Многие из этих кухонь вели в гостиные в колониальном стиле, но американцы, похоже, не возражали против такого контраста). Аэровокзал авиакомпании TWA в Нью-Йорке, спроектированный Ээро Саариненом, отражает эту оживленность. Аэропорт Даллеса в Вирджинии, также спроектированный Саариненом, и другие новые здания с парящими крышами-бабочками, смелыми консолями и устремленными вперёд фасадами.

«Барочный изгиб» современного дизайна, как объясняет историк Томас Хайн, выявил «неприкрытую, совершенно вульгарную радость», которую испытывали многие преуспевающие американцы от того, что могут жить так хорошо. Именно такую гордость выражал вице-президент Никсон в 1959 году, когда на выставке в Москве, которую New York Times назвала «пышным свидетельством изобилия», он нагло хвастался сверкающими американскими кухонными принадлежностями, чтобы напомнить Хрущеву (и всему миру) о фантастическом экономическом потенциале американского образа жизни.[789]789
  Hine, Populuxe, 3–5, 87–88, 160–68; Levenstein, Paradox of Plenty, 114; Elaine Tyler May, «Cold War—Warm Hearth: Politics and the Family in Postwar America», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 157–58.


[Закрыть]

Все эти события породили грандиозные ожидания, особенно среди образованных представителей среднего класса, относительно возможностей дальнейшего научно-технического прогресса. Этот оптимистический дух – ощущение, что у прогресса нет пределов, – определил руководящий дух эпохи и со временем вызвал все более мощное давление со стороны населения, требующего расширения прав и возможностей. Многие современники говорили, будто не существует почти ничего, чего бы не смогла достичь американская изобретательность в науке, промышленности и т. д. Инженеры и ученые совершенствовали метеорологические спутники, ракеты, солнечные батареи и атомные подводные лодки. Атомные вещи продолжали казаться многообещающими до невероятности. Ученые из Брукхейвенской национальной лаборатории на Лонг-Айленде рассказывали о создании новых чудесных гибридов гвоздик в своём радиоактивном «Гамма-саду». Исследователи из Аргоннской лаборатории под Чикаго проводили эксперименты с картофелем, хлебом и хотдогами, чтобы показать, что облучение сохраняет продукты свежими и без микробов. National Geographic пришёл к выводу, что «атомная революция» «сформирует и изменит нашу жизнь так, как сегодня и не снилось, и обратного пути уже не будет».[790]790
  Michael Smith, «Advertising the Atom», in Michael Lacey, ed., Government and Environmental Politics: Essays on Historical Developments Since World War Two (Washington, 1989), 246; and Allan Winkler, Life Under a Cloud: American Anxiety About the Atom (New York, 1993), 136–64. См. Paul Boyer, By the Bomb’s Early Light: American Thought and Culture at the Dawn of the Atomic Age (New York, 1985), для отношения к атомным вещам до 1950 года.


[Закрыть]

Биологи, медицинские исследователи и врачи казались почти всемогущими. Разработав в 1940-х годах пенициллин и стрептомицин, ученые в следующие несколько лет придумали антигистаминные препараты, кортизон и другие новые антибиотики. Национальный институт здоровья, незначительное правительственное агентство, основанное в 1930 году, получило большее финансирование со стороны Конгресса, расширилось на все большее количество институтов, специализирующихся на конкретных заболеваниях, и было вынуждено переименоваться (в 1948 году) в Национальные институты здоровья. В 1953 году группа исследователей из Кембриджского университета (Англия) совершила впечатляющий прорыв, описав ДНК (дезоксирибонуклеиновую кислоту), тем самым стимулировав беспрецедентные достижения в области генетики и молекулярной биологии. Один из членов команды, Джеймс Уотсон, был американским биологом.[791]791
  Фрэнсис Крик, английский физик, был ещё одним ключевым членом команды.


[Закрыть] Врачи, которые ещё в 1930-х годах умели лишь ставить диагнозы и утешать больных, когда они заболевали, обнаружили, что теперь в их распоряжении огромная фармакопея, и они стали её использовать.[792]792
  Lewis Thomas, The Youngest Science: Notes of a Medicine-Watcher (New York, 1983), 27–30; Paul Starr, The Social Transformation of American Medicine (New York, 1982), 338–47.


