Текст книги "Большие надежды. Соединенные Штаты, 1945-1974 (ЛП)"
Автор книги: Джеймс Паттерсон
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 64 страниц)
Теперь Эйзенхауэр столкнулся с возможностью, о которой всего двумя месяцами ранее говорил, что не может себе представить: использование войск для исполнения постановлений федеральных судов о десегрегации. Он страшился этой перспективы. В течение следующих восемнадцати дней он пытался решить этот вопрос, общаясь с мэром и даже с самим Фаубусом, который улетел в летнее убежище президента в Ньюпорт, Род-Айленд. Тем временем в школе оставалась Национальная гвардия, а чернокожие дети оставались дома. Фаубус убрал гвардейцев только по решению федерального суда, и к тому времени местные страсти накалились до потенциально жестоких масштабов.
Когда гвардейцы ушли, девять чернокожих учеников снова пришли в школу в понедельник, 23 сентября, через три недели после начала кризиса. Но только 150 местных полицейских были готовы защитить их от большой и разъяренной толпы белых. Когда толпа узнала, что детям удалось попасть в Центральную школу (через подсобный вход), лидеры начали кричать: «Ниггеры в нашей школе». Затем толпа начала нападать на чернокожих людей на улице, а также на репортеров и фотографов «Янки». Местная полиция явно сочувствовала толпе; один снял свой значок и ушёл. Мэр, напуганный перспективой масштабного насилия, обратился в Белый дом с просьбой срочно прислать федеральные войска. Чёрных учеников вывели из школы и отправили по домам, после чего толпа постепенно рассеялась. Эйзенхауэр все ещё не решился на ввод войск. Вместо этого он осудил «позорные события» в Литл-Роке и приказал людям разойтись. Но на следующий день, когда чернокожие дети все ещё были дома, в школу явились 200 белых. Тогда президент выполнил то, что, как позже сказал Шерман Адамс, его главный помощник, было «конституционным долгом, который был ему наиболее противен из всех его поступков за восемь лет пребывания в Белом доме».[1045]1045
Sherman Adams, First-Hand Report: The Story of the Eisenhower Administration (New York, 1961), 355.
[Закрыть] Он направил в Литл-Рок 1100 армейских десантников и придал федеральный статус Национальной гвардии Арканзаса, тем самым выведя её из-под командования Фаубуса.[1046]1046
Oakley, God’s Country, 338–40.
[Закрыть] Отдавая эти приказы, Эйзенхауэр действовал не как защитник десегрегации, а как главнокомандующий. Столкнувшись с неповиновением Фаубуса и насилием, он с неохотой пришёл к выводу, что у него нет выбора. Впервые со времен Реконструкции федеральные войска были направлены на Юг для защиты гражданских прав чернокожих.
Действия президента заслужили весьма неоднозначную оценку. Южные политики осуждали его, а сенатор Ричард Рассел из Джорджии сравнил солдат с «гитлеровскими штурмовиками».[1047]1047
Там же, 341.
[Закрыть] Лейтенант-губернатор Алабамы Гай Хартвик воскликнул, что «Перл-Харбор стал позорным днём. Так же, как и жестокое использование войск Эйзенхауэром».[1048]1048
Newsweek, Oct. 7, 1957, p. 30.
[Закрыть] Но большинство сторонников решительных действий в защиту гражданских прав были расстроены тем, что Айк проявил такую нерешительность. По их мнению, промедление президента дало повод экстремистам и очернило образ Соединенных Штатов во всём мире.
Солдаты прибыли в среду, 25 сентября, и оставались до конца ноября. Гвардейцы оставались в течение всего учебного года. Восемь учеников продержались весь год, а один, Эрнест Грин, окончил школу вместе со своими одноклассниками и поступил в колледж штата Мичиган. Однако им никогда не было легко, потому что небольшое меньшинство их белых одноклассников регулярно проклинало, толкало и плевало на них. Местные белые угрожали взорвать школу и убить школьного управляющего. (Одна такая попытка действительно была предпринята, но не удалась.) Фаубус, стремившийся к громкой славе, был с энтузиазмом переизбран в 1958 году и на ещё три срока после этого. В 1958–59 учебном году он закрыл все школы в Литтл-Роке, вместо того, чтобы провести десегрегацию в городе. По его стопам пошли и другие ободренные южные лидеры, что привело к массовому сопротивлению на большей части Юга в конце 1950-х годов. К 1960 году чернокожие отчаялись в надеждах на реальную помощь со стороны политиков и решили действовать самостоятельно.