[Закрыть] В 1956 году 80% назначаемых лекарств появились на рынке в течение предыдущих пятнадцати лет. В их число входили транквилизаторы, такие как «Милтаун» («таблетки от безделья», как их называл Time), которые впервые появились в середине 1950-х годов. К 1960 году начался бум продаж транквилизаторов, что свидетельствовало о том, что процветание, несмотря на все его блага, было сопряжено со своими тревогами.[793]793
  Oakley, God’s Country, 313.


[Закрыть]

Лидеры медицины уверенно боролись с другими бедствиями. Болезнь сердца была убийцей номер один, и врачи атаковали её с помощью операций на открытом сердце, искусственной замены клапанов и установки кардиостимуляторов. Двумя другими бедствиями были коклюш и дифтерия, которые с большим страхом убивали детей ещё в 1930-х годах. К 1950-м годам вакцины значительно снизили заболеваемость и смертность от обеих болезней. Исследователи также разработали многообещающие методы профилактики и борьбы со свинкой, корью и краснухой; их усилия начали приносить плоды в 1960-х годах. Врачи с радостью ставили себе в заслугу эти достижения и здоровье американского населения. Люди стали жить дольше (в среднем 69,7 лет к 1960 году по сравнению с 62,9 в 1940 году), раньше достигать полного роста (к 20 годам вместо 25 лет в 1900 году), становиться выше и сильнее.[794]794
  Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991), 157. Статистика продолжительности жизни была одной из многих данных о состоянии здоровья, которые выявили влияние бедности и расовой дискриминации. В 1950 году ожидаемая продолжительность жизни при рождении для белых составляла 69,1, для негров (и «других») – 60,8. В 1960 году эти показатели составили 70,6 для белых и 63,6 для негров. Ожидаемая продолжительность жизни женщин при рождении в 1950 году превышала ожидаемую продолжительность жизни мужчин на 5,5 лет (71,1 года против 65,6). Постепенно гендерный разрыв увеличивался: к 1970 году ожидаемая продолжительность жизни женщин при рождении составила 74,8 года по сравнению с 67,1 года у мужчин – разница в 7,7 года.


[Закрыть]

На самом деле врачи и ученые утверждали слишком много. Улучшение питания – благословение изобилия – в значительной степени способствовало увеличению продолжительности жизни.[795]795
  Thomas McKeown, The Role of Medicine: Dream, Mirage, or Nemesis? (Princeton, 1979).


[Закрыть] Врачи по-прежнему были далеко не экспертами во многих вопросах. Несмотря на бесчисленные заявления о «прорывах», рак, убийца номер два, оставался загадочной, страшной болезнью.[796]796
  James Patterson, The Dread Disease: Cancer and Modern American Culture (Cambridge, Mass., 1987).


[Закрыть] Более того, некоторые врачи скомпрометировали себя, рекламируя сигареты, даже после того, как в начале 1950-х годов исследования начали доказывать серьёзную опасность табака для здоровья: журнал Американской медицинской ассоциации все ещё принимал рекламу сигарет в то время.[797]797
  В 1957 году курили 52 процента американских мужчин и 34 процента американских женщин старше 18 лет. И только в конце 1970-х годов – после широкого распространения научных предупреждений о вреде табака – эти показатели начали неуклонно снижаться.


[Закрыть] Медицинское обслуживание было настолько дорогим, что миллионы американцев, не имея медицинской страховки, продолжали полагаться на домашние лекарства, веру в целителей или фаталистическую ухмылку и терпение.

Тем не менее, все большее число американцев из среднего класса, стремительно вступающих в частные планы медицинского страхования и получающих более легкий доступ к медицинской помощи, полюбило профессию врача. Врачи достигли пика своего престижа и культурного статуса в 1950–1960-е годы, когда их начали прославлять в таких телесериалах, как «Доктор Килдэр», «Бен Кейси» и «Маркус Уэлби, доктор медицины». Иллюстрации Нормана Рокуэлла продолжали восхвалять дружелюбного семейного доктора, который приходил днём и ночью, в дождь и солнце, чтобы исцелить больных и утешить умирающих. Мужчины выходили на улицу, чтобы склонить шляпу (в 1950-х годах большинство людей все ещё носили шляпы) перед врачами на улице.[798]798
  John Burnham, «American Medicine’s Golden Age: What Happened to It?» Science, 215 (March 19, 1982), 1474–79.


[Закрыть]

Ничто так не повысило статус медицинских исследований и не усилило и без того растущие надежды на то, что наука способна спасти мир, как борьба с полиомиелитом, глубоко боявшимся бедствия той эпохи. Полиомиелит поражал в основном детей и молодых людей, иногда убивая их, иногда оставляя парализованными или прикованными к «железным легким», чтобы они могли дышать.[799]799
  Дети с ревматической лихорадкой или лейкемией умирали гораздо чаще, чем дети, заболевшие полиомиелитом; полиомиелит обычно не приводил к смерти. Но полиомиелит распространялся эпидемиями и был гораздо страшнее в то время.


[Закрыть] Поскольку было известно, что полиомиелит заразен, особенно в теплую погоду, многие школы закрывались раньше весной или открывались позже осенью. Испуганные родители не пускали своих детей в людные места, такие как кинотеатры, магазины или бассейны. Те, у кого были деньги, спешили увезти своих детей в деревню. Отчаявшись найти лекарство, около 100 000 000 человек – почти две трети населения в начале 1950-х годов – сделали взносы в фонд March of Dimes, основную организацию, спонсирующую исследования против этой болезни. Тем не менее, бедствие продолжало существовать. Эпидемия в 1950 году поразила около 32 000 детей; другая эпидемия в 1952 году поразила около 58 000 и унесла жизни 1400 человек.

Затем программа исследований принесла свои плоды, особенно в лаборатории доктора Джонаса Салка из Медицинской школы Питтсбургского университета. Разработав вакцину против болезни на основе убитого вируса, Солк (с помощью правительства) организовал общенациональную программу прививок в 1954–55 годах. Испытания проходили в условиях непрекращающейся рекламы и все более нервного ожидания людей. Наконец, 12 апреля 1955 года, в десятую годовщину смерти Рузвельта, больного полиомиелитом, Салк объявил, что вакцина эффективна. Это был один из самых волнующих дней десятилетия. Люди сигналили, звонили в колокола, салютовали, бросали работу, закрывали школы и благодарили Бога за избавление. Через несколько лет, когда большинство американских детей были привиты, полиомиелит перестал быть серьёзной проблемой. В 1962 году было зарегистрировано всего 910 случаев заболевания.[800]800
  O’Neill, American High, 136–39. К 1960-м годам АМА отдавала предпочтение живым вирусным вакцинам, которые предпочитал доктор Альберт Сабин и другие исследователи.


[Закрыть]

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ РОСТ И ВЛИЯНИЕ, по мнению многих современников, ещё больше размывали классовые, этнические и религиозные противоречия в американском обществе. Наступление «постиндустриального общества», говорили они, ведет к миру относительного социального спокойствия и «консенсуса».[801]801
  Daniel Bell, «The End of Ideology in the West», in Bell, The End of Ideology: On the Exhaustion of Political Ideas in the Fifties (Glencoe, 1960), 393–407.


[Закрыть] Это понятие было привлекательным, особенно когда оно использовалось для того, чтобы отличить процветающие и внешне гармоничные Соединенные Штаты от сурового и предположительно конфликтного Советского Союза и других коммунистических обществ. Это понятие также было весьма спорным, поскольку достаток – великий двигатель перемен, каким бы он ни был, – не был ни всеобъемлющим, ни всемогущим.

Оптимисты, считавшие, что классовые различия стираются, указывали на несомненно значительные изменения в сфере труда. К 1960 году некоторые крупные корпорации, такие как IBM, предлагали своим сотрудникам чистые, благоустроенные помещения для работы, а также такие льготы, как медицинское обслуживание, субсидируемое работодателем, оплачиваемые отпуска и больничные листы. Продолжительность рабочей недели немного сократилась и к 1960 году составила в среднем около сорока часов в обрабатывающей промышленности. Более доступное свободное время способствовало буму в сфере отдыха. К началу 1960-х годов миллионы американских работников могли рассчитывать на ежегодный оплачиваемый отпуск – немыслимое благо для большинства людей в 1930-е годы.[802]802
  Juliet Schor, The Overworked American: The Unexpected Decline of Leisure (New York, 1991). Шор считает 1950-е и 1960-е годы «золотым веком» относительно короткой рабочей недели в Америке; «переутомление» пришло позже.