АМЕРИКАНСКИЕ КРИТИКИ эксцессов «красной угрозы» получили мимолетное удовлетворение от некоторых событий конца 1950-х годов. Но и они нашли эти годы разочаровывающими.
Самый значительный признак перемен в этом вопросе исходил от Верховного суда. К 1956–57 годам Уоррен стал выступать в защиту не только гражданских прав, но и гражданских свобод. Другие члены суда присоединились к нему, чтобы склонить трибунал к более либеральному курсу. Главными среди них были два ветерана, назначенные Рузвельтом, Блэк и Дуглас, а также новичок, назначенный в 1956 году Эйзенхауэром, Уильям Бреннан-младший из Нью-Джерси. Прежде чем выдвинуть его кандидатуру, Эйзенхауэр не слишком тщательно изучил взгляды Бреннана – если бы изучил, то вряд ли бы предложил его кандидатуру. Как и многие консерваторы конца 1950-х годов, президент был одновременно ошеломлен и расстроен тем, что за этим последовало, поскольку в 1956 году суд начал отменять некоторые антикоммунистические законы и постановления, которые процветали во время «красной угозы». Наиболее четко он заявил о своём гражданском либертарианстве 17 июня 1957 года, который противники коммунизма назвали «Красным понедельником». Тогда и двумя неделями позже ряд решений усилил конституционные гарантии против самообвинения, узко истолковал антикоммунистический Закон Смита 1940 года, чтобы оградить от политических процессов, защитил людей от необходимости отвечать на вопросы (HUAC) о других, а также постановил, что некоторые обвиняемые имеют право знакомиться с отчетами информаторов, оплачиваемых ФБР. В результате этих решений правительство практически отказалось от попыток преследовать коммунистов по Закону Смита.[1049]1049
Ключевыми случаями были Jencks v. U.S., 353 U.S. 657 (1957); Watkins v. U.S., 354 U.S. 178 (1957); and Yates v. U.S., 355 U.S. 66 (1957). Об этих случаях см. Whitfield, Culture of the Cold War, 50–51; and Richard Fried, Nightmare in Red: The McCarthy Era in Perspective (New York, 1990), 184–86.
[Закрыть]
Гражданские либертарианцы приветствовали приговоры. И. Ф. Стоун сказал, что «они обещают новое рождение свободы. Они делают Первую поправку снова реальностью. Они отражают неуклонно растущее недоверие и отвращение общества к этому странному сборищу оппортунистов, клоунов, бывших коммунистов и бедных больных душ, которые за последние десять лет выставили Америку в глупом и даже зловещем свете».[1050]1050
I. F. Stone, The Haunted Fifties, 1953–1963 (Boston, 1963), 203 (June 24, 1957).
[Закрыть] Другие американцы, однако, были озадачены и расстроены этой тенденцией. Эйзенхауэр, отвечая на вопрос о некоторых делах на пресс-конференции, заметил: «Возможно, в их последней серии решений есть такие, которые каждый из нас понимает с большим трудом».[1051]1051
Bernard Schwartz, Super Chief: Earl Warren and His Supreme Court: Judicial Biography (New York, 1983), 250.
[Закрыть] Судья Том Кларк, беспокоясь о национальной безопасности, пожаловался, что суд, предоставив обвиняемым доступ к данным ФБР, устроил «римский праздник для рытья в конфиденциальной информации, а также в жизненно важных национальных секретах».[1052]1052
William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 101.
[Закрыть]
Правые американцы, которые уже были разгневаны решением по делу Брауна, особенно быстро ухватились за эти новые дела и напали на Суд. Общество Джона Берча, мобилизовавшись в 1958 году, направило значительные ресурсы на импичмент Уоррена и на ограничение полномочий Суда. Видные консервативные сенаторы возглавили аналогичную, более серьёзную атаку на Капитолийском холме, которая должна была ограничить юрисдикцию Суда в области лояльности и подрывной деятельности. Они использовали привычную тактику увязывания коммунизма и поддержки гражданских прав. По словам Истленда из Миссисипи, на Суд «оказывало влияние некое тайное, но очень мощное коммунистическое или прокоммунистическое влияние».[1053]1053
Walter Murphy, Congress and the Court: A Study in the Political Process (Chicago, 1962), 89.
[Закрыть]
Сторонники судебной сдержанности предлагали более умеренную критику в адрес Суда. Среди них были и некоторые из самих судей, в частности Феликс Франкфуртер, который помнил, как консервативная активность Суда в 1930-х годах привела к конституционному кризису. Судебная смелость, считал он, могла разжечь (и разжигала) нападки на Суд в 1950-е годы – на этот раз со стороны правых. К концу 1950-х годов Франкфуртер и Джон Маршалл Харлан, которого Эйзенхауэр назначил в 1955 году, открыто призывали Суд умерить то, что они считали чрезмерным судебным активизмом. Эдвард Корвин, заслуженный профессор Принстона, считающийся одним из самых авторитетных в стране специалистов по конституционной истории, зашел так далеко, что написал в New York Times: «Не может быть никаких сомнений в том, что… суд фактически впал в запой и сует свой нос в дела, выходящие за рамки его собственной компетенции, в результате чего… ему следует хорошенько потрепать вышеупомянутый нос… Страна нуждается в защите от агрессивных тенденций суда».[1054]1054
Там же, 161.
[Закрыть]
Благодаря усилиям Джонсона и других членов Сената Конгресс не стал ограничивать деятельность Суда. Но это было близко к тому: в августе 1958 года консервативная коалиция проиграла ключевое предложение об ограничении полномочий Суда с небольшим перевесом голосов – 49 против 41. Возможно, понимая, что рискует получить отпор, Суд и сам проявил осторожность в 1959 году. В деле Баренблатта в том году он встревожил гражданских либертарианцев, поддержав 5:4 обвинение Баренблатта, педагога, который ссылался на Первую поправку, отказываясь сотрудничать с HUAC, в неуважении к суду.[1055]1055
Barenblatt v. U.S., 360 U.S. 109 (1959).
[Закрыть] Когда в 1960-х годах Суд возобновил свой гражданско-либертарианский курс – в ретроспективе Баренблатт был аномальным – консервативные критики снова вспыхнули. Их гнев обнажил стойкий аспект американской мысли послевоенной эпохи: антикоммунистические настроения внутри страны оставались очень сильными.
В эти годы ничто не вызывало таких эмоций, как успешный запуск Советским Союзом 4 октября 1957 года Спутника, первого в мире орбитального спутника. Спутник был небольшим – около 184 фунтов и размером с пляжный мяч. Но он пронесся по орбите, делая «бип-бип-бип» со скоростью 18 000 миль в час и обращаясь вокруг земного шара каждые девяносто две минуты. Месяц спустя Советский Союз запустил Спутник II. Он весил около 1120 фунтов и нес научные приборы для изучения атмосферы и космического пространства. В нём даже разместилась собака Лайка, к телу которой были пристегнуты медицинские инструменты.[1056]1056
Robert Divine, The Sputnik Challenge (New York, 1993); David Patterson, «The Legacy of President Eisenhower’s Arms Control Policies», in Gregg Walker et al., eds., The Military-Industrial Complex (New York, 1992), 228–29.
[Закрыть]
Американцы отреагировали на эти драматические достижения с тревогой, близкой к панике. Казалось, что Советы намного опередили Соединенные Штаты в области ракетной техники. Вскоре они могли покорить космос, возможно, для создания опасных внеземных военных баз. Тем временем американские попытки догнать их казались смехотворными. 6 декабря испытание ракеты «Авангард», транслировавшееся по телевидению, привело к глубокому конфузу. Ракета поднялась на два фута от земли и разбилась. В прессе говорили о «Flopnik» и "Stay-putnik»[1057]1057
Шуточная игра слов от агнл. «flope» – провал, неудача; «to stay» – оставаться, задерживаться и нового для американцев русского слова «спутник». – Прим. переводчика.
[Закрыть]. Г. Меннен Уильямс, демократический губернатор штата Мичиган, высмеял американские усилия:
Уильямс, по крайней мере, предложил легкий подход. Другие критики, особенно демократы, обрушились на администрацию за неспособность идти в ногу с врагом. Сенатор Генри Джексон из Вашингтона говорил о «позоре и опасности». Сенатор Стюарт Саймингтон из Миссури добавил: «Если наша оборонная политика не будет оперативно изменена, Советы перейдут от превосходства к превосходству. Если это произойдет, наше положение станет невозможным».[1059]1059
William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 270.