[Закрыть]

Рабочие также выиграли от расширения программы социального обеспечения – накопительной системы, которая выплачивала пособия пожилым людям за счет налогов на заработную плату работодателей и работников. К 1951 году около 75 процентов работающих и их кормильцев стали участниками этой системы.[803]803
  В число исключенных вошли федеральные служащие, работающие по планам гражданской службы; большинство работников железных дорог, у которых был свой собственный пенсионный план; большинство работников домашнего хозяйства и фермерских хозяйств; а также многие самозанятые. Работники, охваченные программой социального обеспечения (программа страхования по старости, потери кормильца и инвалидности, или OASDI), в 1950-е годы платили все больший процент от своей зарплаты – с 1,5 процента в 1950 году до 3 процентов в 1960 году. Работодатели отчисляли те же проценты. Самозанятые платили более высокий процент.


[Закрыть] Пособия были не очень высокими: в 1950 году они составляли в среднем 42 доллара в месяц для пенсионеров, а к 1960 году – 70 долларов. Пенсионеры-женщины, большинство из которых зарабатывали меньше, пока были заняты, как правило, получали меньше, чем мужчины, равно как и их кормильцы. Тем не менее, рост охвата и пособий помог миллионам американцев. Число семей, получающих чеки социального обеспечения, увеличилось с 1,2 миллиона в 1950 году до 5,7 миллиона в 1960 году; за тот же период общая сумма выплаченных пособий выросла с 960 миллионов долларов до 10,7 миллиарда долларов.

Профсоюзы также продолжали добиваться улучшений для работающих людей. Как и в прошлом, эти достижения были далеко не всеобщими. Некоторые профсоюзы продолжали исключать неквалифицированные кадры, в том числе большое количество чернокожих или женщин. Кроме того, лидеры профсоюзов в 1950-х годах в значительной степени оставили надежду добиться государственного руководства такой социальной политикой, как медицинское страхование, сосредоточившись на выбивании льгот у работодателей. В результате в Соединенных Штатах по-прежнему существовала система социального обеспечения, которая была более частной, чем в других странах. Тем не менее, профсоюзы оставались силой для многих рабочих в 1950-х годах. В 1954 году они представляли интересы почти 18 миллионов человек. Это составляло 34,7% работников несельскохозяйственных отраслей, что уступало лишь рекордному показателю 1945 года – 35,5%.[804]804
  В 1954 году профсоюзы представляли 25,4 процента всех работников, что уступает только рекордному показателю в 25,5 процента, зафиксированному в 1953 году.


[Закрыть]

Профсоюзные лидеры сосредоточились на улучшении условий труда, часто добиваясь повышения зарплаты, сокращения рабочего дня и улучшения условий труда. Некоторые добились гарантированной корректировки стоимости жизни для своих членов; к началу 1960-х годов более 50% основных профсоюзных контрактов включали такую корректировку.[805]805
  Nelson Lichtenstein, «From Corporatism to Collective Bargaining: Organized Labor and the Eclipse of Social Democracy in the Postwar Era», in Fraser and Gerstle, eds., Rise and Fall, 142.


[Закрыть] Профсоюзы также боролись за льготы, или, как их стали называть, «бахрому». Многим удалось заключить договоры, которые закрепили преимущества стажа работников и ввели четкие процедуры рассмотрения жалоб, иногда с положениями об обязательном арбитраже. Эти процедуры были важны, поскольку укрепляли верховенство закона на рабочем месте, обеспечивали столь желанные гарантии занятости и помогали руководству и трудовому коллективу предотвращать забастовки.[806]806
  David Brody, «Workplace Contractualism in Comparative Perspective», in Nelson Lichtenstein and Howell John Harris, eds., Industrial Democracy in America: The Ambiguous Promise (Cambridge, Eng., 1993), 176–205.