[Закрыть]
Ранее заказанный доклад группы Консультативного совета по науке, представленный в начале ноября в Совет национальной безопасности, казалось, подтверждал эти критические замечания. В нём были представлены мысли целого ряда ветеранов (и партийных) антикоммунистического истеблишмента, включая Роберта Ловетта, Джона Макклоя и Пола Нитце (который в 1950 году создал NSC–68, призывавший к значительному увеличению расходов на оборону). Отчет Гейтера, как назывался документ, был якобы засекречен, но его содержание быстро просочилось. В нём рекомендовалось колоссальное увеличение военных расходов на 44 миллиарда долларов, которое должно было быть достигнуто за счет дефицита средств в течение следующих пяти лет.[1060]1060
Названа в честь её председателя Роуэна Гейтера, юриста и главы Фонда Форда. Отчеты о докладе см. John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982), 184; Paul Nitze, with Ann Smith and Steven Reardon, From Hiroshima to Glasnost: At the Center of Decision, a Memoir (New York, 1989), 169; and Alan Wolfe, America’s Impasse: The Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981), 120–21.
[Закрыть] В нём также содержалось требование ускорить разработку противорадиационных укрытий. Пресса восприняла доклад Гейтера как подтверждение уязвимости Америки и вины Эйзенхауэра.
Доклад Гейтера был лишь одним из целой серии выпадов «экспертов» по оборонным потребностям, которые были уверены, что Соединенные Штаты отстают от Советов. С начала 1958 года Фонд братьев Рокфеллеров выпустил серию критических материалов в том же духе.[1061]1061
Впоследствии они были собраны и опубликованы в 1961 году под названием Prospect for America.
[Закрыть] Некоторые из них исходили от плодовитого ума Генри Киссинджера, тридцатичетырехлетнего студента, изучавшего международные отношения. Его собственная книга «Ядерное оружие и внешняя политика», опубликованная в 1957 году, уже утверждала, что Соединенные Штаты нуждаются в гораздо более гибкой и дорогостоящей военной позиции. Эта книга стала большим хитом продаж.
Такие документы, как доклады Гейтера и Рокфеллера, сильно исказили современную картину террористического баланса. На самом деле, в то время – да и позже – не существовало такого понятия, как «ракетный разрыв», фраза, которой демократы и прочие бросались в адрес правительства США во время избирательных кампаний 1958 и 1960 годов. Запуски «Спутника» действительно продемонстрировали, что Советы имели преимущество в тяге – способности выводить спутники на орбиту. Но на самом деле Советы сильно отставали в производстве боеголовок и не развернули межконтинентальную баллистическую ракету (МБР) в годы правления Эйзенхауэра. В 1957 году Соединенные Штаты имели огромное преимущество над Советским Союзом в области разработки военных ракет и ядерного оружия, и они увеличили его во время второго срока Эйзенхауэра. В случае нападения России – что в сложившихся обстоятельствах было бы самоубийством для Кремля – Соединенные Штаты могли разрушить военную и промышленную мощь Советского Союза.[1062]1062
John Blum, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 15.
[Закрыть]
Кроме того, у Эйзенхауэра были веские основания быть уверенным в американском ядерном превосходстве. С 1956 года он пользовался экстраординарными разведданными, собранными самолетами U–2, которые представляли собой сверхзвуковые самолеты-разведчики, предназначенные для полетов на высоте до 80 000 футов (15 миль) и оснащенные удивительно мощными камерами. Фотографии могли запечатлеть газетные заголовки на высоте десяти миль. В 1956–57 годах данные, полученные в результате полетов U–2, неопровержимо доказали, что Советы сильно отстали в разработке МБР. Снимки позволяли последовательно изложить, что делают Советы, и тем самым предупредить Соединенные Штаты о подготовке Москвы к нападению, если таковая имела место.
Президент, уверенный в своей военной компетентности, внимательно изучил свидетельства U–2, поскольку очень гордился своим вниманием к американской безопасности, которую считал гораздо более важной, чем освоение космоса. По его словам, гораздо лучше иметь «одну хорошую ракету Redstone с ядерной боеголовкой, чем ракету, способную поразить Луну. У нас нет врагов на Луне». Не поддаваясь панике из-за Спутника, он настаивал на соблюдении доктрины «достаточности»: в отношениях с ядерными державами Соединенные Штаты должны поддерживать достаточную военную мощь, чтобы выдержать иностранное нападение, с ядерным оружием в руках для сокрушительной контратаки, но не вооружаться бесконечно. «Сколько раз, – нетерпеливо спрашивал он в 1958 году, – вы можете убить одного и того же человека?»[1063]1063
Gaddis, Strategies of Containment, 187–88; O’Neill, American High, 273–75.
[Закрыть] Отвергнув фискальную экстравагантность доклада Гейтера, Эйзенхауэр продолжал настаивать на сдерживании расходов. В ноябре он сказал своему кабинету (который нуждался в бесконечных заверениях): «Послушайте, я хотел бы узнать, что находится на другой стороне Луны, но я не буду платить за то, чтобы узнать это в этом году».[1064]1064
Oakley, God’s Country, 346; Ambrose, Eisenhower, 453–54.
[Закрыть] Под давлением общественности Эйзенхауэр все же немного прогнулся. В 1958 году он поддержал создание Национального агентства по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА), гражданской бюрократии, которая была создана для координации разработки ракет и освоения космоса в будущем.[1065]1065
Ambrose, Eisenhower, 463.
[Закрыть] Он также рекомендовал оказывать федеральную помощь в продвижении американских знаний в области науки и иностранных языков. Результатом, одобренным Конгрессом в сентябре 1958 года, стал Закон о национальном оборонном образовании (NDEA). Это был исторический разрыв с практикой двадцатого века, когда расходы на образование возлагались в основном на штаты и местные органы власти. Однако, как следует из названия, NDEA был принят как оборонная мера, а не как одобрение более широкого принципа федеральной помощи школам и университетам. Лица, получившие деньги по этому закону, должны были подписать положение, подтверждающее лояльность Соединенным Штатам, и поклясться, что они никогда не занимались подрывной деятельностью.[1066]1066
Alexander, Holding the Line, 131–32; Oakley, God’s Country, 346–47, 352.
[Закрыть]
Но в остальном Эйзенхауэр придерживался своего курса. В самом деле, у него возникла фундаментальная проблема: если он подробно расскажет о характере превосходства Америки в ракетах и ядерном оружии, пытаясь таким образом ослабить политическое давление внутри страны, ему придётся раскрыть, что Соединенные Штаты обладают суперразведывательными самолетами. Такое раскрытие, по его мнению, слишком многое выдало бы американской разведке. (Позже выяснилось, что Айку не стоило сильно беспокоиться по этому поводу: Советы знали о полетах в 1956 году, но не имели возможности сбивать их до этого момента). Полное раскрытие информации, понял Эйзенхауэр, равносильно признанию в шпионаже на высоком уровне. Хуже того, это публично поставило бы Хрущева в неловкое положение, подтолкнув его к увеличению расходов на оборону СССР. Поэтому президент рассказал не все. В частном порядке он успокаивал тех, кто был в курсе. Публично он пытался убедить нервничающее население (перед лицом яростных нападок партийцев), что он, военный эксперт, знает, что делает.
Как главнокомандующий Эйзенхауэр заслуживает в основном хороших оценок за то, как он справился с проблемой Спутника (и с оборонной политикой в целом во время своего второго срока). Сосредоточившись на разработке ракет, Эйзенхауэр обеспечил значительный рост воздушного и ядерного потенциала Америки по сравнению с Советским Союзом. Делая это незаметно, он, возможно, развеял советские опасения, тем самым не позволив Советам ускорить разработку собственных ракет.[1067]1067
См. Michael Beschloss, The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963 (New York, 1991), 25–26. Бешлосс противопоставляет хладнокровное командование Эйзенхауэра и хвастливое поведение Кеннеди в 1961–62 годах – поведение, которое разозлило Хрущева и помогло разжечь Кубинский ракетный кризис 1962 года.
[Закрыть] Отказавшись паниковать перед лицом Спутника и внутренней критики, он сохранил лимит расходов на оборону.[1068]1068
Gaddis, Strategies of Containment, 164.
[Закрыть]
Однако в то время Спутник, вероятно, нанес ущерб политическому положению Эйзенхауэра. Запоздалые успехи американских ракет – 31 января 1958 года с мыса Канаверал Соединенные Штаты запустили свой первый спутник – не слишком успокоили сомневающихся американцев. Спутник, выведенный ракетой-носителем «Юпитер-С», весил всего тридцать один фунт. В октябре 1959 года Советский Союз высадил на Луну зонд и прислал фотографии тёмной стороны лунной поверхности. (В апреле 1961 года он вывел на орбиту первого человека, Юрия Гагарина.) Соединенные Штаты явно отставали в подобных усилиях, когда он покинул свой пост в январе 1961 года. Только 20 февраля 1962 года подполковник Джон Гленн стал первым американцем, побывавшим на орбите Земли.