[Закрыть] Трения вряд ли исчезли: например, крупная забастовка в сталелитейной промышленности потрясла страну в 1959 году. Но количество забастовок (и потерянных рабочих часов) резко сократилось после максимума середины 1940-х и начала 1950-х годов.[807]807
  Robert Zieger, American Workers, American Unions, 1920–1985 (Baltimore, 1986), 138–57, 169; Robert Griffith, «Dwight D. Eisenhower and the Corporate Commonwealth», American Historical Review, 87 (Feb. 1982), 87–122. Во время Корейской войны число перерывов в работе выросло до рекордного (для того времени) уровня – 5117 в 1952 году. После этого, однако, наступил относительный мир: значительно меньше остановок (менее 4000 в год в течение большинства последующих лет 1950-х годов) и значительно меньше работников, участвовавших в них.


[Закрыть]

Какими бы многообещающими ни были эти изменения, они не в полной мере отражали завышенные ожидания, которые охватили значительное число американских рабочих в то время. Эти рабочие, конечно, понимали, что американское общество остается неравным, и были слишком благоразумны, чтобы купиться на мифы о прогрессе от лохмотьев к богатству. Но они были рады, что у них появились средства на покупку домов, автомобилей и бытовых удобств. Это давало им большее участие в жизни капиталистического общества, повышало их достоинство как личностей и их ощущение себя гражданами. Многие рабочие также верили (по крайней мере, в моменты, когда они были полны надежд), что Соединенные Штаты обещают широкие возможности и восходящую мобильность – короче говоря, что социальный класс не является жестким и непреодолимым препятствием. Те, кто стал родителями – обычное явление в эпоху бэби-бума, – ожидали, что их дети будут жить в лучшем мире, чем тот, в котором они сами выросли в «плохие старые времена», относительно 1930-х годов.

Были ли такие ожидания реалистичными? Согласно определениям профессий, принятым в ходе переписи населения, обнадеживающий сценарий, похоже, имел под собой основания. Во многом благодаря трудосберегающим технологиям процент людей, занятых на самых тяжелых и плохо оплачиваемых работах – в горнодобывающей промышленности и сельском хозяйстве, – продолжал снижаться. По состоянию на 1956 год, как показала перепись населения, среди американцев было больше тех, кто занимался «белыми воротничками», чем тех, кто занимался ручным трудом. Миллионы этих людей, стремящихся вверх по карьерной лестнице, переместились в пригороды, обезлюдив районы с преобладанием фабрик, где господствовал стиль жизни рабочего класса. Оторвавшись от своих старых районов, многие из этих мигрантов вели себя так, что хотя бы поверхностно напоминали представителей среднего класса. Впервые они купили новые автомобили и основные бытовые удобства, делали покупки в супермаркетах, а не в магазинчиках, ели обработанные и замороженные продукты (бум которых пришёлся на 1950-е годы) и одевались – по крайней мере, в свободное от работы время – как многие друзья и соседи белых воротничков.[808]808
  Levenstein, Paradox of Plenty, 116–18; Skolnick, Embattled Paradise, 55–56.


[Закрыть] Учитывая эти события, неудивительно, что некоторые современники считали, что Соединенные Штаты вступают в постиндустриальную стадию капитализма, когда классовые различия исчезают.[809]809
  Daniel Bell, «Toward the Great Instauration: Religion and Culture in a Post-Industrial Age», in Bell, The Cultural Contradictions of Capitalism (New York, 1976), 146–71.


[Закрыть]

Однако на самом деле ничего столь драматичного не произошло ни тогда, ни позже. В то время как процент людей, определяемых по роду занятий как работники ручного труда, со временем уменьшался, число занятых таким образом работников продолжало медленно, но неуклонно расти (с 23,7 миллиона в 1950 году и 25,6 миллиона в 1960 году до 29,1 миллиона в 1970 году). Если к 25,6 миллионам человек, считавшихся в 1960 году ручными работниками, прибавить 4,1 миллиона фермеров и сельскохозяйственных рабочих, а также 7,6 миллиона «работников сферы обслуживания» (широкая категория, включающая уборщиков, горничных, официантов, пожарных, служащих АЗС, охранников и домашнюю прислугу), то получится 37,3 миллиона американцев, которые в основном использовали свои руки на работе. Это на 10,1 миллиона больше, чем число тех, кого в то время относили к «белым воротничкам». Кроме того, «белые воротнички» были введенной в заблуждение ёмкой категорией: в 1960 году в неё входило 14,4 миллиона канцелярских и торговых работников из общего числа в 27,2 миллиона.[810]810
  David Halle and Frank Romo, «The Blue-Collar Working Classes», in Alan Wolfe, ed., America at Century’s End (Berkeley, 1991), 152–78; Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 478–84; Morris Janowitz, The Last Half-Century: Societal Change and Politics in America (Chicago, 1978), 129–33; Richard Parker, The Myth of the Middle Class (New York, 1972); Daniel Bell, «Work and Its Discontents», in Bell, End of Ideology, 227–72.