Кризис со спутником, прежде всего, продемонстрировал непреходящую силу страхов холодной войны в конце 1950-х годов. Хотя Эйзенхауэр сделал все возможное, чтобы успокоить людей по поводу американской готовности, ему это удалось лишь наполовину. И это имело политическое значение. Американцы, возлагавшие большие надежды на свою способность «делать», любили думать, что они первые и лучшие в области научно-технических инноваций. Если они отставали, значит, кто-то оплошал. Отражая эти взгляды, такие разные по своей политике современники, как Честер Боулз, Дин Раск, лидер АФЛ Джордж Мени и Киссинджер, публично выражали сожаление по поводу отсутствия, по их словам, «национальной цели». (Что это такое, они затруднялись сказать, но очевидно, что обеспечить её должен был президент). Джордж Кеннан в 1959 году жаловался, что Соединенным Штатам необходимо большее «чувство национальной цели», если они надеются превзойти Советский Союз в борьбе за мировое лидерство. Генерал Максвелл Тейлор, начальник штаба армии в 1958–59 годах, требовал более гибкой военной позиции в книге «Неопределенная труба», которую он опубликовал в 1960 году. Комиссия по национальным целям, созданная самим Эйзенхауэром, предупредила его в 1960 году, что «нация находится в серьёзной опасности» и «ей угрожают правители одной трети человечества». Раздосадованный, президент опубликовал доклад «Цели для американцев» только после выборов 1960 года. Но утверждения о том, что нация страдает от «ракетного разрыва», тем не менее звучали на протяжении всей предвыборной кампании.[1069]1069
Цитаты взяты из Siegel, Troubled Journey, 116 (Kennan), and Oakley, God’s Country, 414.
[Закрыть] Когда в 1961 году к власти пришло новое поколение, оно с усердием ускорило гонку вооружений.
И хотя Эйзенхауэр пытался умерить беспокойство по поводу Спутника и расходов на оборону, в остальном он проводил политику, которая поддерживала и в некоторых отношениях обостряла холодную войну во время его второго срока. В своей ближневосточной политике, использовании ЦРУ и, прежде всего, в отношениях с Кубой и Вьетнамом, ему удалось (при провокационной помощи Хрущева) оставить необычайно напряженную ситуацию в мире своим преемникам. Его внимание к проблемам Ближнего Востока усилилось в начале 1958 года после кровавого переворота, свергнувшего королевскую семью в Ираке. Близлежащие страны, включая Иорданию, Саудовскую Аравию и Ливан, стали беспокоиться, что регион может охватить национализм в стиле Насера. Эйзенхауэр охотно прислушался к их опасениям, поскольку его беспокоили советские шаги в этом регионе, а также потому, что он был полон решимости защитить западные нефтяные интересы. Он также приветствовал возможность предпринять решительные действия.
Все эти опасения привели его к решению – единственный раз за время восьмилетнего президентства – отправить американские войска в то, что может стать боевыми действиями за рубежом. 15 июля 1958 года морские пехотинцы высадились на пляжи Ливана. Двумя днями позже, что, очевидно, было скоординировано, британские десантники высадились в Иордании. К счастью для всех заинтересованных сторон, боевые действия оказались ненужными, и к концу октября морская пехота была выведена. Вторжение ничего не дало, поскольку Ливан не столкнулся с реальной угрозой. Стремясь продемонстрировать решимость Соединенных Штатов, Эйзенхауэр прибег к такой форме дипломатии, которая не сделала чести ни нации, ни его президентству.[1070]1070
Ambrose, Eisenhower, 465–70.
[Закрыть]
Аналогичной критике можно подвергнуть и его постоянную опору на ЦРУ. Во время своего второго срока он предоставил ему ещё большую свободу действий, чем раньше, когда оно пособничало переворотам в Иране и Гватемале. В 1958 году ЦРУ безуспешно пыталось свергнуть правительство Индонезии, а в 1959 году помогло установить прозападное правительство в Лаосе. Эйзенхауэр знал о таких попытках и одобрял их. Чего он, по-видимому, не знал, но чему способствовала его некритичная поддержка агентства, так это того, что оперативники ЦРУ также вынашивали планы убийства конголезского лидера Патриса Лумумбы и нового главы Кубы в 1959 году Фиделя Кастро.[1071]1071
Gaddis, Strategies of Containment, 159; Arthur Schlesinger, Jr., «The Ike Age Revisited», Reviews in American History, 4 (March 1983), 1–11.
[Закрыть] ЦРУ превращалось в слона-изгоя.
В отношениях с Хрущевым после 1957 года Эйзенхауэр время от времени пытался наладить более дружественные отношения. Вряд ли это происходило потому, что он доверял Советам или считал, что примирение может привести к разрядке. Скорее, он становился все более уверенным, отчасти благодаря полетам U–2, что американское военное превосходство делает переговоры все более безопасным и желательным вариантом. В 1958 году Даллес, которого многие считают окончательным сторонником жесткой линии, добавил свой вес к такому подходу, призвав к сокращению расходов на оборону. «В области военного потенциала, – советовал Даллес, – достаточно».[1072]1072
Ambrose, Eisenhower, 457–61.
[Закрыть]
Эйзенхауэр и Даллес особенно настаивали на советско-американском запрете на ядерные испытания в атмосфере. Их поддержка таких усилий отчасти опиралась на советы ученых, которые к 1958 году стали более уверенными в своей способности отличить далёкое ядерное испытание от сейсмического события. По их мнению, возможно, больше нет необходимости требовать частых проверок русских объектов на месте – требование, которое в прошлом пугало крайне скрытное советское руководство и помогало затормозить усилия по контролю над испытаниями. Руководители администрации также все больше беспокоились по поводу доказательств, связывающих атмосферные испытания с радиоактивными выпадениями на большие расстояния. Не желая рисковать, Соединенные Штаты провели ещё одну полную серию испытаний в октябре 1958 года, а затем, будучи уверенными в американском превосходстве, прекратили атмосферные испытания 31 октября. Через несколько дней Советский Союз (который провел свою серию испытаний в октябре) тоже прекратил их. Хотя обе стороны продолжали создавать бомбы, шансы на заключение какого-либо ядерного соглашения казались более многообещающими, чем когда-либо в истории холодной войны.[1073]1073
Там же, 471–79; O’Neill, American High, 232–39; Robert Divine, Eisenhower and the Cold War (New York, 1981), 127–31.
[Закрыть]
Так и случилось, обе стороны прекратили атмосферные испытания на следующие три года.[1074]1074
Или говорили, что говорили; надзора и наблюдения почти не существовало.
[Закрыть] Однако Эйзенхауэр потерпел неудачу в своём стремлении достичь соглашения и возглавил советско-американские отношения, которые сильно ухудшились к лету 1960 года. Это произошло в основном по вине Хрущева, который оказался непостоянным, конфронтационным, а иногда и грандиозным противником. В ноябре 1958 года советский лидер резко обострил напряженность в связи с Берлином, который оставался изолированным в рамках государства-сателлита коммунистической Восточной Германии. Если американские войска не покинут Западный Берлин к 27 мая 1959 года, предупредил Хрущев, Советский Союз подпишет договор с Восточной Германией, тем самым дав восточным немцам зелёный свет на отказ американским войскам в наземном доступе в Берлин. У Соединенных Штатов, не признавших Восточную Германию, не останется другого выхода, кроме как стрелять в город.
Первые месяцы 1959 года были трудными для выработки внешней политики в администрации Эйзенхауэра, поскольку Даллес находился в больнице с раком (он умер 24 мая). Однако Эйзенхауэр взял бразды правления в свои руки и дал понять, что Соединенные Штаты будут поддерживать Западный Берлин. Но он постарался не ставить Хрущева в неловкое положение, публично называя его блефом. Вместо этого он решил продолжать говорить о Берлине и о запрете на испытания. Когда критики потребовали от него увеличить расходы на оборону, чтобы подготовиться к кризису в Берлине, он рассердился и обвинил в этой шумихе эгоистические интересы. «Меня ужасно достали лоббисты из военного ведомства», – сказал он лидерам республиканцев. «Начинаешь понимать, что это не совсем оборона страны, а лишь дополнительные деньги для тех, кто и так жирный кот».[1075]1075
Ambrose, Eisenhower, 482.
[Закрыть] Терпение Эйзенхауэра оправдалось, по крайней мере временно. Крайний срок заключения договора между Восточной Германией и Советским Союзом прошел без договоров, инцидентов и американских уступок. Хрущев ещё не раз поднимал этот вопрос, а в 1961 году возвел Берлинскую стену. Но на данный момент он отказался от своих требований. Переговоры даже привели к соглашению о том, что Хрущев и Эйзенхауэр обменяются визитами. В сентябре 1959 года Хрущев приехал в Соединенные Штаты с вихревым турне. Как всегда, он призывал к советско-американской дружбе, но при этом хвастался: «Мы вас похороним». В конце своего визита он провел три дня с Эйзенхауэром в Кэмп-Дэвиде, президентской резиденции в Мэриленде. Там он договорился о встрече на высшем уровне в Париже в мае 1960 года с Эйзенхауэром и лидерами Франции и Великобритании.