[Закрыть] Многие из этих людей были низкооплачиваемыми и полуквалифицированными. Как бы ни рассматривать эти цифры, ясно два момента: рабочие «синие воротнички» оставались центральным элементом экономики 1950-х годов, а бесклассовость – в том смысле, в каком она определялась трудом, – оставалась миражом.[811]811
  Zieger, American Workers, 140–44, делает предварительный вывод о том, что в 1974 году 60 процентов американской рабочей силы все ещё относились к «рабочему классу».


[Закрыть]

Кроме того, миллионы американских рабочих вряд ли считали себя «белыми воротничками» или обеспеченными людьми на своих рабочих местах. Современные критики, такие как социолог К. Райт Миллс и Пол Гудман, точно подметили, что большая часть работы остается рутинной, скучной, низкооплачиваемой и направленной на производство, рекламу и продажу потребительских гаджетов. Люди, занятые таким трудом, часто были недовольны и озлоблены. Отсутствие на рабочем месте и небрежное отношение к работе – вот что такое сборочные линии.[812]812
  C. Wright Mills, White Collar: The American Middle Classes (New York, 1951); Paul Goodman, Growing Up Absurd: Problems of Youth in the Organized Society (New York, 1960).


[Закрыть] Все большее число этих низкооплачиваемых работников составляли женщины, которые в 1950-х годах вступали в ряды рабочей силы в рекордном количестве.[813]813
  О женщинах и работе см. главу 12.


[Закрыть] Более того, «синие воротнички», переехавшие в пригороды, такие как Левиттаунс, не стали вдруг «средним классом».[814]814
  Herbert Gans, The Levittowners: Ways of Life and Politics in a New Suburban Community (New York, 1967), 417; Eli Chinoy, Automobile Workers and the American Dream (Boston, 1955); David Halle, America’s Working Man: Work, Home, and Politics Among Blue-Collar Property Owners (Chicago, 1984).


[Закрыть] Скорее, они сохраняли свои ценности и стиль жизни и продолжали считать себя представителями «рабочего класса».

Лучший способ описать происходящее в то время – это не трубить о наступлении в 1950-х годах бесклассового или постиндустриального общества. Скорее, нужно заметить, что Соединенные Штаты, как и другие развитые индустриальные страны, меньше зависели от тяжелого ручного труда на заводах, в полях и шахтах и больше – от работы в сфере обслуживания и офисной занятости. Больший процент людей избежал тяжелого физического труда, получал более высокую реальную зарплату и жил более комфортно. Большинство, повторимся, возлагали на будущее большие надежды, чем их родители. Однако резкие различия в доходах и богатстве сохранялись. Региональные различия оставались ярко выраженными; как и всегда, на Юге был самый высокий уровень бедности. Уровень жизни и возможности (особенно в школах) сильно различались. В середине 1950-х годов по меньшей мере 25 процентов американцев были «бедными».[815]815
  Определения бедности весьма противоречивы. Чаще всего как современники, так и более поздние наблюдатели используют процентное соотношение этой величины для той эпохи. Под «бедностью» в таких определениях подразумевалось наличие недостаточного дохода (из всех источников, включая государственную помощь и благотворительность), чтобы жить на «достойном» уровне. В середине-конце 1950-х годов этот уровень обычно считался равным примерно 2000 – 2500 долларов в год для семьи из четырех человек. James Patterson, America’s Struggle Against Poverty, 1900–1994 (Cambridge, Mass., 1995), 78–98. Более подробное обсуждение проблемы бедности в послевоенный период см. в главах 17 и 18.


[Закрыть] С этой точки зрения классовые различия, хотя и смягчались, если судить по переписным определениям рода занятий, оставались значимыми и как факты социальной жизни, и как элементы восприятия людьми самих себя.