«Дух Кэмп-Дэвида» напомнил людям о «духе Женевы» и способствовал появлению большого количества журналистских разговоров о «мирном сосуществовании».
Так продолжалось до 1 мая 1960 года, когда разведывательный самолет U–2 пилота Фрэнсиса Гэри Пауэрса, летевший из Пакистана в Норвегию, был сбит советским ракетным огнём под Свердловском, в 1300 милях от русских границ. ЦРУ, которое отвечало за полеты, снабдило Пауэрса иглой со смертельным ядом кураре, чтобы он мог покончить с собой до того, как его схватят. Но Пауэрс спасся и выжил. Его самолет был найден, а сам он был схвачен и допрошен. Это произошло за шестнадцать дней до открытия конференции на высшем уровне в Париже.
Инцидент с U–2, как его называли, не обязательно должен был торпедировать конференцию. Хрущев, хотя и был разгневан и смущен полетами U–2, мог сразу же объявить, что Пауэрс захвачен, и тогда Эйзенхауэр мог бы ответить, что чрезмерная советская секретность сделала полеты необходимыми. Тогда он мог бы отменить их, по крайней мере на время. Однако Хрущев решил показать всему миру (возможно, в первую очередь китайцам, отношения с которыми стали опасными), что он жесткий. Поэтому он объявил лишь о том, что на советской территории был сбит американский самолет, ничего не сказав ни об U–2, ни о пилоте. Он надеялся, что Соединенные Штаты раскрутят целую сеть лжи, и тогда Советский Союз сможет унизить Эйзенхауэра и одержать большую пропагандистскую победу.
Уловка сработала. Американские официальные лица подтвердили лишь, что пропал самолет-разведчик погоды. Затем 7 мая Хрущев расставил ловушку, объявив, что Пауэрс схвачен, признался в содеянном и что самолет находится у русских чиновников, а также фотооборудование, доказывающее, что Пауэрс шпионил. Пауэрс, злорадствовал Хрущев, был вооружен бесшумным пистолетом. «Если этот пистолет предназначался для защиты от диких животных… тогда зачем глушитель? Чтобы вышибать людям мозги! Люди, которые снабдили его бесшумным пистолетом, молятся в церкви и называют нас безбожными атеистами!» Пауэрс также имел при себе двое золотых часов и семь женских золотых колец. «Как он мог использовать все это в верхних слоях атмосферы? Возможно, он должен был лететь ещё выше, на Марс, и намеревался соблазнить марсианских дам».[1076]1076
Thomas Ross and David Wise, The U–2 Affair (New York, 1962), 98; Newsweek, May 16, 1960, p. 28; Michael Beschloss, Mayday: Eisenhower, Khrushchev, and the U–2 Affair (New York, 1986).
[Закрыть]
Эйзенхауэр мог бы тогда промолчать. Но его смущали слухи о том, что миссия была проведена без его разрешения, и он решил разобраться в этих слухах. На пресс-конференции 11 мая он заявил, что знает обо всём важном, что происходит в его администрации. Полет был необходим, добавил он, потому что «никто не хочет повторения Перл-Харбора». Чтобы предотвратить такое нападение, Соединенные Штаты должны были защитить себя и «свободный мир» с помощью шпионажа. Шпионская деятельность такого рода, заключил он, была «отвратительной, но жизненно важной необходимостью».[1077]1077
Oakley, God’s Country, 388–91.
[Закрыть]
После этого Эйзенхауэр отправился в Париж с намерением провести саммит. Хрущев, однако, не был настроен решать такие вопросы, как Берлин, вероятно, потому, что сторонники жесткой линии у себя дома боролись с идеей компромисса. В первый день конференции он поднялся с красным лицом и гневом, чтобы потребовать от Эйзенхауэра осудить полеты U–2, отказаться от них в будущем и наказать виновных. Он также отозвал своё приглашение Эйзенхауэру посетить Советский Союз. Эйзенхауэр был разгневан, но сохранил самообладание. Он заявил, что полеты не будут возобновлены. Но он отказался выполнить другие требования Хрущева. Когда советский лидер вышел из комнаты, стало ясно, что саммит закончился, не успев начаться.
